Потерянный

— К следующей неделе можем приступить к гипнозу, — сообщил Уинсли. — И что же меня ждёт? — вскинул бровь Эдмунд. — Вам может стать хуже, — бесстрастно ответил мужчина, будто говорил о совершенно обыденной вещи. — Что? — нахмурился брюнет. — Вам нужно вспомнить, почему вы снова возвращаетесь в тот день. Без этого срывы будут повторяться. — Но вы же сами сказали — мне станет хуже! — резко бросил Эдмунд. — Я сказал может, — спокойно возразил Уинсли. — Вы имеете полное право отказаться от моих методов, Эдмунд. — Вы знаете, что у меня нет выбора, — выдохнул тот, опустив плечи. — Выбор всегда есть. Просто иной путь будет не менее болезненным, — тихо сказал Уинсли. Эдмунд взглянул на него с подозрением. — Вам придётся вернуться в то место, Эдмунд, — добавил врач. — Нет, — покачал головой брюнет. — Ни за что. — Тогда — гипноз. Но в обоих случаях вы окажетесь в том дне, — вздохнул Уинсли. — Каковы последствия? И как это вообще будет происходить? — спросил Эдмунд, сбитый с толку. — Я введу вас в гипноз прямо здесь. Буду задавать вопросы. Когда очнётесь — ничего не вспомните. Сознание снова скроет от вас яркие подробности, а я, возможно, получу ответы, в чём корень вашего недуга. Но есть риск: могут вернуться ночные кошмары... и, возможно, повторный срыв, если хоть что-то напомнит вам об этом. Поэтому вам нельзя возвращаться в Лондон до весны. Я должен наблюдать за вами, быть рядом — чтобы вы не попытались снова забыться в прежнем образе жизни, который лишь отвлекал вас от настоящих чувств. — А если не делать ничего? Ни гипноза, ни поездки? — Всё будет как раньше, — спокойно ответил мужчина. — Вы будете жить с этим. Оно будет копиться, как снежный ком... или, может, вы справитесь самостоятельно. Я не знаю, Эдмунд. — Я не справился сам, — тихо, почти беззвучно выдохнул он, слегка приподняв рукав, показывая шрамы. — Если вы поедете туда, воспоминания нахлынут... но вы будете в сознании. Я буду рядом. И Каспиан — тоже, — сказал Уинсли. — Нет, — резко отрезал Эдмунд. — Каспиана не будет рядом. — Почему? Его поддержка может быть очень важна... — Никто из близких не должен знать подробностей, — покачал головой парень. — Разве не для этого мы туда и поедем? — Значит, вы согласны поехать? — уточнил Уинсли. — Я просто хочу, чтобы это наконец закончилось, — признался Эдмунд. — Хорошо. Тогда я всё организую. Скажу Каспиану через два дня — мне нужно время на подготовку. До этого сеансов не будет. Отдыхайте, Эдмунд. Эдмунд кивнул, пожал мужчине руку и молча вышел из кабинета. Вечером к Уинсли приехал гость из Лондона. Он направлялся в Кармартен, но по дороге решил навестить старого друга. Мистер Роббинс выглядел интеллигентно: аккуратная борода, круглая оправа очков, сдержанные манеры. Он познакомился с Уинсли в Вене, когда изучал архитектуру. Тогда они условились встретиться когда-нибудь в Англии, но увиделись лишь сейчас, за ужином. Вечер прошёл за беседой — мужчины почти не умолкали, узнавая, чем каждый жил все эти годы. — Ужасная война, — сокрушался Роббинс, когда все уже сидели в гостиной, раскладывая карты. — Люди теряют дома, работу, родных. А что нацисты творят с евреями — уму непостижимо! — Я слышал, — печально покачал головой Уинсли. — Бренди? — он протянул бутылку. — У меня с этим проблемы, — отказался Эдмунд. — В пансионе были выжившие дети. Они выглядели... совершенно опустошёнными, — тихо добавил он. «Особенно Иммануэль», — отметил про себя Каспиан. Он не хотел ревновать, не хотел помнить, но пока не мог забыть того взгляда Эдмунда — и его неподдельный интерес к тому мальчику. Каспиан тоже отказался от бокала. — Немцы... — хмыкнул Уинсли, наливая себе и Роббинсу. — Не все они поддерживают этот ужас, — возразил Роббинс. — Я знал женщину в Берлине. Немка. Всегда была против режима. Эти подонки казнили её в сорок третьем. — Это ужасно, Роб, — Уинсли похлопал друга по плечу. — Как её звали? — Эльфрида, — ответил Роббинс. — Её брат — известный писатель. Его изгнали из страны ещё после Первой мировой. — Эльфрида Шольц? — нахмурился Каспиан, роняя карты. — Это же сестра Ремарка, не так ли? — подключился Эдмунд. — Совершенно верно, — кивнул Роббинс. — Откуда ты знаешь? Он рассказывал тебе о ней? — удивлённо повернулся Каспиан к Эдмунду. — Нет, я наводил справки в Лондоне, — пожал плечами Эдмунд. — Хотя признаюсь — ни одной его книги пока не читал. — У меня в кабинете есть одна, могу одолжить, — предложил Уинсли. — У Каспиана тоже есть. Я пытался её прочесть, но... — Эдмунд запнулся, вдруг поняв, что проговорился. — Но? — уточнил Роббинс. — Я... — Эдмунд замер, не зная, что сказать. Он бросил взгляд на Каспиана — взгляд, полный страха. В глазах Каспиана отражался тот же страх. — Отвлёкся, — выдавил Эдмунд. И сам понял, что только что сдался. — И что же тебя так отвлекло? — спросил Каспиан, голос его дрогнул. — Может, сыграем в кости? — попытался сменить тему Эдмунд. — Что тебя отвлекло, Эд? — повторил Каспиан уже увереннее, с вызовом. Эдмунд молча выдохнул и опустил взгляд. И всё стало ясно. Сердце Каспиана тяжело стукнуло, будто упало вниз. — Хватит карт на сегодня. Я устал, — коротко сказал он и вышел из гостиной. Роббинс и Уинсли молча переглянулись, затем взглянули на поникшего Эдмунда. — Извините, — прошептал тот и тоже покинул комнату. — Молодёжь... — покачал головой Уинсли, задумчиво глядя на дверь. — Такие впечатлительные, — хмыкнул Роббинс, допивая бренди. Каспиан уже собирался бросить листки в камин, когда в комнату вошёл Эдмунд. — Не делай этого. Я ведь уже всё прочитал, Кас, — выдохнул он, закрывая за собой дверь. Он подошёл к Каспиану, сидящему у огня, и обнял его со спины, нависая над его плечом. Щекой прижался к его уху. — Они не предназначались тебе, Эд, — тихо сказал Каспиан, не оборачиваясь. — Я знаю. Поэтому и не признался сразу, — Эдмунд прикрыл глаза. — Мне стыдно. — Это тебе стыдно? — усмехнулся Каспиан. — Знал бы ты, как стыдно мне сейчас. Я ужасно смущён. — Я не хотел врываться в твою душу вот так, Каспиан. Но... увидев своё имя, я не смог остановиться. Прости меня, — голос Эдмунда дрогнул. — Уже не важно, — тихо выдохнул Каспиан, обняв его за плечо свободной рукой. Эдмунд сильнее прижался к его спине. — Иммануил, значит. Я даже не знал его имени, пока не прочитал твоё письмо, — хмыкнул Эдмунд. — Вот чёрт, — слабо улыбнулся Каспиан. — Не часто слышу, как ты ругаешься, — с усмешкой заметил Эдмунд. — Теперь я знаю о тебе гораздо больше, Каспиан Десятый. Но тебе не за что стыдиться. Ты прекрасен. И твои чувства тоже. — Раз ты теперь всё знаешь, почему не даёшь мне сжечь письмо? — Оно дошло до адресата, — хитро улыбнулся Эдмунд, разрывая объятия. — Теперь оно моё. Мне решать, что с ним делать. — И что же ты будешь делать? — с полуулыбкой спросил Каспиан. — Сохраню. Пока что, — ответил Эдмунд, аккуратно забирая листки из руки Каспиана. Королю моего сердца Каспиану X, Для меня ты уже давно не принц, ты – король, Каспиан. Пусть тебе не суждено объединить Нарнию и Тельмар вместе со Сьюзен, но ты бы это сделал со мной, любовь моя. Мы бы объединили королевства, наши народы бы жили в мире и могли бы передвигаться свободно по землям Нарнии и Тельмара. Питер был бы всё еще Верховным королем, а мы с тобой останавливали бы войны, путешествуя по миру вместе, помогали бы тем, кто попал в беду, обучали бы детей и взрослых грамоте, рассеивали бы злые чары и в конце концов, наслаждались бы друг другом. Но мы не короли стран в волшебном мире. Я — простой англичанин Эдмунд Певенси, восемнадцати лет от роду, признаюсь, что испытываю магическое притяжение к тебе. Я уверен, что это можно назвать любовью. То, что между нами происходит не менее волшебно, чем мир наших детских грез. Я понимаю, что ты смущен тем, что я узнал сокровенные вещи из твоего письма. Будет справедливо, если я откроюсь тебе. В пансионе я был очарован тобой, когда ты так легко простил меня за те слова, я был безумно благодарен за помощь в душевой, был горд за тебя, когда тебе удавалось давать отпор Питеру. Я тоже не был влюблен в тебя в начале, но все началось позже, наверное, я не уверен. Понятия не имею, когда я полюбил тебя, но осознал я это в полной мере лишь после встречи с Паулем в поезде. Знаешь, я думал, что мои чувства к тому еврейскому мальчику порочны и противоестественны и запретил себе думать о нем или о ком бы то ни было. Позже я решил, что всё в порядке и я не взгляну больше ни на одного мужчину в мире, пока не появился ты, Каспиан. Я снова был очарован тобой, но уже иначе, было в моих чувствах что-то более глубокое и сильное. Я смирился с мыслью, что никогда не получу от тебя взаимности и мне было достаточно того, что ты есть в моей жизни. Когда я прочитал твое письмо, я был в замешательстве и безмерно счастлив, но я не думал что могу быть таким же счастливым как сейчас, потому что продолжал сомневаться в себе и в твоих чувствах. Если бы ты не признался мне, то продолжил бы сомневаться и делать глупые и робкие попытки узнать о твоих чувствах, но ушло бы уйма времени прежде чем я сам бы признался тебе. Я люблю тебя, Каспиан. Мне всегда тебя недоставало. Я люблю тебя в тысячу раз и навечно. Пусть я такой какой есть, но я приложу все усилия, чтобы быть лучше для тебя и не причинять тебе и другим боли и страданий. Я сам перестану страдать, потому что сейчас это намного легче благодаря тебе, мой ангел, что был рядом когда мне это было нужно. Я не смогу говорить тебе таких красивых слов и использовать подобные обороты в повседневной речи, называть тебя моим ангелом и любовью, кроме этого письма, потому что это смущает меня, я не привык, да и нам следует быть осторожными, но я надеюсь, ты поймешь меня и примешь это. Но как бы там ни было, знай, что я чувствую и думаю. Я безмерно счастлив с тобой и я, наконец-то вижу свое будущее. Я больше не настолько потерян, у меня есть ты – мой лучик света, что светит ярче всех, помимо моей семьи. Ты – часть моей семьи и часть меня. Я буду любить тебя, что бы не происходило дальше.

Искренне твой, Эдмунд.

Эдмунд аккуратно свернул лист бумаги, который стащил с рабочего стола Каспиана. Похоже, тот предназначался для судебной речи. Он положил письмо у подушки, пока Каспиан спал, и вышел умыться. Когда Эдмунд вернулся из ванной, Каспиан уже держал письмо в руках и читал. — Не задерживайся, завтрак скоро, — усмехнулся Эдмунд и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты. — Был рад познакомиться, джентльмены, — пожал Роббинс руки Каспиану и Эдмунду. — Взаимно, сэр, — кивнул Эдмунд. — Заходите как-нибудь в контору, если будете в Лондоне, — сказал Каспиан, крепко пожимая руку гостю. — Удачи в пути, друг, — приобнял Роббинса Уинсли. Машина укатила, скрываясь за поворотом. — Знаешь, что сказал мне Уинсли? — с напряжением в голосе обратился Каспиан к Эдмунду. — Что мы едем в пансион? — предположил Эдмунд, усаживаясь в кресло в комнате Каспиана. — Что я не могу быть там с тобой! — выпалил Каспиан с упрёком. — Кас, это ведь сеанс. Ты и раньше не присутствовал на них, — мягко ответил Эдмунд. — Но ты снова окажешься в том месте, Эд. Позволь мне быть рядом, — Каспиан опустился на колени перед ним. — Прошу. Эдмунд наклонился, осторожно провёл пальцами по его щеке. — Мне нужно пройти через это самому, Кас. Не проси меня, — тихо сказал он и поцеловал его в губы. — Утром ты пишешь мне письмо, от которого у меня подкашиваются ноги и весь день я чувствую себя самым счастливым человеком в мире. А теперь говоришь, что не могу быть с тобой. Я не понимаю, Эд, — в голосе Каспиана слышалась боль. — Это не из-за недоверия, не потому что ты мне безразличен. Но если я не сделаю этого один, то не смогу быть честен с Уинсли. А если я не честен с ним, то и сам себе не помогу. Есть вещи, которые слишком тяжело говорить тем, кого любишь. — Я понимаю, что тебе трудно, Эд, но... — Мне придётся вспоминать всё. Говорить об этом вслух. А тебе — жить с этим знанием. Понимаешь? — Эдмунд говорил спокойно, но твёрдо. — Я готов, — уверенно сказал Каспиан. — Нет, Кас. Никто к такому не готов. Ты не представляешь, что это такое. Я не хочу, чтобы ты вспоминал об этом каждый раз, глядя на меня. Я хочу, чтобы ты видел меня, а не мои шрамы. Именно поэтому мы сейчас здесь. — Я не буду вспоминать, — возразил Каспиан. — А я буду, — отрезал Эдмунд. Он замолчал. Каспиан смотрел на него, сжав губы. — Я буду помнить, если ты узнаешь. А я не хочу, чтобы ты снова стал тем, кто вытаскивает меня из бездны. Я хочу быть с тобой, потому что люблю, не потому что нуждаюсь в спасении. Я хочу, чтобы ты полагался на меня так же, как я на тебя. Чтобы наши отношения были равными. — А сейчас они не равные? — слабо усмехнулся Каспиан. — Сейчас ты всё ещё пытаешься меня спасти, — ответил Эдмунд. — А разве не это делает любовь? Помогать, когда тяжело? Каспиан взял его за руки. — Возможно, ты прав. Но с этим я должен справиться сам. Я должен вытащить себя сам, даже если ты этого не понимаешь, — сказал Эдмунд. — Я много думал. Понимаю, почему Уинсли хочет, чтобы я вернулся в пансион. Там всё началось. Я больше не могу убегать. И мне не станет легче, даже если эта женщина умрёт. Он горько усмехнулся. — Она останется здесь, — он коснулся виска. — И что бы ты ни делал, ты туда не доберёшься. Только я могу. — Хорошо, — прошептал Каспиан и поцеловал его. — Я поеду с вами в пансион. Но на сеансе не буду. Обещаю. — Тогда давай соберём вещи и немного отдохнём, — кивнул Эдмунд. — Закройте глаза, Эдмунд — приказал Уинсли, когда они только зашли в кабинет искусств. Эдмунд послушался. — Вы смотрелись в зеркало в тот день, когда всё случилось? — спросил доктор. — Что? – нахмурился парень — Я не помню — неуверенно ответил он. — Вы должны вспомнить — уверенно сказал мужчина — Вспомните и скажите мне, кого вы видите. Эдмунд попытался вспомнить утро, он, как и все воспитанники, умывался и чистил зубы каждый день, но как можно вспомнить то, как он смотрелся в зеркало несколько лет назад? — Не помню — покачал головой парень. — Хорошо, тогда вспомните себя до этого случая, но в том же возрасте — сказал Уинсли — Опишите себя, свою внешность, черты характера, ваши интересы, ваши качества. С этой задачей было легче справиться. — Мне только осенью исполнилось четырнадцать, голос еще высокий, ребяческий — начал вспоминать Эдмунд с всё еще закрытыми глазами — Я, как и все, в школьной форме — время словно повернулось вспять, перед глазами начали всплывать картинки из прошлого — Я часто улыбаюсь, дразнюсь с другими ребятами, провожу много времени с семьей, общаюсь с Каспианом, делаю дурацкие намеки на счет их с Сьюзи отношений, много общаюсь с Люси и говорю с ней о нашем сказочном мире, который придумал отец, беспокоюсь за родителей... — Продолжайте – тише сказал Уинсли. — Я часто играю в шахматы, читаю книги, мне нравится учиться. Я вспомнил, как вижу себя в зеркале, но не в тот день, не помню в какой. Я худощавый, маленького роста, ненамного больше Люси, хотя мои одноклассники выглядят взрослее. Я такой ребенок – усмехнулся Эдмунд — Чистый, невинный, глуповатый. Кожа всё еще нежная и мягкая, еще не огрубевшая, чуть светлее, чем сейчас, хоть я и подзагорел на каникулах на ферме. — О чем вы мечтаете? — Об окончании войны, хочу увидеть родителей. — Что вы планируете после окончания пансиона? — Если война закончится, то я пойду в университет, в котором учился отец. Хочу изучать языки и стать английским послом. — Где вы хотите быть послом? — Я об этом не задумываюсь. — А если война не закончится? — Пройду медицинские курсы, как мама и уйду добровольцем. — Как же ваша семья? — Они поймут меня и поддержат. — А если нет? — Они меня точно поддержат, я так думаю. — Хорошо – одобрительно кивнул Уинсли, хоть Эдмунд этого и не видел, затем подошел к нему ближе и положил руку на его плечо. — Эдмунд, я должен предупредить... — Я понимаю – прервал мужчину брюнет – Если это необходимо, я готов. — Что бы ни было дальше, помните, что я здесь и вы не одни — легонько сжал он его плечо. — Я уважал её — начал Эдмунд и зажмурился от болезненных воспоминаний — Она была прекрасна, умна, обаятельна. Многие мальчишки постарше, да и некоторые мои ровесники мечтали о ней. Но я уважал её за то, каким она была учителем, как любила историю и интересно вела уроки. — Неудивительно, что вы восхищались ей, это нормально для ребенка — видеть авторитет и восхищаться взрослыми. — Она даже дала мне совет как извиниться перед Каспианом, когда я наговорил ему гадостей и помогла примириться с семьей. Всё было так хорошо... — Пока... — ждал продолжения Уинсли. — Пока я не зашел к ней поблагодарить за это. Я вам рассказывал. — Расскажите снова, более подробно. — Она угостила меня рахат-лукумом, тогда было очень вкусно. Начала задавать неуместные вопросы о Питере, Каспиане и Сьюзен. Начала намекать на то, что я смотрю на неё как влюбленный, но это было не так. Она была красива, но я не мечтал о ней, я не хотел её, она просто была учителем, взрослой женщиной, которая помогла мне и была добра ко мне, когда я в этом нуждался. — Что она сделала потом? – осторожно спросил Уинсли. — Поцеловала меня, запустила руку в мои трусы. Я не знал, что делать, как реагировать, я хотел оттолкнуть её, но мое тело замерло. Я возбудился, а потом кончил. Но мне не было приятно, это было странно, но... – глаза начали жечь навернувшиеся слезы. — В этом нет вашей вины, Эдмунд. Вы были ребенком, вы даже не онанировали до этого, потому что не знали что это. — Я знал – возразил парень, шмыгнув носом — Я видел как это делает один воспитанник во время крикета, тогда меня послали за полотенцем. Но я не знал зачем он это делает до того, как Джадис не дотронулась до меня. — Это не важно — успокаивал мужчина — Вы не хотели этого, то как отреагировало ваше тело не давало ей права поступать так, это не ваша вина — повторил он. — После того случая я ненавидел ходить к ней на уроки, но продолжил это делать, хоть и не хотел видеть её, как-то она устроила сцену перед всеми. Схватила меня, сослалась на мою невнимательность на уроках, угрожала мне, что будет хуже, если я не зайду к ней в кабинет. Но я всё равно не послушался. Я вовсе перестал ходить на её занятия, хоть и собирался зайти к ней, когда она сжимала мою руку и грозилась, что будет хуже, если я не сделаю этого. — Что случилось потом? — Она поймала меня в коридоре, затащила в этот кабинет, толкнула на пол. — Ложитесь – настойчиво сказал Уинсли. — Только не это… пожалуйста, я не хочу снова там быть — умолял парень, дрожащим голосом. — Мне нужно знать о чем вы думали, Эдмунд. Это худшая часть сеанса — сказал Уинсли. Эдмунд лег на пол, его кошмар вновь тучей опустился на него. — Вы видите портреты, Уинсли? — спросил Эдмунд. — Здесь нет портретов, Эдмунд — ответил Уинсли. — Тогда были — хмыкнул парень — Это был кабинет искусств, я смотрел на них, они будто наблюдали и видели всё. Я смотрел куда угодно, но только не на неё. Я пытался встать, когда только упал, но она поймала меня, прижимала к полу, целовала, раздевала, я услышал голос. — Чей голос? — Брата — он звал меня. Джадис зажала мне рот, а Питер уже пытался открыть дверь. — О чем вы думали в этот момент? – присел рядом Уинсли, нащупав важную деталь. — Я представлял, как Питер врывается в кабинет и спасает меня. Я не мог дышать, я почти отключился, когда она перестала с силой прижимать руку к моему рту и ноздрям. Когда я более менее пришел в себя, то уже слышал, как Питер уходит. — Он ничего не понял – грустно заключил Уинсли. — Никто бы не понял, я не виню его — выдохнул Эдмунд. — В конце концов, он тоже был ребенком – кивнул мужчина. — Мой член снова встал, когда она трогала его рукой, а потом села на него — продолжил Эдмунд. — В этом всё дело? – спросил Уинсли — Вы злитесь на себя, потому что возбудились? — Я ненавижу себя за это – ответил брюнет и поджал губы — Спрашиваю себя почему это случилось каждый раз, как вспоминаю. — Ответ прост – выдохнул Уинсли – Скажите мне, в каком возрасте ваше тело начало меняться? Ну, знаете, начали расти волосы в определенных местах вашего тела, кожа начала грубеть, сломался голос? — Я не заметил как изменился мой голос — нахмурился Эдмунд — Но волосы уже понемногу росли тогда, а к лету я уже довольно вытянулся. — Видите? — объяснял Уинсли — Вы были подростком, это могло случиться даже с ребенком, но вы были подростком, Эдмунд. Это чистая физиология. То, как реагировало ваше тело не повод ненавидеть и обвинять себя. Вы этого не хотели, но она — взрослый человек, сделала это с вами. Это не ваша вина — повторил мужчина — Откровенно говоря, даже если вы были бы влюблены в неё и хотели её, она не имела права касаться вас — ребенка. Вы ведь это и так понимали, верно? — Я знал, что она не должна была делать этого и ненавижу её за то, что она поступила так со мной, но мое возбуждение... — Не ваша вина — закончил Уинсли — Вы должны это принять и осознать, Эдмунд. Не ваша вина. Ни один человек не имеет права прикасаться к другому, против его воли, не взирая на любые другие признаки, будь-то реакция тела или состояние измененного сознания. Вы прощаете себя? Эдмунд молчал пару секунд. — Я прощаю себя — выдохнул парень. — Повторите это — приказал Уинсли. — Я прощаю себя — повторил Эдмунд. — Еще раз — чуть громче сказал Уинсли. — Я прощаю себя, я прощаю себя, я прощаю себя... — повторял Эдмунд, словно пытался достучаться до себя. С каждым словом он будто бил ломом по камню, который годами пророс в груди. Первый удар — скрежет. Второй — трещина. Третий — осколки. И вот, в последний раз... — Продолжайте! — уже кричал Уинсли. — Я прощаю себя! — в ответ крикнул Эдмунд. — За что вы прощаете себя?! — крикнул Уинсли. Эдмунд замолчал и осознание пришло в его голову. — Меня не за что прощать — прошептал он — В этом нет моей вины? — неуверенно произнес парень, словно спрашивая у себя разрешения скинуть эту ношу. — В этом нет вашей вины? — спросил Уинсли, услышав интонацию парня. — Нет — уже уверенно ответил парень. — Откройте глаза — приказал мужчина. Эдмунд открыл глаза, прищуриваясь и давая глазам привыкнуть к свету. — Что вы видите? – спросил мужчина. — Комнату — ответил Эдмунд — Здесь нет портретов, они не насмехаются надо мной. — Они никогда не насмехались над вами и не наблюдали за вами — покачал головой Уинсли — Это всего лишь комната Эдмунд, то, что случилось с вами могло произойти в любом другом месте. Отпустите эту мысль, уничтожьте клетку ваших кошмаров. — И как мне это сделать? – парень взглянул на доктора, покрасневшими от невыплаканных слез глазами. — Оглядитесь, вы уже не в прошлом, вам необходимо запечатлеть в своей памяти эту комнату, в котором спасали жизни солдатам и уничтожить ту, в котором она сделала это. Эдмунд присел и огляделся. Это и правда, словно был не тот кабинет искусств. Комната больше не пугала — свет проникал в каждый угол, как будто прогоняя тень прошлого. Всё осталось там, за дверью. Здесь и сейчас была свобода. Прошло несколько минут, прежде, чем Эдмунд снова взглянул на терпеливо молчавшего доктора, пока тот приводил порядок в своей голове. — А что бы было... если бы вы всё-таки загипнотизировали меня? — неожиданно спросил Эдмунд, вставая и машинально стряхивая пыль с колен. — Примерно то же самое, — пожал плечами Уинсли. — Но я не хотел к этому прибегать. Не моя сильная сторона. — Забавно. — Эдмунд нахмурился. — А ведь это было первым, что вы предложили. Сказали, что я ничего не запомню. — Это теория, — признал Уинсли спокойно. — На практике всё куда сложнее. Реакция человека под гипнозом не всегда предсказуема. — Так вы и правда всё это подстроили? — голос Эдмунда зазвучал напряжённо. — Пансион, разговоры про долгую терапию, кошмары... Вы просто заманили меня сюда? — Я... просто хорошо понимаю, как люди думают, — аккуратно сказал Уинсли. — И знал, что если вы окажетесь в знакомой обстановке, это поможет. — Вы манипулировали мной, — процедил Эдмунд. — Ради своего эксперимента. А если бы у меня случился срыв? — Видите, вы уже мыслите чётче. Даже слово «манипуляция» использовали, — невольно усмехнулся Уинсли. — Это совсем не смешно, — зло бросил Эдмунд. — Согласен. — Уинсли кивнул, став серьёзнее. — Я не даю гарантий. Каждый случай — отдельный путь. И я с самого начала говорю пациентам: иногда приходится идти на риск. Но я никогда не позволю себе то, что делают в лечебницах с лоботомией и электрошоком. — У вас правда не было провалов? — Эдмунд уже звучал не так остро. Аргументы задели. — Если я понимал, что не справляюсь, я прекращал лечение или советовался с другими. — Он на секунду замолчал. — Я уже работал с людьми, пережившими сексуальное насилие. Он аккуратно положил руки Эдмунду на плечи, словно проверяя — не дрожит ли тот, не напряглись ли мышцы. — Мне... правда стало легче, — прошептал Эдмунд и опустил взгляд. — Простите. Я напал на вас, как дурак. — Вы имели на это право, — мягко сказал Уинсли. — Но вы же знаете — я не должен был прибегать к хитростям. — Но без них я бы сюда не приехал, — выдохнул Эдмунд с горькой усмешкой. — Приехали бы. Только через несколько месяцев. — Уинсли усмехнулся в ответ. — Уже устали от нас? — прищурился Эдмунд. — Совсем нет. Но вы заслуживаете свободы. Жизни. Чего-то большего, чем воспоминания. — Например? — Эдмунд нахмурился. — Ответьте себе сами, — загадочно сказал Уинсли и направился к выходу из кабинета.