Per aspera ad astra

Сузука, отель Ильи, утро после гонки. Отель находился в тихом районе, вдали от трассы, среди невысоких домов с черепичными крышами и узких улочек, где по утрам пахло рисом и жареной рыбой. Номер был на пятом этаже, с окнами во внутренний двор, где росли бамбук и старые сосны. Внутри — минимализм, почти спартанский: белые стены, тёмный деревянный пол, кровать с серым покрывалом, письменный стол у окна, кожаное кресло. В углу — трость, прислонённая к стене. На подоконнике — пепельница, переполненная окурками, и пачка «Мальборо». На тумбочке — бутылка виски, наполовину пустая, и стакан с остатками янтарной жидкости. Илья заварил чай. Электрический чайник на маленькой кухне ворчал, нагреваясь, пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом табака и озона. Он стоял у стойки, в одной футболке и трениках, босиком, волосы ещё влажные после душа. Номер был пуст. Он заварил чай, насыпал в кружку, закурил. — Здорово, — раздалось из глубины номера. Илья не обернулся. Голос принадлежал Алексею. Он сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, в чёрной водолазке, джинсах и ботинках. Волосы собраны в низкий хвост. На пальце — кольцо, которое Илья не видел раньше. В руке — стакан с виски, который Илья не наливал. Алексей умел проникать в любые помещения без ключей, и Илья давно привык к этому. — Ты бы хоть звонил, — сказал Илья, не глядя. — Мог бы и предупредить. — А ты бы взял трубку? — Нет. — Ну вот. Илья поставил чайник, повернулся. Алексей смотрел на него — нечитаемо, но в его глазах горело что-то, что Илья не мог сразу распознать. Злость? Страх? И то, и другое. — Ты в курсе, что я полночи разгребал последствия твоей маленькой прогулки? — Догадываюсь. — Если тебе так приспичило подраться, мог бы пойти на бои без правил. Там хотя бы знают, что после драки нужно разбегаться, а не оставлять трупы в переулках. Илья ничего не сказал. Он отхлебнул чай, не отрывая глаз от брата. Алексей встал, подошёл к окну, встал спиной к Илье. — Что ты наделал? — Так сложились обстоятельства. Алексей резко развернулся. Глаза его горели. — Так сложились, что ты в мокруху полез? — Да. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Понимаю. — Ты убил человека! Тишина. Горячий чайник на плите закипел, засвистел. Где-то за окном проехала машина, сигналя, и звук растаял в утреннем воздухе. Илья поставил кружку на стойку, провёл рукой по лицу. Алексей смотрел на брата, и в его глазах было что-то, что Илья не мог вынести — не жалость, не злость, а боль. Невысказанную, тяжёлую, как тот бетонный блок, который вырезали из машины, чтобы достать Илью. — Я знаю, — сказал Илья. — Я знаю, что я сделал. Он закрыл глаза. И увидел.

***

Переулок. Дождь, мокрый асфальт, запах крови, страха, канифоли. Шейн бежал впереди, его красная футболка мелькала между фонарей. Рука Шейна — в руке Ильи. Позади — шаги. Кто-то догонял. Илья обернулся. Увидел его лицо — перекошенное злобой, с ненавистью, которая не знала границ. Нож в руке, занесённый для удара. Не в Илью — в Шейна. В его спину. В того, кто бежал впереди, доверяя Илье, что он прикроет. Илья не думал. Внутри него что-то щёлкнуло — инстинкт, древний, животный, доминантный. Тот, который включается, когда тому, кто дорог, угрожает опасность. Тот, который не спрашивает, не размышляет, не сомневается. Он отпустил руку Шейна, рванул назад. Нож в его собственной руке вошёл в живот мужчины — прямо под рёбра, на звук, на запах. Илья провернул лезвие — раз, другой — и выдернул. Не глядя. Тело упало на мокрый асфальт с глухим стуком. Кровь растеклась по лужам, смешиваясь с дождевой водой. Илья не почувствовал ничего. Ни жалости, ни угрызений совести. Только пустоту. И холод. И запах клюквы, который удалялся, и собственный тихий голос: «Не оборачивайся».

***

— Я не жалею, — сказал Илья, открывая глаза. Алексей сжал кулаки. В комнате запахло сосной и мёдом — его запах стал плотнее, почти токсичным. Он сделал шаг к Илье. — Ты не жалеешь? — Нет. — Ты убил человека, Илья. Ты. Который говорил мне, что не станешь убивать. Который говорил, что шантаж, подкуп, вымогательства — пожалуйста, но не убийства. Ты же сказал, что это грех. — Я помню. — А теперь что? — Теперь я убил. Алексей отвернулся. Прошёлся по комнате, провёл рукой по волосам. Остановился у окна. Илья смотрел на его спину, на напряжённые плечи, на то, как он сжимает пальцы в кулак. — Почему ты не сказал мне? Что тебе угрожали? — Потому что это не твои дела. — Не мои дела? Ты мой брат! — И поэтому я должен докладывать тебе о каждом своём шаге? — Когда речь идёт о трупах — да! Они замолчали. Илья взял сигарету, закурил. Выдохнул дым в потолок. Алексей повернулся, посмотрел на него — и вдруг его ноздри раздулись. Он втянул воздух, и его лицо изменилось. Не стало злым — стало усталым. Почти печальным. — И давно от тебя так несёт клюквой? — Что? — Ой, да не надо мне тут, — Алексей раздражённо закатил глаза. — Я знаю, как пахнет омега, которого недавно хорошенько отымели. Ты сам-то в зеркало видел? У тебя на шее засосы размером с мою голову. Илья машинально коснулся шеи. Пальцы нащупали следы — и он отдёрнул руку, как будто обжёгся. Алексей смотрел на него, скрестив руки на груди. — Это тот самый? Волейболист? — Не твоё дело. — Моё, Илья. Потому что ты из-за него едва не засветился. Потому что ты из-за него убил человека. Потому что я убирал за тобой, пока ты... развлекался. — Я не развлекался. — А что ты делал? Илья промолчал. Алексей вздохнул. Подошёл к столу, взял стакан, налил виски, выпил залпом. Поставил стакан, провёл рукой по лицу. — Ты хоть понимаешь, что я чувствую? — Что? — Страх, Илья. Я боюсь за тебя. — Я справлюсь. — А если нет? А если в следующий раз тебя прижмут так, что ты не сможешь позвонить? Что тогда? Илья не ответил. Он знал, что брат прав. И ненавидел это. — Почему ты не позвонил мне сразу, как вы оттуда выбрались? — Потому что я был занят. — Занят? Убийством? — Сексом. Алексей замер. Посмотрел на Илью долгим взглядом. В его глазах смешались злость, усталость и что-то ещё. Понимание. Или смирение. — Ты хоть в курсе, что он активист? Из тех, кто борется за права омег? Тот самый, который сказал, что альфы не умеют трахаться? — Знаю. — И что теперь? Ты его трахнул — и теперь он твой трофей? — Он не трофей. — А кто? — Не знаю. Но не трофей. Алексей покачал головой. Отошёл к окну, прислонился к стеклу. — Я не понимаю тебя, Илья. — Я знаю. — Ты говорил, что не станешь убивать. Грех. А теперь? — Теперь я убил. — Ради него? — Да. — Почему? Илья молчал. Смотрел на свои руки. На шрамы. На нож, которого уже не было. На кровь, которую он не мог отмыть. — Потому что он был в опасности. — И ты просто взял и убил? — Да. Алексей подошёл к брату, встал напротив. Посмотрел в глаза. — Ты жалеешь? — Нет. — Совсем? — Совсем. Алексей долго смотрел на Илью. Потом кивнул. Сел в кресло, уронив голову на спинку. — Я не о том, Илья. Мне не важно, убил ты или нет. — А о чём? — Мне важно, что ты в порядке. Что за тобой не будут охотиться всякие придурки. Что ты не угробишь себя из-за... из-за него. — Не угроблю. — Ты уже. Ты убил человека. Это не проходит бесследно. Илья не ответил. Он знал. Он чувствовал это липкое, холодное внутри, которое не смывалось душем и не выветривалось сигаретами. Он убил. Он стал тем, кем не хотел быть. Но он не жалел. И это было страшнее всего. Алексей вздохнул. — Ладно. Что сделано, то сделано. — Я улажу вопросы с тачками. И с другими делами. — Знаю. Мы всё придумаем. Тихие схемы, без кипиша. Но ты хоть понимаешь, что ты едва не засветился? — Понимаю. — И всё равно полез? — И всё равно. Алексей покачал головой. — Ты идиот. — Сам знаю. Они помолчали. Илья закурил новую сигарету. Алексей взял со стола пачку, тоже закурил. Братья сидели в тишине, глядя в окно. Небо светлело. — Он знает? Про квартиру? Илья покачал головой. — Нет. — А почему? — Потому что... — Илья замолчал. Как сказать брату то, чего он сам не мог объяснить себе? «Я хотел дать ему что-то, что будет только его. Место, где он может быть в безопасности. Где никто не спросит, почему он омега, почему он носит кружево, почему он не хочет детей. Место, которое он сможет назвать своим». Он не сказал этого. Слова были слишком громкими. Слишком похожими на то, что он не умел называть. — Просто так, — сказал Илья. — Просто захотел. — Ты квартиру во Франции на него оформил. Не на подставное лицо. Не на фирму. На него. — Да. — Ты хоть понимаешь, что это значит? — Понимаю. — И что теперь? Ты будешь дарить ему квартиры? Машины? — Если он захочет. Алексей посмотрел на брата долгим взглядом. В его глазах было что-то — не злость, не страх, а знание. Он видел такое раньше. И не хотел видеть снова. — Ты помнишь? Ту девочку? Тебе было шестнадцать. — Не надо. — Надо. Ты сбегал из школы. Работал по ночам, тайком уходя из квартиры после комендантского часа, который установил отец. Тратил на неё все силы, деньги, время. — Я помню. — А помнишь, что сделал отец, когда узнал? Илья молчал. Его лицо стало жёстче, кулаки сжались. — Ты оттирал собственную кровь с паркета в гостиной. Ты не мог нормально спать. — Хватит. — А шрам на спине? Напомнить, откуда он? Отец рассёк тебе спину ремнём до мяса. «Чтобы не отвлекался». — Я сказал — хватит! Алексей замолчал. Но он видел, что Илья помнит. Всё. Каждый удар, каждую каплю крови, каждую бессонную ночь. И всё равно продолжал встречаться с той девочкой. Бегал за ней, как собачка, рисковал снова встретиться с гневом отца. А она в итоге бросила его. Алексей тогда понял главное: если Илья влюбился, он своё сердце вырежет и отдаст тому, кого любит. Даже если этот человек не попросит. И Алексей боялся, что случится с Ильёй, когда Шейн всё же попросит. А в глазах Алексея эта просьба была лишь вопросом времени. — Ты из-за него убил. Ты из-за него готов рисковать всем. — Я готов. — Он знает? — Нет. — А если узнает? — Не узнает. — А если? — Тогда я скажу ему. — Что скажешь? «Привет, я убил человека, чтобы защитить тебя. А ещё я оформил на тебя хату во Франции. Надеюсь, ты не против»? Илья усмехнулся. Нервно, почти зло. — Не так. — А как? — Не знаю. Но не так. Алексей вздохнул. Подошёл к столу, налил себе виски. Выпил. Поставил стакан. — Ты хоть понимаешь, что он активист? — Понимаю. — Что он борется против всего, что ты делаешь? Против альфаархата, против насилия, против... — Против мудаков, которые насилуют, издеваются. Я помню. И что с того? В чём он не прав? — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Алексей посмотрел на брата. На его руки, сжимающие кружку с чаем. На его шею, где засосы уже начали темнеть, превращаясь в синяки. На его глаза — уставшие, красные, но не сломленные. — Ты изменился, Илья. — Знаю. — И не в лучшую сторону. — Может быть. — Ты убил человека. — Повторяешься. — И ты не жалеешь. — Нет. — Это пугает меня. — Меня тоже. Алексей подошёл к брату, положил руку ему на плечо. Илья не отстранился. — Береги себя. — Постараюсь. — И не вздумай делать из него свою слабость. — Он не слабость. — А кто? — Не знаю. Но не слабость. — Ты волен делать, что хочешь. Дарить квартиры, машины, трахаться с ним. Благо бабки есть. Я не осуждаю, прикрою, если что. — Спасибо. — Но не дай ему себя угробить. И всегда звони, если нужна помощь. И поскорее приезжай — есть дело. — Какое? — Потом скажу. Алексей отпустил плечо брата. Направился к двери. Остановился. — Илья. — Что? — Ты всё ещё мой брат. — Я знаю. — Не забывай об этом. Дверь закрылась. Илья остался один. Сидел в кресле, курил, смотрел на светлеющее небо. Думал о Шейне. О том, как он бежал впереди, красная футболка мелькала между фонарей. О том, как его рука была в руке Ильи. О том, как сам сказал: «Не оборачивайся». А сам остановился. И убил. Он не жалел. Но чувствовал это липкое, холодное внутри. Это был не страх. Это было знание. Знание того, что он стал тем, кем не хотел быть. И что обратной дороги нет.

***

Аэропорт Нарита, зал ожидания. Шейн сидел в пластиковом кресле, поджав ноги, в тех же джинсах и красной футболке, в которых был вчера. Футболка пахла дымом, дождём и Ильёй. Он не сменил её. Не хотел. Рядом стоял чемодан — маленький, чёрный. На соседнем сидении лежала сумка. Внутри, между паспортом и запасной футболкой, лежала наволочка. Белая, хлопковая, с серыми разводами от дождя. Она пахла озоном, горами, морозом. Шейн украл её из отеля. Он не знал, зачем. Просто взял, когда уходил. Он сидел, смотрел на табло вылетов, слушал объявления на японском. Вокруг суетились люди: бизнесмены в костюмах, семьи с детьми, туристы с рюкзаками. Шейн чувствовал себя чужим. Не потому, что он был в Японии — потому, что он был в своей шкуре, которая вдруг стала тесной. Он думал о прошлой ночи. О том, как Илья вошёл в него. О том, как он чувствовал каждое движение, каждое прикосновение, каждую вибрацию. О том, как его тело откликалось на Илью — не как на альфу, а как на... Он не знал, как назвать это. Просто Илья. Илья, который заставил его почувствовать матку. Ту, которую он ненавидел. Ту, которая делала его омегой. Ту, которая требовала оплодотворения, требовала детей, требовала того, что он презирал. Шейн закрыл глаза. Внутри всё ещё пульсировало. Не больно — приятно. И это бесило его. Он не хотел этого чувствовать. Не хотел, чтобы его тело предавало его идеалы. Он был омега-активистом. Он боролся против системы, которая сводила омег к репродуктивной функции. Он говорил в интервью, что дети — это не обязанность, что омеги могут быть кем угодно, что они не должны стыдиться своих желаний. Но он не говорил, что сам не хочет детей. Он просто не хотел признаваться. Никому. Даже себе. А теперь его тело кричало: «Хочу». От этого хотелось плакать. К нему подошли фанаты. Две девушки и парень, все в футболках с его портретом и надписью «Starboy». Они улыбались, держали маркеры и журналы. Шейн открыл глаза, посмотрел на них. На их искренние лица. — Shane! Can we have your autograph? (Шейн! Можно автограф?) Шейн выдавил улыбку. — Sure. (Конечно.) Он расписался на журналах, на футболках, на клочке бумаги, который протянул парень. Девушки что-то щебетали по-японски, он не понимал, но кивал. Ему было тепло от их внимания. Искреннего, простого, без обязательств. — Shane, are you going to the rally in New York? For omega rights? (Шейн, ты поедешь на митинг в Нью-Йорке? За права омег?) Шейн замер. Словно его облили холодной водой. Митинг. За права омег. Он должен был быть там. Он был лицом движения. Его голос был голосом тысяч омег, которые боялись говорить. А теперь он сидел в аэропорту, в футболке, пахнущей альфой, с засосами на шее, которые он не удосужился скрыть. И внутри него всё ещё пульсировало воспоминание о том, как он просил не останавливаться. — I... (Я...) — We saw the news. You were in Japan. For the race. (Мы видели новости. Ты был в Японии. На гонке.) — Yes. (Да.) — With Rozanov? (С Розановым?) — No. (Нет.) — But he was there. (Но он был там.) — He was. (Был.) — Are you friends? (Вы друзья?) — No. (Нет.) — Then what? (Тогда кто?) — Colleagues. (Коллеги.) Девушки переглянулись. Парень пожал плечами. Они попрощались, ушли. Шейн остался сидеть, глядя на пустое место перед собой. Он чувствовал себя предателем. И самозванцем. Он учил других омег не позволять альфам использовать себя, не замыкаться в быте, не отказываться от карьеры ради детей. А сам позволил. Всё. И наслаждался этим. И хотел этого снова. Он достал телефон. Позвонить было некому. Оливия бы не поняла. Маркус бы начал читать нотации. Наоми была в Нью-Йорке, у неё свои проблемы. Он убрал телефон, закурил. Дым поднимался к потолку, таял в кондиционированном воздухе. Объявили посадку. Шейн встал, взял чемодан, пошёл к выходу. В руке он сжимал наволочку — не в чемодане, а так, в руке. Пахло озоном, горами, морозом. И чем-то ещё. Тем, что не имело названия.

***

Самолёт набирал высоту. За иллюминатором таяли облака, открывая бесконечную синеву, такую яркую, что глазам становилось больно. Шейн сидел у окна, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на горизонт. В руке он всё ещё сжимал наволочку — белую, хлопковую, с серыми разводами от дождя. Она пахла озоном, горами, морозом. И чем-то ещё — тем, что не имело названия. Он украл её из отеля, когда уходил. Не подумав. Просто взял. Сунул в чемодан между паспортом и запасной футболкой. А потом достал и держал в руке, не замечая, что стюардесса смотрит на него странно. Ему было всё равно. Самолёт пах пластиком, кофе и чужими феромонами. Где-то в хвосте плакал ребёнок. Кто-то храпел через два ряда. Шейн закрыл глаза. Внутри всё ещё пульсировало. Не больно — приятно. И это бесило его. Он вспомнил прошлую ночь. Илью, нависшего над ним, его зелёные глаза, которые в темноте казались чёрными. Его руки, скользящие по спине, по бёдрам, по животу. Его голос — низкий, с хрипотцой, с акцентом, который делал слова тяжёлыми, почти грубыми. «Ты в безопасности. Ты со мной». Шейн зажмурился сильнее, прогоняя воспоминание. Оно не уходило. Он ненавидел себя за то, что не мог выкинуть это из головы. За то, что его тело помнило каждое прикосновение Ильи. За то, что матка — этот дурацкий орган, который он презирал, который делал его омегой, который требовал детей и семьи, — всё ещё пульсировала, умоляла о большем. Шейн знал, что это невозможно. Таблетки работали. Его тело не знало этого. Оно хотело. И Шейн ненавидел своё тело за это. — You're not getting anything, — прошептал он, не открывая глаз. — Shut up. (Ты ничего не получишь. Заткнись.) Тело не слушалось. Он открыл глаза, посмотрел в окно. Облака проплывали внизу — белые, пушистые, такие нереальные. Шейн вдруг подумал: а что, если бы он не пил таблетки? Что, если бы он позволил своему телу взять верх? Он тут же отогнал эту мысль. Она была страшной. Не потому, что он боялся детей — потому, что он боялся себя. Боялся, что если позволит себе хотя бы на секунду захотеть того, чего требовала его природа, то потеряет всё, что построил. Свою независимость. Свою карьеру. Свою свободу. Свою личность. Он вспомнил Оливию. Её голос на кухне в квартире в Лос-Анджелесе, дрожащий, но спокойный. «I wanted to keep it.» (Я хотела оставить его). И альфу, который сказал: «Children'll ruin your career. Your body. Your life. You'd become a bitter, fat, boring baby machine.» (Дети разрушат твою карьеру. Твоё тело. Твою жизнь. Ты станешь горькой, толстой, скучной машиной для производства детей.) И Оливия поверила. Или сделала вид, что поверила. Шейн думал: Илья такой же. Он — из тех, кто не задерживается. У него были интервью, где он говорил, что не верит в отношения. Что брак — это скука. Что дети — это обуза. Шейн читал их все. Он знал, что Илья не из тех, кто остаётся. Не из тех, кто звонит на следующее утро. Не из тех, кто дарит цветы и говорит красивые слова. Илья — это секс, сигареты и скорость. И всё. Тогда почему Шейн чувствовал этот липкий страх в груди? Почему боялся, что Илья не позвонит? Почему боялся, что позвонит? Он не хотел отношений. Он не хотел семьи. Он не хотел привязываться. Но он хотел, чтобы Илья хотел его. Хотел так же сильно, как вчера ночью. Хотел, чтобы Илья смотрел только на него, даже если это будет длиться всего одну ночь. Шейн подумал: «The best victory would be to tie him to yourself. To make him forget about others. To make sure he doesn’t even look at anyone else anymore. At least there’d be one less womanizer out there.» (Лучшей победой будет привязать его к себе. Заставить его забыть о других. Сделать так, чтобы он даже не смотрел больше ни на кого. Хоть на одного бабника станет меньше). Он почти улыбнулся этой мысли. Но улыбка вышла кривой. Он достал из кармана блокнот и ручку. Блокнот был маленьким, чёрным, с потёртым углом. Шейн открыл его на чистой странице. Подумал секунду. Написал: Rules. 1. No dates. 2. No calls unless it's about sex. 3. No sleeping over. 4. No gifts. 5. No feelings. (Правила. 1. Никаких свиданий. 2. Никаких звонков, кроме как о сексе. 3. Никаких ночёвок. 4. Никаких подарков. 5. Никаких чувств.) Он перечитал. Усмехнулся. Правила были дурацкими. Он знал это. Потому что чувства не спрашивают разрешения. Они приходят, когда хотят, и делают что хотят, и не спрашивают, готов ли ты. Шейн ненавидел это. Но он умел контролировать себя. Всегда умел. Он не позволит Илье сделать себе больно. Он не позволит Илье сделать с ним то, что тот альфа сделал с Оливией. Илья не оставит его. Потому что Шейн сам решит, когда уйти. Или когда Илья надоест. Или когда станет слишком больно. Он не знал, что выберет. Но он знал, что выбор будет за ним. Он вырвал страницу, хотел выбросить — и не выбросил. Сунул в карман джинсов. Вместе с наволочкой, которая пахла Ильёй. «Это не подарок», — подумал Шейн. — «Я украл. Это другое». Он закрыл глаза. Самолёт летел в Нью-Йорк. Десять часов впереди. Десять часов, чтобы не думать. Десять часов, чтобы забыть, как пахнет озон. Он не забыл. Он закрыл глаза и увидел Илью. Увидел его улыбку — не ту, что для камер, а настоящую, когда он уткнулся лбом в лоб Шейна и прошептал: «You're safe» (Ты в безопасности). Шейн зажмурился сильнее. — I'm not safe, — прошептал он. — I'm with you. (Я не в безопасности. Я с тобой.) Самолёт не ответил. Шейн достал наволочку из чемодана, когда самолёт уже набрал крейсерскую высоту. Салон приглушил свет, пассажиры дремали, кто-то смотрел фильм на маленьком экране. Шейн сидел, сжимая в руке белую хлопковую ткань, и смотрел на неё, как на заклинание. Она была обычной. Дешёвой. С серыми разводами от дождя, который лил вчера всю ночь. Она пахла озоном. И Ильёй. И тем, что Шейн не мог объяснить. Он поднёс её к лицу, вдохнул. Голова закружилась. Он отнял, положил на колени. Потом снова поднёс. Снова отнял. Как наркоман, который не может решиться на дозу, но знает, что всё равно примет. — This is stupid, — сказал он себе. Голос прозвучал глухо в пустоте салона. (Это глупо.) Никто не услышал. Он свернул наволочку в трубочку, сунул в карман куртки. Потом достал. Положил на подлокотник. Потом снова взял в руки. Ему нужно было думать о другом. О правилах, которые он написал. О том, что он не позволит Илье сделать себе больно. О том, что он всё контролирует. Но вместо этого он думал о том, как Илья смотрел на него — не сверху вниз, а в упор, как на равного. О том, как его руки касались — не грубо, не нежно, а так, как будто он хотел запомнить каждую родинку, каждый шрам, каждую веснушку. О том, как он прошептал: «You're beautiful», — и Шейн поверил. Впервые в жизни поверил, что это правда. — It doesn't count, — прошептал Шейн. — It was sex. Sex doesn't count. (Это не считается. Это был секс. Секс не считается.) Но он знал, что это не так. Секс считался. Секс всегда считался. Потому что после секса он лежал в постели в своём номере, чувствовал тепло Ильи, его дыхание на своей шее, и ему не хотелось убегать. Ему хотелось остаться. Навсегда. И это пугало его больше, чем убийство, больше, чем драка, больше, чем всё, что с ним когда-либо случалось. Потому что Шейн не умел оставаться. Он умел уходить. Он всегда уходил первым. А теперь он украл чужую наволочку, чтобы помнить, как пахнет человек, который заставил его захотеть остаться. Он засунул наволочку в чемодан, застегнул молнию. Поставил чемодан на пол. Отвернулся к окну. Облака проплывали внизу — белые, пушистые, нереальные. Шейн смотрел на них и не видел ничего. Шейн сидел в кресле, смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Не от холода — от напряжения. Вчера он обещал себе, что не позволит Илье сделать себе больно. Не позволит стать очередной галочкой в списке. Не позволит использовать себя. Он не знал, как выполнить это обещание. Но он знал, что если они будут продолжать — а они будут, Шейн чувствовал это где-то глубоко, в том месте, которое не обманывало, — то у этого должны быть правила. Чёткие. Жёсткие. Непробиваемые. Он достал листок из кармана, перечитал написанное. Rules. 1. No dates. 2. No calls unless it's about sex. 3. No sleeping over. 4. No gifts. 5. No feelings. Шейн посмотрел на пятый пункт. «No feelings». Он усмехнулся. Чувства были уже. Они пришли без спроса, без предупреждения, как воры в ночи. Шейн не знал, что это за чувства. Не любовь — слишком громко, слишком страшно. Не дружба — они не были друзьями. Не уважение — Илья был самоуверенным мудаком, который даже «mother» выговаривает с ошибкой. Но что-то было. Что-то, что заставило его украсть наволочку и писать правила, которые он не сможет соблюдать. Он закрыл блокнот, сунул в карман. Правила были для него. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не потерять себя. Чтобы помнить, что он — не Ильин омега. Он — Шейн Холландер. Волейболист. Икона стиля. Голос поколения. И он не собирается становиться чьей-то собственностью. Он посмотрел в окно. Облака кончились. Внизу был океан — бесконечный, синий, холодный. Шейн смотрел на него и думал: «Если мы будем продолжать, я смогу это контролировать. Я всегда всё контролирую». Он почти поверил в это. Почти. Он закрыл глаза. Самолёт летел в Нью-Йорк. Впереди были митинг, интервью, тренировки, обязательства. Впереди была жизнь, которая не спрашивала, готов ли он. Шейн улыбнулся — той улыбкой, которую показывал камерам, той, что не доходила до глаз. Он знал, что завтра он снова выйдет на площадку. Что будет прыгать, бить, побеждать. Что будет улыбаться фанатам и подписывать автографы. Что будет делать вид, что ничего не случилось. Потому что он умел притворяться. Он всегда умел. Но наволочка в чемодане пахла озоном. И Шейн знал, что не выбросит её. Никогда.