Per aspera ad astra

Имола, Италия, 27 апреля 1986 года. Трасса Autodromo Internazionale Enzo e Dino Ferrari, названная в честь погибших — отца и сына, — встретила утро туманом. Он стелился по асфальту белыми космами, цеплялся за барьеры из старых покрышек, за сетчатые ограждения, за стекла кокпитов. Запах бензина смешивался с сыростью, с холодом, который пробирал до костей даже в комбинезонах из огнеупорной ткани. Гонка была одной из тех, когда инженеры на пит-лейн кусают губы, а пилоты перед стартом сжимают руль так, что костяшки белеют. Илья Розанов стартовал третьим — позади Алена Проста на McLaren и Нельсона Пике на Williams. Разрыв был минимальным, считанные десятые. Илья знал: эта гонка может решить всё. Чемпионат, контракты, будущее. Он не знал, что она решит кое-что другое. Прошло двадцать три круга. Пике сошёл — проблемы с коробкой передач. Илья вышел на второе место. Прост был впереди — шесть секунд отрыва, но трасса жаловала смелых. Илья начал сокращать разницу. Пять секунд. Четыре. Три. Два. Команда по радио: — Ilya, he's pushing hard. Don't risk the car for a few seconds. We have the championship to think about. (Илья, он давит. Не рискуй машиной ради нескольких секунд. Нам нужно думать о чемпионстве.) — He pushed first. Now I push. (Он начал первым. Теперь моя очередь.) — Ilya— (Илья—) — We talk after. (Поговорим после.) Он отключил радио. На двадцать четвертом круге, в скоростной связке «Тамбурелло», где машины проходят повороты на пределе, Прост ошибся. Позже он скажет в интервью: «I made a mistake. It happens. I didn't expect him to be so close.» (Я ошибся. Бывает. Я не ожидал, что он будет так близко.) Но на самом деле французский пилот хотел закрыть внутренний радиус, чтобы Илья не мог атаковать. Он вошёл в поворот чуть шире, чем нужно, чуть резче вывернул руль, чуть сильнее нажал на газ, выходя из него. Илья не сбросил скорость. Он мог бы. Инженер в наушниках орал: «Brake! Fucking brake!» (Тормози! Чёрт возьми, тормози!) Но Илья не слушал. Он помнил, как этот француз подрезал его в Сильверстоуне. Как улыбался потом. Как смотрел на него с превосходством, будто Илья был выскочкой, случайно оказавшимся на его трассе. Илья решил: он не уступит. Ни сейчас. Никогда. — Хочешь закрыть дверь? — прорычал он в шлеме. — Я снесу её нахрен. Заднюю ось McLaren понесло. Прост вывернул руль — слишком резко, слишком поздно. Мотор завыл. Машину развернуло поперёк трассы, и в тот самый момент, когда Илья входил в поворот на скорости двести семьдесят километров в час, нос McLaren оказался прямо перед ним. Илья не успел среагировать. Позже он будет прокручивать эти мгновения в голове снова и снова. Как нажимал на тормоз — не панически, а профессионально, дозированно. Как уходил вправо — не хватило каких-то пятнадцати сантиметров. Как почувствовал удар, от которого, казалось, всё тело превратилось в один сплошной синяк. Как машину закрутило, и небо, асфальт, небо, асфальт, небо, асфальт, створки барьеров, визг металла, треск углепластика. Перегрузка 40 G. Когда вес, давящий на тело человека, в сорок раз больше его собственного. Илья отключился, когда машина в третий раз ударилась о барьер. Его тело билось о ремни безопасности, как тряпичная кукла, и где-то там, в красной темноте за закрытыми веками, что-то захрустело — что-то жизненно важное, что-то, что уже никогда не будет как прежде. Когда он открыл глаза — он лежал на асфальте. Кто-то снимал шлем. Кто-то кричал. Пахло кровью, бензином и паникой. Он посмотрел вниз и перестал дышать. Правая нога была вывернута под неестественным углом. Из-под комбинезона, разорванного в нескольких местах, виднелась кожа — не белая, а сине-багровая, распухшая, будто внутри кипела вода. Кровь пропитывала ткань, капала на асфальт. Илья не чувствовал ноги. Вообще. Ни боли, ни тепла, ни холода. Как будто её не существовало. — Нога, — прохрипел он едва слышно. — Нога... — Non si muova, — сказал врач по-итальянски, но Илья не понял. (Не двигайся.) — Don't move, — повторил кто-то по-английски. (Не двигайся.) — Моя нога... — We'll take care of it. Just stay still. Stay with us. (Мы позаботимся об этом. Просто лежи спокойно. Будь с нами.) Илья хотел сказать, что он не может чувствовать ногу, что это плохо, очень плохо, что он, кажется, умирает. Но из горла вырвался только хрип. Глаза закрывались. Кто-то надевал кислородную маску. — Don't sleep, — сказал врач в лицо. — You can't sleep. (Не спи. Нельзя спать.) — Я... не... сплю... Илья закрыл глаза. На пит-лейн царила паника. Экран трансляции показывал аварию снова и снова — замедленный повтор, ещё раз, ещё. Машина, влетающая в барьер. Третье столкновение, после которого Илья обмяк. Медики, бегущие к месту. Тело, вытаскиваемое из кокпита. Фрэнк, главный инженер, сжимал наушники так, что пластик трещал. Его лицо было белым, как мел. — He's not answering, — сказал он. — The radio is silent. (Он не отвечает. Радио молчит.) — Because he's unconscious, — нервно ответил стратег команды, и голос его дрожал. (Потому что он без сознания.) — Don't say that. (Не говори этого.) — I'm not saying it — I'm stating a fact. (Я не говорю — я констатирую факт.) Его руки тряслись, и он уронил телефонную трубку. Никто не обратил внимания. Механики стояли вокруг мониторов, сжимая гаечные ключи, забыв, зачем они их взяли. Кто-то крестился — итальянец, католик, который обычно только матерился. Кто-то плакал. Фрэнк не плакал. Он смотрел на экран и шептал: «Get up, Ilya. Get up.» (Вставай, Илья. Вставай.) Алан Прост вылез из кокпита сам. Ноги держались — ушибы, может быть, трещина, но не больше. Он отстегнул ремни, вылез, упал на асфальт, вскочил. К нему подоспели медики, но он оттолкнул их руки. И побежал. Не к своему боксу — к месту, где горели красные огни, где стояли машины медиков, где Илья лежал на асфальте, окружённый людьми в белых комбинезонах. — Ilya! Ilya! — кричал он, его голос срывался. — I'm sorry! I'm so sorry! (Илья! Прости меня!) Маршалы преградили ему путь. Двое, широкоплечие, в оранжевых жилетах, с жёсткими лицами. — You can't go there, sir. (Вы не можете туда пройти, сэр.) — He's my friend! Let me through! (Он мой друг! Пропустите меня!) — The medics are with him. You'll only get in the way. (Медики с ним. Вы только помешаете.) — I don't care! Let me through! (Мне всё равно! Пропустите!) Маршалы не пустили. Алан стоял за их спинами, сжимая кулаки, и смотрел, как тело Ильи грузят в машину. Кровь на асфальте. Ботинок, оторванный, валяющийся в стороне. Алан закрыл глаза. Его трясло. Он знал, что Илья пошёл на принцип — знал, что радио отключил, знал, что Илья хотел доказать, что он лучше. И Алан, сам того не желая, подставил ему ловушку. — Je ne voulais pas, — прошептал он по-французски, и слёзы текли по его лицу. — I didn't want this. I didn't want any of this. (Я не хотел. Я не хотел этого. Я ничего этого не хотел.) Гонку остановили. Красный флаг. Машины выстроились на пит-лейн, гонщики сидели в кокпитах, не понимая, что происходит. Потом объявили по радио: авария, Розанов в критическом состоянии. Кто-то ахнул в эфире. Кто-то выругался. В медицинском центре паддока Илья перестал дышать. Первая клиническая смерть. Врачи работали молча — дефибриллятор, уколы, ритм. Сначала ничего. Потом слабый писк. Потом снова. И снова. — We're losing him, — сказал кто-то. (Мы теряем его.) — No, we're not. Again. (Нет. Ещё раз.) Разряд. Писк. Пульс. — He's back, — выдохнул анестезиолог. (Он вернулся.) — For how long? (Надолго ли?) Никто не ответил.

***

Лос-Анджелес, то же время, другая сторона мира. Шейн сидел на диване в своей квартире на Голливуд-бульваре, в растянутом лонгсливе и лосинах, с кружкой остывшего кофе в руках. Телевизор работал фоном — новости, потом реклама, потом снова новости. Обычное утро. Он ждал, когда Маркус приедет с контрактами, чтобы подписать их перед отлётом на очередной матч. За окном светило солнце, птицы пели, где-то внизу сигналила машина. Всё было нормально. А потом ведущий сказал: — Tragedy at the San Marino Grand Prix. Collision of two champions. Ilya Rozanov in critical condition. (Трагедия на Гран-при Сан-Марино. Столкновение двух чемпионов. Илья Розанов в критическом состоянии.) Шейн не помнил, как оказался стоящим у самого экрана. В руке всё ещё была кружка, но кофе выплеснулся на пол, и он не замечал. Камера показала аварию. Две машины, которые не должны были столкнуться. Разлетающиеся обломки. Медики, бегущие к месту. Тело, безжизненное, вытащенное из разбитого кокпита. Илья. Шейн узнал его по рукам — по родинкам, по золотым кольцам, которые он никогда не снимал. Кольца были на месте. Руки — нет. Они висели плетьми, белые, неподвижные, и Шейн смотрел на них и не мог отвести взгляд. — No, — сказал он вслух удивлённо, будто спорил с кем-то. — No. That's not him. That can't be him. (Нет. Это не он. Это не может быть он.) Но это был он. Запах Шейна изменился. Клюква стала едкой, почти гнилостной, табак-ваниль — горькой, как полынь, канифоль — липкой, тяжёлой, похожей на слёзы, которые не пролились. Маркус, который зашёл без стука и замер на пороге с папкой контрактов в руках, почувствовал это за секунду до того, как увидел экран. — Shane, — сказал он. Голос его был тихим, осторожным. — Babe, turn it off. (Шейн. Детка, выключи.) — I can't. (Я не могу.) — Turn it off. It's not gonna help. (Выключи. Это не поможет.) — I can't, for fuck's sake! (Я не могу, мать твою!) Шейн не оборачивался. Глаза его были прикованы к экрану, где повторяли аварию, замедляли, прокручивали снова. Силуэт машины, влетающей в барьер. Третье столкновение, после которого тело обмякло. Илья, который больше не сопротивлялся. Шейн вспомнил всё. Их первую встречу. Пощёчину. Оскорбления. Балкон, запах озона, смешанный с запахом его собственной ярости. Бразилию. Ночь. Гонку, где Илья вёл машину так, будто не боялся смерти. Колонку в багажнике. Смех Ильи — настоящий, не для камер, когда бразильцы подняли его на руки после финиша. Третью встречу. Четвёртую. Пятую.. Совместных воспоминаний было слишком много для тех, кто должен был быть врагами. Калгари. Туалет. Чужого альфу, прижавшего его к стене. Илью, который встал между ними и рычал так, что из носа пошла кровь. Машину. Три час. Три, мать их, часа, пока Шейн спал, а Илья водил по ночному городу. Просто чтобы не разбудить. Чтобы дать Шейну возможность поспать в безопасности. Какой ещё идиот, кроме Розанова, стал бы так делать. Тратить бензин, силы, нервы. — You idiot, — прошептал Шейн, и голос его сорвался. — You absolute idiot. (Ты идиот. Полный идиот.) Внутри него что-то сломалось. Не стена — не та, за которой он прятал свои чувства годами. Что-то глубже. Какая-то внутренняя опора, тот стержень, который держал его прямым, когда всё остальное рушилось. Он не знал, когда Илья успел стать этим стержнем. Может быть, тогда, в Калгари. Может быть, в Бразилии. Может быть, в тот самый момент, когда первый раз ударил его по лицу — и увидел улыбку. — Не умирай, — сказал он на русском, акцент был ужасным, слова — кривыми, но он не заметил. — Не умирай, пожалуйста. (Don't die. Please don't die.) Слёзы текли по его лицу. Не одна-две, а поток — горячий, быстрый, некрасивый. Он не вытирал. Сидел на диване, обхватив колени руками, уронив голову, и плакал так, как не плакал с детства. С тех пор, как отец впервые сказал ему, что омеги не плачут. Маркус не знал, что делать. Он стоял, сжимая папку с контрактами, и смотрел на Шейна — на его сжатые плечи, на его дрожащие руки, на его лицо, мокрое от слёз, которое он не прятал. — Shane, — сказал Маркус, осторожно, как подходят к раненому зверю. — He's not dead. He's still alive. (Он не умер. Он ещё жив.) — Я знаю. (I know.) — Then why are you crying? (Тогда почему ты плачешь?) — Because I don't know what I'll do if he dies. (Потому что я не знаю, что буду делать, если он умрёт.) Маркус хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Он просто подошёл, сел рядом, положил руку на плечо Шейна. Шейн не отстранился. Так они сидели долго.

***

В Италии, в семейном поместье в предгорьях Тосканы, солнце стояло высоко. Золотой свет заливал кипарисовые аллеи, виноградники, старые каменные стены, увитые плющом. Особняк был старым — восемнадцатый век, реставрация, мраморные полы, фрески на потолках, запах дорогого дерева и сигар. Это был дом матери — её отец, дед Ильи по материнской линии, когда-то купил эту виллу. Теперь здесь жила Саша. И Алексей, когда приезжал. Алексей сидел в кабинете, смотрел в окно на кипарисы. Ему должно было исполниться двадцать один через восемь дней. Двадцать первый день рождения. Он не планировал праздновать — не его стиль. Но думал: может быть, позвонит брат. Скажет: «Приезжай. Выпьем. Просто так». Илья приедет — у него гонки, тренировки, спонсоры, но он найдёт время. Всегда находил. Телефон зазвонил. Аппарат стоял на дубовом столе, тяжёлый, чёрный, старомодный. — Signor Rozanov? — голос на том конце провода был напряжённым, слишком вежливым. (Синьор Розанов?) — Sì. (Да.) — C'è stato un incidente. Suo fratello Ilya... (Произошёл несчастный случай. Ваш брат Илья...) Алексей не помнил, как положил трубку. Как встал. Как вышел из кабинета. Ноги несли его сами. Коридор, лестница, второй этаж, комната Саши. Он тихо толкнул дверь, не постучав. Саша сидела на ковре, посреди комнаты, залитой солнечным светом. На ней было белое платье. Волосы — светлые, как у матери, — были распущены и падали на плечи. Глаза — карие, как у матери, — смотрели на куклу, которую она держала в руках. Фарфоровая кукла, дорогая, купленная специально для неё в Милане. Саша выглядела младше своих одиннадцати лет — маленькая, хрупкая, почти прозрачная на этом ярком солнце. — Лёша? — спросила она по-русски, с итальянским акцентом, который делал её речь похожей на пение. Глаза её расширились. — Ты почему такой белый? — Всё хорошо, — ответил Алексей. Голос его не дрожал. — Ты врёшь. — Я не вру. — Ты всегда врёшь, когда что-то случилось. Что случилось? Алексей посмотрел на няню — пожилую итальянку в чёрном платье, которая стояла у окна. Та встретила его взгляд, что-то поняла по его лицу и бесшумно выскользнула из комнаты. А она умела читать лица. — Лёша, — Саша встала, подошла к нему, взяла за руку. Её ладошка была маленькой, тёплой, живой. — Что случилось? Ты меня пугаешь. — Илья... — Алексей запнулся. — Илья попал в аварию, — но тут же понял свою ошибку, увидев детский страх на лице сестры. — Сильно? — Нет. Нет, что ты, — Лёша заставил себя улыбнуться. — Как всегда на.. набедокурил, а мне разбираться. Я уеду на пару дней. — Ты привезёшь мне его? — страх на лице Саши не исчез до конца, но на нём появилась тень надежды. — Не думаю, что получится. У него гонки, ты же знаешь. — Ладно. Алексей посмотрел в глаза сестры. Карие, материнские, с той самой тоской, которая была у всей их семьи, но у Саши — чистая, не замутнённая, детская. — Он приедет, — сказал он. — Пообещай. — Это я обещаю. Саша кивнула. Разжала пальцы. Отошла к окну. За стеклом — кипарисы, виноградники, золотой свет. — Поезжай, — сказала она, не оборачиваясь. — Я буду ждать. Алексей вышел. В больницу он приехал через час. Это были самые длинные шестьдесят минут в его жизни. Машина неслась по трассе, водитель выжимал из неё всё, но Лёша повторял: «Faster. Faster.» (Быстрее. Быстрее.) Водитель не отвечал. Он знал, кто сидит сзади. Он знал, что такое фамилия Розанов. И он знал, что если брат умрёт, этот молодой человек, сидящий на заднем сиденье, сделает что-то такое, о чём будут говорить годами. Коридор больницы пах дезинфекцией, страхом и кровью. Кровью Ильи. Алексей узнал этот запах. Он чуял его издалека — за два поворота, за три двери. Он вошёл в палату реанимации и остановился. Илья лежал на койке. Лицо его было белым, как простыня, на которой он лежал, — не бледным, а белым, без единой кровинки. Нос заклеен пластырем, под глазами — синяки, губа разбита. Над ним — капельницы, аппараты, трубки. Грудная клетка была неестественно деформирована, нога — вытянута, но под простынёй угадывались искажённые очертания. Алексей не стал смотреть. Он знал, что переломы рёбер, разрывы, кровотечения. Не нужно было видеть, чтобы знать. Достаточно было запаха. — Dov'è il medico? — спросил Алексей у медсестры. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который разбирается с делами, а не с горем. (Где врач?) — Arriva subito, signore. (Сейчас придёт, синьор.) Врач пришёл через минуту. Нервный, в очках, с блокнотом в руках. Он говорил по-итальянски быстро, путаясь в терминах, и Алексей слушал. — La gamba destra è fratturata in più punti. Tibia, perone, femore. Legamenti e tendini strappati. Il nervo tibiale danneggiato. Costole fratturate. Contusione polmonare. Emorragia interna. Concussione cerebrale. (Правая нога сломана в нескольких местах. Большеберцовая, малоберцовая, бедренная кости. Связки и сухожилия разорваны. Большеберцовый нерв повреждён. Рёбра сломаны. Ушиб лёгкого. Внутреннее кровотечение. Сотрясение мозга.) — Lo so. La domanda è: cosa state facendo? (Я знаю. Вопрос в том: что вы делаете?) — Il massimo possibile, signore. (Всё возможное, синьор.) — Non è abbastanza. (Этого недостаточно.) Алексей вышел в коридор. Достал сигарету, закурил. Медсестра хотела сделать замечание, но посмотрела на его лицо — и передумала. Он позвонил. В Швейцарию. В частную клинику, о которой знали немногие. Сказал: «Prepare a room. My brother is coming.» (Подготовьте палату. Мой брат едет.) Ему ответили: «When?» (Когда?) «Today. Now. I'll pay triple.» (Сегодня. Сейчас. Заплачу втройне.) Положив трубку, он подошёл к главврачу. Итальянцу, который уже понял, что спорить бесполезно. — Organizza il trasporto. Elicottero al confine. Poi ambulanza. Non mi importa quanto costa. (Организуйте транспортировку. Вертолёт до границы. Потом машина. Мне всё равно, сколько это стоит.) — Signore, il paziente non è in condizioni di— (Синьор, пациент в таком состоянии, что—) — Ho detto: Organizza. (Я сказал: организуй.) Вертолёт поднялся через три часа. Алексей летел рядом с братом — в тесной кабине, где пахло кровью и страхом. Илья не приходил в сознание. Аппарат пикал — слишком редко, слишком тихо. Алексей смотрел на его лицо и не верил, что этот разбитый, бледный, почти мёртвый человек — его старший брат. Тот, кто защищал его от отца. Тот, кто вытащил его из Ленинграда. Тот, кто никогда не плакал. — Дурак, — сказал он по-русски. — Ты всегда был дураком. Но сейчас ты переплюнул самого себя. Илья не ответил. В Швейцарии, на операционном столе, сердце Ильи остановилось снова. Третья клиническая смерть. Врачи работали молча — уже не паникуя, а с холодной, профессиональной собранностью. Они знали, кто этот пациент. Знали, что за ним стоит. Знали, что если он умрёт, они не получат денег. Или получат — но уже не от Алексея, а от кого-то пострашнее, и далеко не денег. — Wir holen ihn raus. Er wird heute nicht sterben, — сказал хирург своим людям по-немецки. (Мы его вытащим. Он не умрёт сегодня.) — Bist du dir sicher? (Уверен?) — Nein. Aber es gibt keine Wahl. (Нет. Но выбора нет.) Разряд. Писк. Пульс. Слабый, но был. Команда выдохнула. Алексей сидел в коридоре, сжимая в руках стакан с виски, который ему принёс кто-то из медбратьев. Он не пил. Смотрел на белую стену и считал секунды. — Живи, — прошептал он. — Живи, сука. Илья жил. Но впал в кому.

***

В течение месяца Шейн жил на автомате. Вставал, ехал на тренировку, играл, возвращался, смотрел в стену, не спал. Маркус приносил контракты — он подписывал, не глядя. Маркус приносил еду — он ел, не чувствуя вкуса. Журналисты задавали вопросы — он отвечал коротко, зло, иногда даже грубее, чем обычно. — Shane, do you have any comment on Rozanov's accident? (Шейн, у тебя есть комментарии по поводу аварии Розанова?) — Why would I? We're not friends. (С чего бы? Мы не друзья.) — But you've been seen together— (Но вас видели вместе—) — You've seen a lot of things. Doesn't make them true. (Вы много чего видели. Это не значит, что это правда.) Шейн звонил Наоми. Она была в Нью-Йорке, и ее голос был таким же спокойным, как и всегда. — You sound like shit, Shane. (Ты звучишь как дерьмо, Шейн.) — I feel like shit. (Я чувствую себя как дерьмо.) — It's not your fault. (Это не твоя вина.) — I know. (Я знаю.) — Then why are you calling me at three in the morning? (Тогда почему ты звонишь мне в три часа ночи?) — Because I don't know who else to call. (Потому что я не знаю, кому ещё позвонить.) Она долго молчала. Потом сказала: — You're in love with him. (Ты влюблён в него.) — No, I'm not. (Нет.) — Then explain why you're crying. (Тогда объясни, почему ты плачешь.) Шейн дотронулся до щеки. Она была мокрой. Он не заметил, когда это случилось. А Наоми поняла, находясь за тысячи миль. — I'm not crying. It's allergies. (Я не плачу. Это аллергия.) — Allergies to what? (На что?) — To idiots who crash their stupid cars. (На дураков, которые разбиваются на своих дурацких машинах.) Наоми не спорила. Она была доминантной омегой. Она знала, что значит держать все внутри. — Call if you want to talk. (Звони, если захочешь поговорить.) Шейн не позвонил. Он сидел на полу, сжимая в руках мобильный телефон, который стоил почти четыре тысячи долларов и который не мог соединить его с человеком, лежащим в коме в Швейцарии. Ему хотелось разбить телефон об стену. Или себя. Или просто перестать чувствовать. Месяц после аварии Шейн выходил в свет, когда отказываться было невозможно. Его лицо было на обложках, его имя — в заголовках, его игра — в повторах самых ярких моментов сезона. Но он был отстранённым. Не холодным — отстранённым. Как будто смотрел на себя со стороны. Журналисты это замечали. Конечно, замечали. Они всегда замечают, когда жертва перестаёт улыбаться. — Shane, your last game was incredible. Three blocks in a row. How did you do it? (Шейн, твоя последняя игра была невероятной. Три блока подряд. Как тебе это удалось?) — I jumped. I hit. It worked. (Я прыгнул. Я ударил. Это сработало.) — You seem different lately. Quieter. Is something wrong? (В последнее время ты выглядишь иначе. Тише. Что-то случилось?) — I'm tired. Long season. (Я устал. Длинный сезон.) Ложь. Он не был усталым. Он был пустым. Но когда журналисты начинали копать — вспоминать старые интервью Ильи, цитировать его пошлые шутки, пересказывать грязные сплетни, которые появились после аварии, — Шейн злился. Глаза его сужались, клыки показывались, голос становился ниже, жёстче. — Shane, are you going to comment on Rozanov's latest scandal? The one with the— (Шейн, не прокомментируешь ли последний скандал Розанова? Тот самый с—) — It's not a scandal. It's a car accident. He almost died. Show some respect. (Это не скандал. Это авария. Он чуть не умер. Проявите уважение.) — But the rumors about his family— (Но слухи о его семье—) — I don't care about his family. I care that he's in a coma and you're talking about rumors. (Мне плевать на его семью. Мне важно, что он в коме, а вы говорите о слухах.) Журналисты отступали. На время. Но вопросы возвращались. Шейн не мог на них ответить. Не мог объяснить, почему его голос дрожит, когда он говорит об Илье. Не мог объяснить, почему каждое упоминание о том, что Розанов может не выжить, заставляет его внутренности сжиматься в узел. Он боялся доставать платок. Тот самый, из Калгари, с засохшей кровью. Он лежал в герметичном пакете, на дне ящика комода, под стопкой футболок. Шейн боялся открыть пакет. Боялся, что запах озона выветрился. Боялся, что если запаха не будет, то не будет и надежды. А без надежды он не знал, как жить. — This is stupid, — сказал он себе. (Это глупо.) Но он не открывал пакет. Майка из Бразилии — болотная, потрёпанная, пахнущая машинным маслом и озоном — лежала в другом пакете, под подушкой. Шейн иногда доставал её, когда не мог спать. Клад на лицо, вдыхал. Запах становился слабее. С каждым днём — слабее. Шейн знал, что скоро он исчезнет совсем. Он не знал, что будет делать тогда. Волейбольная площадка была единственным местом, где Шейн позволял себе быть настоящим. Не тем, кто улыбается на камеры, не тем, кто острит в интервью, а тем, кто внутри кричит, рвётся, хочет разбить всё вокруг. Каждая подача была ударом по камню, который лежал на его груди. Каждый прыжок — попыткой улететь от себя. Каждый приём — мольбой о том, чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе с этой болью. На одной из игр — против сборной Бразилии, в Лос-Анджелесе, при переполненных трибунах — Шейн поймал мяч, который, казалось, уже коснулся пола. Он упал на колени, вытянулся, достал. Мяч взлетел вверх, идеальной дугой. Потом он вскочил, разбежался и вбил его в пол соперника с такой силой, что звук разнёсся по всему стадиону. Трибуны взревели. Сокомандники хлопали его по спине. Шейн стоял в центре площадки, тяжело дыша, и чувствовал, как слёзы — нет, не слёзы, пот — заливают глаза. — That was insane! — кричал Патрик Пауэрс. — Where did that come from? (Это было безумие! Откуда это взялось?) Шейн не ответил. Он не мог. Он не мог сказать, что эта подача была для Ильи. Что каждый удар, каждая секунда на площадке была криком: «Проснись. Проснись, пожалуйста. Я не готов тебя потерять». Их маленькое негласное соперничество — у кого больше побед, больше славы, больше влияния — потеряло всякий смысл. Шейн сидел в раздевалке после матча, в одной майке, сжимая в руке бутылку воды, и думал: «Зачем мы соревновались? Что это меняло?» Он думал о том, как они встречались на мероприятиях. Как Илья отпускал пошлые шутки, а Шейн отвечал ещё более грязными. Как их запахи смешивались, заставляя окружающих терять дар речи. Как Илья смотрел на него — долго, тяжело, не отводя глаз. А он делал вид, что не замечает. — You're an idiot, — сказал Шейн своему отражению в зеркале. — You've always been an idiot. Отражение не спорило. В середине мая, когда новости о состоянии Ильи стали чуть менее мрачными — «стабилизировался», «начал дышать самостоятельно», — Шейн купил самый дорогой блок сигарет, который нашёл, и отправил экспресс-почтой в Швейцарию. Без обратного адреса. Без записки. Через три дня пришёл ответ — такой же анонимный, в сером конверте, с маркой швейцарской почты. Внутри была пустая пачка из-под сигарет. Чья-то рука нарисовала на ней рожицу — кривую, но узнаваемую. Шейн смотрел на этот рисунок и не мог понять, смеяться ему или плакать. Он оставил пачку на полке, рядом с герметичными пакетами. Он не знал, что «стабилизировался» означало всего лишь то, что аппараты работали исправно, а Илья всё ещё не приходил в себя. Он не знал, что Алан Прост прилетал в Швейцарию и плакал в коридоре, уткнувшись в плечо Алексея. Что это Алексей отправил Шейну пустую пачку от сигарет. Он не знал, что Георгий Розанов так и не появился. Он не знал ничего. Только ждал.