Per aspera ad astra

Отель, Сузука, глубокая ночь. Номер Шейна был на десятом этаже, с окнами во всю стену и видом на город. Огни Сузуки мерцали в темноте, жёлтые и красные пятна расплывались на мокрых стёклах. Дождь кончился, но воздух за окном был ещё влажным, тяжёлым, пахло озоном и морем. Внутри — тишина. Только их дыхание, только шорох одежды и стук капель, стекающих с волос на пол. Они вышли из лифта. Коридор был пуст. Ковёр глушил шаги, лампы давали мягкий, жёлтый свет, пахло дешёвым освежителем воздуха и чужой жизнью. Шейг достал ключ-карту, вставил в замок. Замок щёлкнул. Он толкнул дверь, но не вошёл. Повернулся к Илье. Они стояли в шаге друг от друга, мокрые, дрожащие от холода и адреналина. Губы Шейна были припухшими от поцелуев в лифте — он помнил, как Илья прижимал его к стене, как его пальцы впивались в бёдра, как пахло озоном, горами, морозом. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он боялся, что если они войдут в номер, то всё пойдёт не так. Или слишком правильно. — Last chance, — сказал Илья. — To walk away. (Последний шанс. Уйти.) — Are you going to? (Ты уйдёшь?) — No. (Нет.) — Then stop talking. (Тогда не говори.) Шейн шагнул вперёд, толкнул дверь, втягивая Илью за собой внутрь. Дверь захлопнулась за их спинами — щёлкнул замок, и звук этот показался слишком громким, почти оглушительным. Номер был большим, прохладным, с белыми простынями, которые ждали их. Шейн прислонился к стене, Илья — к нему. Их пальцы всё ещё были переплетены. Но внутри каждого боролись два голоса. Один шептал: «Подойди ближе». Второй рычал: «Опасно. Защищайся». Их рыки смешались, вибрация проходила сквозь стены, сквозь пол, сквозь кости. Шейн чувствовал, как его инстинкты кричат: «Опасно. Беги. Защищайся». Но его тело не слушалось. Оно хотело другого — прижаться, вцепиться, впустить. Илья чувствовал то же самое. Его пальцы сжимали запястье Шейна, но не для того, чтобы оттолкнуть — чтобы удержать. Запахи смешались, стали почти токсичными. Если бы кто-то стоял в коридоре, у него подкосились бы колени. Но коридор был пуст. А они смотрели друг на друга и не могла отвести взгляд. — We shouldn't, — прошептал Шейн. (Нам не следует.) — I know. (Я знаю.) — But we will. (Но мы будем.) — Yes. (Да.) Они шагнули навстречу одновременно. Они не целовались — они вгрызались друг в друга. Шейн рванул воротник футболки Ильи. Ткань затрещала, но не порвалась. Шейн сташил её через голову Ильи. Илья стянул с Шейна мокрую футболку — она зацепилась за серьги, и Шейн дёрнул головой, вырываясь. Серебряная цепочка потерялась где-то на ковре, но он даже не думал искать. Кружевная майка треснула под пальцами Ильи — дорогая ткань, которую Маркус привёз из Парижа, разошлась по швам. Шейн не возражал. Он хотел чувствовать кожу Ильи на своей коже. Он хотел, чтобы его касались — не нежно, не аккуратно, а так, как будто от этого зависела жизнь. Каждое прикосновение было жадным, голодным. Илья проводил ладонями по его спине, по рёбрам, по бёдрам, и Шейн чувствовал, как его кожа горит, как плавится под этими руками. Он не помнил, когда его в последний раз касались так. Не когда трахали — когда касались. С нежностью. С желанием. С жадностью. У него кружилась голова, и он не мог понять, отчего — от усталости, от потери крови, от того, что Илья, чёртов Илья Розанов, проводил пальцами по его позвоночнику, и это было так хорошо, что хотелось плакать. Илья касался его так, будто не мог насладиться. Будто ему не хватало этого. Всего. Всегда. Он гладил плечи Шейна, его ключицы, его шею. Он проводил пальцами по его веснушкам, по родинкам, по шрамам. Его прикосновения были жадными, почти отчаянными, и Шейн вдруг понял: Илья тоже голоден. Не в том смысле, в котором альфы голодны по омегам. В другом. В человеческом. В тактильном. Его не трогали просто так. Его никто не обнимал, не гладил, не утыкался носом в шею, чтобы просто почувствовать его запах. Ему этого не хватало. Всю жизнь. Шейн чувствовал это. И от этого внутри разливалось тепло, которое он не мог объяснить. Илья коснулся его лица — провёл большим пальцем по скуле, по губам, по подбородку. Шейн закрыл глаза и не открывал. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. — Open your eyes, — сказал Илья. — I want to see you. (Открой глаза. Я хочу тебя видеть.) — I know I'm beautiful. (Я знаю, что я красивый.) — Ты... — Илья запнулся, не зная, какое слово выбрать. — You're different. (Ты другой.) — Not like other omegas? (Не такой, как другие омеги?) — Not like other people. (Не такой, как другие люди.) Шейн открыл глаза. Чёрные встретились с зелёными. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Илья уткнулся лбом в лоб Шейна, закрыл глаза. Дождь капал на них, стекал по лицам, смешивался со вкусом поцелуя. Их пальцы переплелись, и оба почувствовали лёгкую дрожь в кончиках пальцев — не от холода, от голода. Этот голод утолялся, но не насыщался. Им нужно было больше. Они не знали, сколько. И не знали, как попросить. Илья замер, прижавшись лбом к лбу Шейна. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Are you on birth control? — спросил он. Голос его был низким, почти неслышным. (Ты на противозачаточных?) — Why? You don't trust yourself? (Почему? Не доверяешь себе?) — No. (Нет.) Илья не двигался. Ждал. — Yes. I'm on birth control. (Да. Я на противозачаточных.) — Good. (Хорошо.) Он снова поцеловал Шейна, прежде чем продолжить. Они оказались на кровати. Шейн не помнил, как. Их губы снова встретились — жёстко, жадно. Илья толкнул Шейна на подушки, навис сверху, опираясь на руки. Его золотой крест раскачивался на цепочке, ударяясь о грудь Шейна. Шейн провёл пальцами по его щеке — по лёгкой небритости, по скуле, где ещё не сошёл синяк от драки. Илья закрыл глаза на секунду и прижался щекой к ладони Шейна, как большой кот. Шейн смотрел на это и не верил своим глазам, какая перемена произошла с этим человеком, стоило им по-настоящему остаться наедине. — You're beautiful, — сказал Илья. (Ты прекрасен.) — I know, — ответил Шейн. — Now shut up and do something useful. (Я знаю. А теперь заткнись и сделай что-нибудь полезное.) Илья рассмеялся — коротко, хрипло, и в этом смехе не было злости. Он опустился ниже. Поцеловал ключицы Шейна, грудь, живот, провёл языком по очертаниям пресса. Шейн выгнулся, вцепился в простыни. Илья раздвинул его ноги, устроился между ними и посмотрел на Шейна снизу вверх. В его глазах не было покорности — было удовольствие. Он делал это потому, что хотел. Потому что мог. Потому что Шейн стонал от его прикосновений и не просил остановиться. — You don't have to, — сказал Шейн, но его голос дрожал. (Ты не должен.) — I want to, — ответил Илья. (Я хочу.) Он опустил голову. Шейн откинул голову назад и закрыл глаза. Илья делал это долго, умело, с той же сосредоточенностью, с какой разбирал двигатель болида. Он лизал, всасывал, покусывал, находил пальцами клитор, который уже пульсировал от прикосновений. Шейн стонал, вжимался бёдрами в его лицо, не контролируя силы. Его ноги, сильные, накачанные бесконечными тренировками и прыжками, сжимали голову Ильи так, что тот почти задыхался. Но Илья не пытался вырваться. Он любил это чувство — опасность, грань, на которой он балансировал между нежностью и смертью. Пальцы его левой руки тем временем скользнули ниже, вошли в Шейна осторожно, но уверенно, растягивая, готовя к тому, что должно было произойти. Два пальца, три. Шейн выгнулся дугой, вцепился в плечи Ильи, но тот не остановился. Он работал языком и пальцами одновременно, создавая двойной эффект, от которого у Шейна темнело в глазах. — Fuck, — прошептал Шейн. — Fuck, fuck, fuck... (Блядь, блядь, блядь...) — Not yet, — ответил Илья, отрываясь от него на секунду. Его губы блестели, подбородок был мокрым. — But soon. (Ещё нет. Но скоро.) Шейн кончил с криком, который не смог сдержать. Тело выгнулось, бёдра сжались сильнее. Илья застонал — не от боли, от удовольствия, от того, что его почти раздавили. Он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на Шейна сверху вниз — тот лежал на кровати, раскинув руки, мокрый, дрожащий, с закрытыми глазами. Илья навис над ним, опираясь на руки. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Шейна. Он замер, прижавшись лбом к лбу Шейна. Дыхание его было тяжёлым, прерывистым. — Do you want to continue? — спросил Илья, мягко целуя его шею. (Хочешь продолжить?) — Not yet, — выдохнул Шейн. Он чувствовал пульсацию между ног, отходя от оргазма. — Just give me a few minutes. (Не сейчас. Просто дай мне несколько минут.) — Okay. Илья мягко зацеловывал плечи и ключицы Шейна, чувствуя, как вздымалась его грудь, слушая сбившееся дыхание. Он хотел. Он чертовски хотел Шейна. Но Шейн попросил подождать. И Илья готов был ждать столько, сколько ему потребуется. — Ilya, — тихо позвал Шейн. — M? — отозвался Илья, отвлекаясь от груди Шейна. — I'm ready. (Я готов.) Илья снова поцеловал его — мягко, почти нежно. Потом вошёл. Медленно, аккуратно, но до конца. Шейн замер. Внутри него что-то произошло. Он чувствовал Илью — не только там, где должно было быть приятно, но глубже, дальше, там, куда никто никогда не доходил. Матка. Она пульсировала, сжималась, требовала. Шейн знал, что это невозможно — он пил таблетки, и они работали. Но его тело не знало этого. Оно хотело оплодотворения. Оно хотело, чтобы альфа заполнил его, отметил, оставил после себя что-то. Илья вошёл глубже. Шейн зажмурился, пытаясь вернуть контроль. Это было больно. Не физически — морально. Потеря контроля над собой, над своим телом, над теми инстинктами, которые он так долго подавлял. — Relax, — прошептал Илья. — I've got you. (Расслабься. Я держу тебя.) Шейн чувствовал себя слабым. Не физически — морально. Он знал, что Илья сильнее. Он всегда знал. Илья был альфой, доминантным альфой, и если бы он захотел, он мог бы просто взять то, что хотел, не спрашивая, не дожидаясь. Шейн вдруг осознал это с пугающей ясностью. Илья мог бы войти в него без подготовки, без разрешения, без всего. И Шейн не смог бы его остановить. Не потому, что он был слаб — потому что Илья был сильнее. Илья замедлился, посмотрел на Шейна. В его глазах не было нетерпения. Не было желания взять. Было что-то другое — ожидание. И разрешение. — You're safe, — сказал Илья. — You're with me. (Ты в безопасности. Ты со мной.) — That's the opposite of safe. (Это противоположность безопасности.) — Probably. But you're still here. (Вероятно. Но ты всё ещё здесь.) Илья продолжил двигаться. Медленно, глубоко, касаясь матки при каждом толчке. Шейн чувствовал, как его тело подчиняется инстинктам — древним, животным, забытым. Оно требовало, чтобы альфа заполнил его, отметил, оставил после себя что-то. Шейн знал, что это невозможно. Но его тело не знало этого. Оно стонало, выгибалось, сжималось вокруг Ильи, умоляло о большем. Это было больно. Не физически — морально. Потеря контроля над собой, над своим телом, над теми инстинктами, которые он так долго подавлял. Шейн зажмурился, пытаясь вернуть контроль. Илья замедлился. — What's wrong? — спросил он, замирая. (Что случилось?) — Nothing. (Ничего.) — You're shaking. (Ты дрожишь.) — I'm fine. (Я в порядке.) — You're not fine. (Ты не в порядке.) — I said I'm fine. (Я сказал, я в порядке.) — You're lying. (Ты врёшь.) Илья не двинулся. Он ждал. Шейн открыл глаза. Взгляд Ильи был спокойным, но в его руках, сжимающих простыни, чувствовалось напряжение. Он ждал. Не торопил. Не требовал. — I'm not going to hurt you, — сказал Илья. (Я не причиню тебе боль.) — I know. (Я знаю.) — Then let me. (Тогда позволь мне.) Шейн не ответил. Он смотрел в зелёные глаза и чувствовал, как страх отпускает. Не полностью — слишком глубоко сидел, слишком много лет он носил его в себе. Но Илья не торопил. Он начал двигаться снова — медленно, осторожно, давая Шейну время привыкнуть. Каждое его движение было плавным, почти невесомым. Он не входил до конца, не наваливался, не пытался доминировать. Он просто был рядом. И Шейн вдруг понял, что это — самое страшное. Не когда его берут силой. А когда его берут так, как будто он что-то значит. Илья двигался не быстро, не медленно — в ритме, который заставлял Шейна забыть, где он находится. Шейн открыл глаза. Смотрел в потолок, но ничего не видел. Илья наклонялся, целовал его грудь, ладони касались живота, бёдер. Поэтому он использовал руки. Пальцы находили клитор, кружили, нажимали, гладили. Шейн дрожал, плакал, мысленно молил о большем, хотя не мог произнести ни слова. Илья не останавливался. Их тела двигались в унисон. Илья толкался глубоко, и Шейн слышал звук — влажный, сочный, когда их бёдра встречались. Шлепки были ритмичными, настойчивыми. Илья дышал тяжело, иногда стонал — низко, с хрипотцой, и Шейн чувствовал эти звуки всем телом. Возбуждение нарастало с каждым толчком, с каждым касанием пальцев. Илья шептал ему на ухо грязные вещи. Его голос был низким, с хрипотцой, акцент делал слова тяжёлыми, почти грубыми. — You're so tight. You're squeezing me like you never want me to leave. (Ты такой узкий. Ты сжимаешь меня, будто никогда не захочешь отпустить.) — Shut up, — выдохнул Шейн, на последнем слове его голос сорвался на стон, когда Илья вошёл особенно глубоко. (Заткнись.) — You love it. You're dripping. (Тебе нравится. Ты течёшь.) — Shut up. (Заткнись.) — Make me. (Заставь меня.) Шейн не мог. Он только стонал громче. Илья вошёл глубже, и Шейн почувствовал его там, куда никто никогда не доходил. Матка пульсировала, сжималась, требовала. Шейн знал, что это невозможно — он пил таблетки, и они работали. Но его тело не знало этого. Оно хотело оплодотворения. Оно хотело, чтобы альфа заполнил его, отметил, оставил после себя что-то. — You feel that? That's your body begging for it. Begging me to fill you. (Чувствуешь? Это твоё тело умоляет. Умоляет меня заполнить тебя.) — I'm on the pill. (Я на таблетках.) — I know. But your body doesn't. (Я знаю. Но твоё тело — нет.) — You're an asshole. (Ты мудак.) — Your asshole. (Твой мудак.) Шейн не нашёлся, что ответить. Илья оставлял засосы на его шее, на ключицах, на плечах. Шейн не возражал. Он хотел, чтобы следы остались. Хотел, чтобы завтра, когда он посмотрит в зеркало, он увидел на себе доказательство того, что это было по-настоящему. Горячо. Илья ускорился. Их бёдра сталкивались с влажными шлепками, которые разносились по тихому номеру. Смешанный запах пота, слюны, секса, озона и канифоли наполнил комнату, став почти осязаемым, как туман. Шейн потерял счёт времени. Он не знал, сколько это продолжалось — минуты, часы, вечность. Он чувствовал только Илью внутри себя, его руки на своих бёдрах, его дыхание на своей шее. Илья ускорился. Шейн чувствовал, как его тело подчиняется инстинктам — древним, животным, забытым. Оно требовало, чтобы альфа заполнил его, отметил, оставил после себя что-то. Это было пугающе. И восхитительно одновременно. — I'm close, — прошептал Илья. — Where do you want it? (Я близко. Куда ты хочешь?) — Inside, — ответил Шейн, не думая. Голос был чужим, хриплым. (Внутрь.) — You sure? (Ты уверен?) — Yes. Just... inside. (Да. Просто... внутрь.) Илья посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. Он вошёл глубоко, замер на секунду, и Шейн почувствовал, как внутри разливается тепло. Илья кончил с глухим стоном. Он чувствовал, как Илья кончает — с глухим стоном, уткнувшись лицом в его шею. Он чувствовал, как его собственное тело содрогается в новом оргазме, как он выгибается на кровати, не в силах контролировать себя. Они лежали, тяжело дыша. Шейн чувствовал, как Илья пульсирует внутри него, как его тело сжимается вокруг. Потом Илья медленно вышел. Шейн почувствовал, как его семя вытекает по бёдрам. Тишина была такой густой, что можно было резать ножом. — You're still here, — прошептал Шейн. (Ты всё ещё здесь.) — I'm still here, — ответил Илья. (Я всё ещё здесь.) Они лежали, переплетённые, мокрые от пота и дождя, который всё ещё капал с их волос. Запахи смешались — озон, клюква, табак-ваниль, канифоль, горы, море. Напряжение исчезло. Не было больше рычания, не было агрессии, не было желания вцепиться друг другу в горло. Только тишина и шум города за окном. Где-то вдалеке снова залаяла собака. Шейн лежал, слушая, как постепенно выравнивается его дыхание. Его тело было чужим — расслабленным, почти невесомым. Он не привык к такому. К тому, чтобы отпускать контроль. К тому, чтобы кому-то доверять. Илья, казалось, думал о том же. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его пальцы медленно гладили простыню — туда-сюда, туда-сюда. Нервно. Шейн заметил это. Видел, как напряжены его плечи. Как он сжимает челюсть. — What are you thinking about? — спросил Шейн. (О чём ты думаешь?) — About how long it's been since I slept with someone. (О том, как давно я спал с кем-то в одной постели.) — Was it good? (Было хорошо?) — What? (Что?) — The sex. (Секс.) — You know it was. (Ты знаешь, что было.) — I want to hear you say it. (Я хочу услышать, как ты это говоришь.) Илья повернул голову. Посмотрел на Шейна. В его глазах была усталость. И что-то ещё — тёплое, почти нежное, чего Шейн никогда там не видел. — It was good, — сказал Илья. — Better than good. (Было хорошо. Лучше, чем хорошо.) — Why? (Почему?) — Because you're not afraid of me. (Потому что ты меня не боишься.) — That's the secret. (В этом и секрет.)

***

В ванной Шейн закрыл дверь, прислонился к ней лбом и замер. В зеркале напротив он увидел своё отражение — красные пятна на шее и ключицах, засосы, следы пальцев на бёдрах. Волосы спутаны, подводка размазалась. Но глаза были живыми. Он отвернулся от зеркала, открыл кран. Вода была ледяной — он специально не стал ждать, пока нагреется. Холод отрезвлял. Он простоял под душем несколько минут, глядя на разводы краски и пены, стекающие в слив. Потом выключил воду, вытерся полотенцем — грубым, тонким, пахнущим чужой стиркой. В углу ванной лежали две футболки — его и Ильи. Красная и синяя. Обе в крови. Шейн знал, что кровь не стирается как обычная грязь. Он набрал в раковину холодной воды, замочил одежду. Снял с руки часы, положил на край раковины. Закурил. Сидел на краю ванны, курил и смотрел, как вода медленно розовеет. Думал. О том, как легко поддался. Как Илья вошёл в него, и он ничего не мог с собой поделать. Как его тело слушалось не его, а инстинктов. Как он кончал снова и снова, пока не потерял счёт. Шейн вдруг подумал: что теперь? Илья получил то, что хотел. Секс с омегой, которого все хотели. Шейн — очередная победа, очередная галочка в списке. Илья не из тех, кто задерживается. Шейн знал это. Он читал интервью, слышал сплетни, видел, как Илья смотрит на других омег — как на еду, которую можно попробовать и забыть. А что, если Илья решит, что с ним можно так же? Что он — очередная ночь, очередное имя, которое забудется к утру. Шейн сжал сигарету, не затягиваясь. Он не позволит. Не позволит относиться к себе как к вещи, которую использовали и выбросили. Это будет потом. Завтра, когда они проснутся и не будут знать, что сказать друг другу. Он не позволит. — I won't, — прошептал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустой ванной. (Не позволю.) Он затушил сигарету, достал футболки из воды. Кровь почти сошла — остались только бледные, едва заметные пятна, которые уже никто не разглядит. Он прополоскал их, отжал, повесил сушиться на батарею. Вернулся в спальню. Илья спал. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и его дыхание было ровным, тяжёлым, как у человека, который не спал несколько дней. Свет от уличных фонарей падал на его спину, золотил родинки-созвездия, скользил по мышцам, расслабленным после секса. Шейн сел на край кровати. Смотрел на его плечи, на его шею, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Потом заметил ссадины. На руках, на плечах, на скуле — синяк, который уже начинал темнеть, и несколько царапин от драки. Илья не обработал их. Шейн вздохнул. Встал, прошёл в ванную, взял аптечку — маленький пластиковый контейнер с пластырями, бинтами и антисептиком, который лежал на полке. Вернулся. Сел на кровать, придвинулся ближе к Илье. Илья не проснулся. Шейн смочил ватку антисептиком. Осторожно, почти невесомо, провёл по царапине на плече Ильи. Илья вздохнул во сне, но не открыл глаза. Шейн замер на секунду, потом продолжил. Он обрабатывал каждую ссадину, каждую царапину, аккуратно, бережно, как будто боялся причинить боль. Пластырем заклеил самую глубокую — на предплечье, ту, которая всё ещё сочилась сукровицей. Потом убрал аптечку на тумбочку. Вернулся в ванную. Проверил футболки — они почти высохли. Снял их с батареи, сложил аккуратно на край ванны. Вернулся в спальню. Илья всё так же лежал на животе, и место рядом с ним на кровати было пустым. Шейн подошёл. Посмотрел на Илью, на его лицо, бледное в лунном свете, на его губы, приоткрытые во сне. Шейн лёг на кровать. Илья лежал к нему спиной, и Шейн смотрел на линию позвоночника, на родинки, на лопатки. Через минуту он почувствовал, как Илья переворачивается во сне и прижимает его к себе. Руки Ильи большие и тёплые, сам он — как живая печка. Шейн прижался щекой к его груди, чувствуя, как бьётся сердце. Ровно. Спокойно. — You're still here, — прошептал Шейн. (Ты всё ещё здесь.) Ответа не было. Илья спал. Шейн закрыл глаза. За окном стихал город, и где-то далеко снова залаяла собака — одиноко, тоскливо, как будто она искала кого-то. Шейн уснул под этот звук, чувствуя тепло чужого тела и запах озона, который теперь въелся в его кожу, в его волосы, в его лёгкие. Он не знал, будет ли это повторяться. Не знал, захочет ли Илья остаться. Не знал, захочет ли он сам. Но сейчас — в эту секунду — ему было хорошо. И этого было достаточно. Он закрыл глаза. Ему было хорошо. Просто хорошо. Без страха, без напряжения, без необходимости притворяться.

***

Сквозь сон Шейн почувствовал, как Илья встал с кровати. Он не открывал глаз, но слышал его шаги — сначала тяжёлые, с опорой на трость, потом тише, когда Илья сел в кресло у окна. Шейн приоткрыл глаза, посмотрел на него сквозь ресницы. Илья сидел в кресле, уже одетый — в джинсы, вчерашнюю футболку. Трость в руке. Он курил, смотрел на город, на серое утро, которое только начинало золотиться на горизонте. Огни Сузуки гасли. Шейн не стал звать его. Просто смотрел. — You're still here, — сказал Шейн, не открывая глаз. (Ты всё ещё здесь.) — I promised. (Я обещал.) — I didn't ask. (Я не просил.) — I know. (Я знаю.) Илья не обернулся. Шейн не двигался. Тишина была такой же густой, как их запахи, смешавшиеся в этой комнате. — I should go, — сказал Илья. (Мне пора.) — I know. (Я знаю.) — Your flight? (Твой рейс?) — In three hours. (Через три часа.) — I'll call you. (Я позвоню.) — No, you won't, — Илья усмехнулся почти тепло. (Нет, не позвонишь.) — Probably not. (Вероятно, нет.) Шейн усмехнулся. Илья встал, подошёл к кровати, наклонился и поцеловал Шейна в лоб, мягко, почти невесомо. Шейн не открыл глаз. Услышал, как закрылась дверь. Как шаги затихли в коридоре. Как лифт уехал. Он остался один. В номере пахло озоном, клюквой, табаком-ванилью, канифолью — и чем-то ещё, тем, что не имело названия. Шейн повернулся на бок, вдохнул запах подушки, на которой спал Илья. И закрыл глаза. Он не плакал. Он просто лежал, чувствуя, как внутри, там, где раньше была пустота, теперь что-то есть. Что-то тёплое, живое, пульсирующее. Он не знал, как это назвать. Может быть, не нужно было называть.