Per aspera ad astra

Номер Ильи в отеле Калгари был таким же, как сотни других, где он останавливался за годы гонок: бежевые стены, кровать с серым покрывалом, столик у окна, пепельница на подоконнике. Окно выходило на заснеженную парковку и далёкие огни города. Где-то внизу, наверное, была дорога — Илья не проверял. Ему было всё равно. Он сидел на кровати, стянув пиджак и расстегнув верхние пуговицы рубашки. На подоконнике дымилась сигарета, в руке — стакан с виски, уже почти пустой. За окном мела позёмка, белая крупа сыпалась с неба, укрывая машины тонким слоем снега. Номер пах дымом, озоном и чем-то чужим — горечью подавителей, которые он принял перед мероприятием. Илья не любил этот запах. Но выбирать не приходилось. Дверь открылась без стука. Илья не повернул головы. Он знал, кто это. Только один человек мог войти в его номер, не спрашивая разрешения. — Как ты попал в мой номер? — Тебя спросил, — Алексей скинул куртку и бросил её в кресло. — Ключи дали на ресепшене. Сказал, что я твой брат. Удивительно, как это сработало. — Ты им заплатил. — Я им улыбнулся. Дешёвое, но эффективное оружие. Он скинул куртку на стул, подошёл к окну, выглянул на снег. — Холодрыга, — сказал он вместо приветствия. — Погодка шепчет. — Ты не на Гавайи прилетел. — Я вообще не к тебе прилетел. У меня здесь дела, — Алексей повернулся, сел в кресло напротив. — Ты бледный. — Не спал. — Из-за него. Не вопрос. Утверждение. Илья отхлебнул виски, не ответил. Алексей смотрел на брата — на его красные полосы на скулах, на мешки под глазами, на то, как он сжимает стакан. Илья не был красивым сейчас. Он был уставшим, потрёпанным и очень, очень далёким от того холёного зверя, которого показывали по телевизору. — Как Саша? — Хорошо. Рисует. Говорит, что хочет стать художницей. Я сказал, что хочет — пусть станет. Лишь бы не лезла в наши дела. Уголок губ Ильи дёрнулся — подобие улыбки. — Она не должна лезть. — Не полезет. Я присмотрю. — Алексей достал из кармана джинсов пачку сигарет — «Мальборо», как у Ильи, — закурил. Затянулся. — Ну а ты чего? Как гонки? Как Лондон? — Гонки — нормально. Лондон — сыро. — Как тот омега? Илья не ответил. Выпустил дым в сторону окна. — Шейн, кажется? — Алексей спокойно выдохнул. — Холландер. Из газет. Вы друг друга, я смотрю, на мероприятиях не пропускаете. Я прочитал пару статей. Телевидение смотрел. — Языки чешут. — Ты с ним трахаешься? Илья повернулся к брату. В его зелёных глазах не было удивления — только усталость. Алексей смотрел прямо, не отводя взгляда. Вопрос был задан просто, без намёка на осуждение или насмешку. Брат брату. — Нет. — Совсем? — Совсем. Ни разу. Даже не целовал. Алексей затянулся. Выдохнул. Посмотрел на брата долгим взглядом — тем самым, который умел видеть насквозь. — Я не понимаю, — сказал он наконец. — Ты не целуешь? Не трахаешь? Зачем тогда все эти… — Он жестом обвёл воздух, не найдя нужного слова. — Взгляды? Ты на него смотришь так, будто он твой. А он на тебя — будто он тебя ненавидит. Или хочет. Я не могу разобрать. — Я тоже. — И? — И всё. Алексей покачал головой. — Он несовершеннолетний? Ему было раньше семнадцать, да? Но сейчас же уже восемнадцать. В октябре, кажется, было. — В августе. Ему восемнадцать. С августа. — Ну и? Какие проблемы? Возраст согласия — четырнадцать. Ты не в Америке. Да и в Америке — восемнадцать, и ему уже есть. Он не ребёнок. Он спортсмен, взрослый парень, у него контракты, слава. Чего ты ждёшь? Илья молчал. Докурил сигарету, затушил, поднялся. Подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном валил снег — крупный, медленный, белый. Где-то внизу горели огни парковки, и снежинки кружились в их свете, как мотыльки вокруг лампы. — Не в этом дело. — В чём же? Илья взял новую сигарету, закурил. Смотрел на дым, на то, как он поднимается к потолку, смешиваясь с запахом сосны. — Он не для этого, — сказал Илья наконец. — Он для другого. — Для чего? — Для... — Илья замолчал. Не мог подобрать слова. — Не знаю. Для того, чтобы смотреть на него. Чтобы знать, что он есть. Чтобы чувствовать, что я живой. Алексей не понял. Смотрел на брата, как на сумасшедшего. — Ты говоришь, как девка из романа. Какой, нахуй, смысл? Ты альфа. Он омега. Ещё и доминантный. Хочешь — возьми. Не хочешь — пройди мимо. А вы... вы смотрите друг на друга, как два идиота. — Мы не идиоты. — Выглядит именно так. Илья не ответил. Он знал, что брат не поймёт. Алексей был другим — прямым, жёстким, не терпящим неопределённости. Он брал то, что хотел, и швырял то, что не нужно. Илья не был таким. Не умел. Не научился. — Он тебя использует, — сказал Алексей, отхлебывая пиво. — Ты это видишь? — Знаю. — И тебя это устраивает? — Да. — Потому что ты придурок. — Потому что это единственное, что он может мне дать. Тишина. За окном выл ветер, снег бился в стекло. — Дело есть, — сказал Алексей, меняя тему. — Приедут люди в Лондон через пару недель. Я хочу, чтобы ты с ними встретился. — Кто? — Старые знакомые. Деда. Илья повернул голову. Посмотрел на брата. — Я не влезаю в это. — Уже влез. Фамилия твоя и моя. Им нужно, чтобы ты сам сказал, что ты — это ты. — Скажу. — И ещё кое-что, — Алексей допил пиво, поставил банку на столик. — Будь осторожнее с этим омегой. Ты не знаешь, кому он принадлежит. — Он никому не принадлежит. — Все кому-то принадлежат, Илья. Ты — отцу. Я — семье. А он... я не знаю, кому, но точно не тебе. Илья промолчал. Алексей встал, надел куртку. — Не пропадай, — сказал он на пороге. — И не помирай. Мне ещё нужен живой брат. — Куда ты собрался в такую погоду? — По делам. У тебя есть виски. У меня — нет. Дверь закрылась. Илья остался один. Сидел, курил, смотрел на снег. Думал о том, что Алексей прав. Он не знал, кому принадлежит Шейн. Может быть, никому. Но хуже всего было то, что, возможно, Шейн принадлежал кому-то ещё. И это делало его недосягаемым.

***

В другом отеле, в номере Шейна было темно и тихо. Шторы задёрнуты, настольная лампа не горит, только тусклый свет из ванной пробивается сквозь неплотно прикрытую дверь, оставляя жёлтую полосу на ковре. Снаружи — снегопад, окна залеплены белой крупой, и ночное небо Калгари кажется бесконечным, холодным, чужим. Шейн сидел на кровати, поджав колени к груди, в том же растянутом лонгсливе и лосинах, в которых вернулся от Ильи. На тумбочке стояла кружка с давно остывшим кофе и скомканный платок с засохшей кровью. Платок Ильи. Шейн не выбросил. Не мог. В дверь постучали — три коротких, раздражённых удара. Маркус вошёл, не дожидаясь ответа. На нём была та же одежда, что и на мероприятии, но галстук он снял и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В руках — свежие газеты и два стакана кофе. Лицо его было красным от мороза и от злости. — You're awake, — сказал Маркус, закрывая дверь ногой. — Good. (Ты не спишь. Хорошо.) — I didn't go to sleep, — ответил Шейн, не глядя на него. (Я и не ложился.) — Of course you didn't. Why would you? Sleeping is for people who don't disappear from events without telling their agents. (Конечно, не ложился. Зачем? Сон для тех, кто не исчезает с мероприятий, не предупредив своих агентов.) Маркус поставил кофе на столик, бросил газеты рядом. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от ярости. — You can't keep doing this, Shane. You can't just vanish. I have sponsors. I have contracts. I have people who pay me to keep you alive and visible. Do you understand that? (Ты не можешь продолжать в том же духе, Шейн. Ты не можешь просто исчезать. У меня спонсоры. У меня контракты. У меня люди, которые платят мне, чтобы ты был жив и на виду. Ты это понимаешь?) — I'm alive. (Я жив.) — Barely. And only because Rozanov— (Едва. И только потому, что Розанов—) Маркус осекся. Потому что Шейн наконец поднял голову, и Маркус увидел его лицо. Бледное, опухшее после несостоявшейся течки, но не это главное. В глазах — пустота. Такая пустота, от которой у Маркуса перехватило горло. — What happened? — спросил Маркус тише. (Что случилось?) — Nothing. (Ничего.) — Don't lie to me. I've known you for two years. I can tell when you're lying. Your left earlobe gets red. (Не ври мне. Я знаю тебя два года. Я вижу, когда ты врёшь. У тебя левая мочка краснеет.) Шейн машинально коснулся уха. Отвёл руку. — There was an alpha. In the bathroom. Someone I... knew. Before. (В туалете был альфа. Кого-то я... знал. Раньше.) Маркус сел на край кровати. Взял один стакан кофе, протянул Шейну. Шейн не взял. — Did he hurt you? (Он сделал тебе больно?) — No. Rozanov came. (Нет. Пришёл Розанов.) — Of course he did, — Маркус выдохнул, поставил кофе на тумбочку. — Of course he fucking did. (Конечно, пришёл. Конечно же, пришёл.) — He threw the alpha off me. Stood in front of me. Growled. (Он отшвырнул альфу от меня. Встал передо мной. Зарычал.) — He growled? In a public place? Is he insane? (Зарычал? В общественном месте? Он сумасшедший?) — His nose bled. Resonance. (Пошла кровь из носа. Резонанс.) Маркус закрыл лицо руками. Посидел так несколько секунд. Потом опустил руки и посмотрел на Шейна. В его глазах была усталость — не агента, не менеджера, а человека, который слишком долго носит на себе чужую тяжесть. — You need to tell me these things, Shane. When they happen. Not hours later. Not after you've driven around the city with him for three hours and fallen asleep in his car. I need to know where you are. Who you're with. If you're safe. (Ты должен рассказывать мне такие вещи, Шейн. Когда они случаются. Не спустя часы. Не после того, как ты катался с ним по городу три часа и уснул в его машине. Я должен знать, где ты. С кем ты. В безопасности ли ты.) — I'm safe with him. (Со мной, когда он рядом.) — How do you know? (Откуда ты знаешь?) — Because he could have... but he didn't. He never does. (Потому что он мог бы... но не стал. Он никогда не делает.) Маркус молчал. Шейн молчал. За окном выл ветер, и снег барабанил в стекло, как чьи-то нетерпеливые пальцы. — I could arrange it, you know, — сказал Маркус наконец. — Private meetings. No cameras. No journalists. No... bathrooms. If that's what you want. (Я мог бы это организовать, знаешь. Частные встречи. Никаких камер, журналистов. Никаких... туалетов. Если ты этого хочешь.) — I don't want anything. (Я ничего не хочу.) — You're a terrible liar, Shane. Your left earlobe— (Ты ужасный лгун, Шейн. Твоя левая мочка—) — Shut up. (Заткнись.) Маркус не заткнулся. Он просто сидел и смотрел на Шейна, пока тот не опустил взгляд. — It's the heat, — сказал Шейн. — Almost. Makes me... confused. (Течка. Скоро начнётся. Меня это... путает.) — Is that what you're telling yourself? (Ты сам в это веришь?) — It's the truth. (Это правда.) — It's not, but okay. (Неправда. Но ладно.) Маркус встал. Поправил воротник рубашки. Направился к двери. — Next time, tell me. 'Marcus, I'm leaving with Rozanov. Don't look for me.' That's all I ask. (В следующий раз скажи мне. «Маркус, я уезжаю с Розановым. Не ищи меня». Это всё, о чём я прошу.) — Deal. (Договорились.) Маркус уже взялся за дверную ручку, когда Шейн сказал: — He takes suppressors. (Он принимает подавители.) Маркус обернулся. — What? (Что?) — Rozanov. He takes suppressors. Before every event where I'm there. Three or four at a time. Because of... me. Because he doesn't want to react. (Розанов. Он принимает подавители. Перед каждым мероприятием, где я есть. Три или четыре штуки за раз. Из-за... меня. Потому что не хочет реагировать.) Маркус замер. — That's not healthy. For a dominant alpha, that's... That can kill him. (Это не полезно. Для доминантного альфы это... Это может убить его.) — I know. (Я знаю.) — And you're okay with that? (И тебя это устраивает?) — No. (Нет.) — Then what are you going to do about it? (Тогда что ты собираешься с этим делать?) Шейн не ответил. Он смотрел на платок на тумбочке, на засохшую кровь, на то, как ткань намокла от тающего снега, который намело через неплотно закрытую форточку. — Nothing, — сказал он. — He's not my responsibility. (Ничего. Он не моя ответственность.) Маркус хотел что-то сказать. Потом закрыл рот. Вышел. Дверь за ним закрылась мягко, но щёлкнула замком — громко, как выстрел. Шейн остался один. Взял платок, поднёс к лицу. Запах озона — слабый, едва уловимый — смешивался с запахом крови и его собственной клюквой. Он не знал, зачем держит эту тряпку. Не знал, зачем пересёк пол-Лондона, чтобы отдать Илье забытую майку, а потом вдруг понял и плюнул, и не отдал. Шейн закрыл глаза. В темноте — перед внутренним взором — снова был тот туалет, та стена, его беспомощность. И потом — Илья. Не тот, что на билбордах, а другой. Тот, кто закрывает собой. Тот, у кого идёт кровь из носа, когда он рычит. Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как называть это чувство — эту странную, чужую, непривычную безопасность. Ему не нравилось чувствовать себя в безопасности. Это расслабляло. А расслабляться было нельзя. Он доминантный омега. Он не нуждается в защите. Он сам — защита. — Idiot, — прошептал Шейн в пустоту. — It's just a heat. (Идиот. Это просто течка.) Тишина не ответила. За окном всё так же летел снег, и где-то далеко, на несколько этажей выше, Илья курил, смотрел на ту же метель и думал, что у них ещё будет время. Он ошибался.