Per aspera ad astra

Нью-Йорк, площадь Вашингтона, ноябрь 1987 года. Холодный октябрьский ветер срывал с деревьев последние листья, швыряя их в серое небо. Толпа в несколько тысяч человек заполнила площадь от края до края. Плакаты качались над головами: «Наше тело — наши правила», «Нет — насилию», «Омеги не игрушки». Гул голосов, свист, ритмичные хлопки — всё сливалось в единый пульсирующий ритм. Воздух пах потом, бумагой от плакатов и электричеством, которое бывает перед грозой, хотя небо было чистым. Где-то вдалеке сигналили машины, но здесь, на площади, был другой мир — мир тех, кто устал молчать. Шейн стоял на импровизированной сцене — деревянном помосте, сколоченном наспех, но прочно. Рядом с ним — активисты, организаторы, несколько известных лиц. Вокруг — плотное кольцо охраны, бетты и альфы в чёрных куртках, с рациями в руках. На нём была чёрная футболка с длинными рукавами и глубоким V-вырезом, открывавшим ключицы и грудь. Ткань обтягивала его плечи, бицепсы, грудь — всё, что было накачано годами тренировок. Поверх — потёртая чёрная кожаная куртка, расстёгнутая, небрежно сидящая на плечах. Джинсы — широкие, почти клёш, из мягкого денима. Волосы, отросшие до плеч, развевались на ветру. Ни кружева, ни жемчуга — только серебряная цепочка на шее и серьга-кольцо в ухе. Макияжа почти не было — только чёрная подводка, делающая его взгляд магнетическим. Карман куртки оттопыривался — там лежал новый телефон, Nokia Cityman 1320, лёгкий, почти незаметный, но Шейн уже привык проверять его каждые полчаса, хотя никто, кроме Маркуса и Оливии, не знал номера. Он посмотрел в толпу — тысячи глаз смотрели на него. Он не готовил речь. Он никогда не готовил речи. Он просто говорил то, что было у него внутри. — I'm tired, — сказал он в микрофон, и его голос разнёсся над площадью, дрожа от напряжения. (Я устал.) Толпа затихла. — I'm tired of being afraid. Afraid to say no. Afraid to say yes. Afraid to be ourselves. (Я устал бояться. Бояться сказать «нет». Бояться сказать «да». Бояться быть собой.) Он сделал паузу. Ветер трепал его волосы. — I was taught that an omega should be quiet. Should smile. Should be grateful for what she's given. And if she's hurt — she should endure. (Меня учили, что омега должен быть тихой. Должен улыбаться. Должнен благодарить за то, что ему дают. А если ему больно — он должен терпеть.) Толпа загудела. — But I don't want to endure anymore. (Но я больше не хочу терпеть.) Он обвёл взглядом толпу — тысячи лиц, тысячи историй. Он видел в них себя. И это давало ему силы. — We don't have to endure violence. We don't have to be married against our will. We don't have to be someone's property. We are people. We have the right to respect. We have the right to safety. We have the right to happiness. (Мы не должны терпеть насилие. Мы не должны выходить замуж против нашей воли. Мы не должны быть чьей-то собственностью. Мы — люди. Мы имеем право на уважение. Мы имеем право на безопасность. Мы имеем право на счастье.) — We're not wombs with legs! — крикнул кто-то из толпы. (Мы не матки с ногами!) Толпа засмеялась, зааплодировала. Шейн улыбнулся. — She's right. We're not wombs with legs. We have hearts, and we have brains, and we have voices. And today, we're using them. (Она права. Мы не матки с ногами. У нас есть сердца, и у нас есть мозги, и у нас есть голоса. И сегодня мы используем их.) Он говорил ещё несколько минут. О страхе, о боли, о надежде. Негромко, почти без надрыва. Как будто разговаривал с другом, а не с тысячами людей. Когда он закончил, толпа не аплодировала — она кричала. Кричала его имя. Шейн стоял на сцене, тяжело дыша, и чувствовал, как адреналин пульсирует в венах. После митинга Шейна тут же окружили — активисты с вопросами, журналисты с диктофонами, фанаты с маркерами. Он улыбался, пожимал руки, подписывал плакаты и футболки. Кто-то протянул ему маркер и попросил расписаться на предплечье. Шейн спросил: «Does it hurt?» (Не больно?) Парень замотал головой. Шейн расписался. Он уже собирался отойти к краю площади, как к нему подошёл парень. Молодой омега, лет семнадцати, в растянутом свитере и старых джинсах. Его руки дрожали. Он не нёс плаката, не протягивал маркер. Он просто стоял, смотрел на Шейна и дрожал. — Are you okay? — спросил Шейн. (Ты в порядке?) Парень открыл рот, закрыл. Потом его лицо сморщилось, и он заплакал. Без звука, без всхлипов — просто слёзы текли по щекам, и он не мог вымолвить ни слова. — Hey, hey, — Шейн шагнул к нему, обнял. — It's okay. It's okay. (Всё хорошо. Всё хорошо.) Парень уткнулся лицом ему в плечо. Его плечи дрожали. Шейн гладил его по голове, перебирал спутанные волосы. Вокруг суетились люди, но никто не обращал на них внимания — здесь, на митинге, было много слёз. Парень выдохнул, отстранился, вытер лицо рукавом. — You talked about... about violence. I... I thought I was alone. (Ты говорил про... про насилие. Я... я думал, что я один.) — You're not alone. (Ты не один.) — I couldn't tell anyone. (Я не мог никому сказать.) — You can tell me. When you're ready. (Можешь мне. Когда будешь готов.) Парень кивнул. Пробормотал «thank you» (спасибо) и убежал, растворившись в толпе. Шейн смотрел ему вслед. В груди было горячо, но не от гнева. От сострадания. — Interesting rally, — раздался голос слева. (Необычный митинг.) Шейн обернулся. Илья стоял в нескольких шагах, опираясь на трость, в чёрном пальто и ковбойских сапогах. В руке — сигарета, в зубах — лёгкая усмешка. Он смотрел на Шейна, приподняв брови. — What are you doing here? — спросил Шейн, и голос его был резче, чем хотелось. (Что ты здесь делаешь?) — I'm supporting the cause. (Я поддерживаю движение.) — You? (Ты?) — Me. (Я.) Илья пожал плечами, выпустил дым в холодное небо. — You're right. About what you said. Omegas shouldn't be sold, shouldn't be beaten, shouldn't be silenced. (Ты прав. В том, что говорил. Омег не должны продавать, не должны бить, не должны заставлять молчать.) — That's it? (И это всё?) — Isn't that enough? (Этого недостаточно?) — Words aren't enough. (Слов недостаточно.) — I know. But it's a start. (Я знаю. Но это начало.) Шейн закатил глаза. — You came here to argue? (Ты пришёл сюда, чтобы спорить?) — I came here because I wanted to see you. (Я пришёл сюда, потому что хотел тебя увидеть.) — This isn't a date. (Это не свидание.) — I'm not calling it a date. (Я и не называю это свиданием.) Они смотрели друг на друга. Ветер трепал их волосы, бросал листья к ногам. Кто-то из активистов окликнул Шейна, помахал рукой. Шейн поднял руку в ответ, но не двинулся с места. Илья докурил, затушил сигарету о подошву сапога, сунул окурок в карман — не на землю, Шейн заметил это и почувствовал что-то вроде уважения. Или удивления. — Do you have time? — спросил Илья. (У тебя есть время?) — A little. (Немного.) Они отошли в сторону, к старому дубу у края площади. Ветки шумели на ветру, сбрасывая жёлтые листья. Толпа гудела в отдалении. Здесь, в тени, было почти тихо. — You know I'm not good with words, — сказал Илья. (Ты знаешь, что я не умею говорить красиво.) — I've noticed. (Я заметил.) — But I want you to know: I support what you're doing. Not because it's trendy. Not because you speak well. Because it's right. (Но я хочу, чтобы ты знал: я поддерживаю то, что ты делаешь. Не потому, что это модно. Не потому, что ты красиво говоришь. А потому, что это правильно.) — You don't have to tell me that. (Ты не обязан мне это говорить.) — I know. That's why I'm telling you. (Я знаю. Поэтому и говорю.) Шейн не нашёлся, что ответить. Он достал из кармана джинсов сложенный вчетверо листок бумаги. Протянул Илье. Илья взял, не прерывая зрительный контакт с Шейном, развернул, прочитал. На листке было написано: Rules. 1. No dates. 2. No calls unless it's about sex. 3. No sleeping over. 4. No gifts. 5. No feelings. (Правила. 1. Никаких свиданий. 2. Никаких звонков, кроме как о сексе. 3. Никаких ночёвок. 4. Никаких подарков. 5. Никаких чувств.) Илья поднял бровь. Усмехнулся. — These are your terms? (Это твои условия?) — Yes. (Да.) — And you think I'll follow them? (И ты думаешь, я стану их соблюдать?) — It's the only way. If you don't agree, we end this. Now. (Это единственный способ. Если ты не согласен, то мы закончим всё это. Сейчас.) Илья смотрел на него долго. Шейн не отводил взгляда. Внутри него всё дрожало — он блефовал, и Илья знал это. Но он не мог отступить. Не сейчас. Не после всего. — You're bluffing. (Ты блефуешь.) — Try me. (Попробуй проверить.) Илья спрятал листок во внутренний карман пальто. — I'll think about it. (Я подумаю.) — Think. But not for long. (Думай. Но недолго.) Шейн развернулся и ушёл, не оглядываясь. Он чувствовал на спине взгляд Ильи, и этот взгляд был тяжелее, чем когда-либо. Но он не обернулся. Не мог. В машине, по дороге в отель, Шейн сидел на заднем сиденье, сжимая в руке телефон — Nokia Cityman, лёгкий, тёмно-серый, с маленьким зелёным экраном. Он смотрел на него, но не набирал номер. Он не знал, что сейчас чувствовал. Гордость? Облегчение? Страх? Он только что поставил ультиматум человеку, который не привык подчиняться. Человеку, который мог просто развернуться и уйти. Но он не ушёл. Он сказал, что подумает. Это было не «да», но и не «нет». Это была возможность. Шейн думал: это был шантаж. Чистой воды. Он провоцировал Илью, проверял границы. Если Илья согласится — значит, он не хочет его потерять. Если нет — значит, Шейн был прав, и между ними ничего не было. Но если бы ничего не было, он бы не пришёл на митинг. Не стоял бы под дубом, не говорил бы, что поддерживает. Не смотрел бы так. Шейн откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Перед глазами стоял Илья — его зелёные глаза, его лёгкая небритость, его пальцы, сжимающие трость. Он вдруг подумал: а что, если Илья согласится? Что тогда? Они будут встречаться по правилам, которые Шейн сам придумал? Он сможет это контролировать? Он всегда всё контролировал. Но в последнее время контроль ускользал от него, как вода сквозь пальцы. Он достал из кармана блокнот, куда переписал всё с листка, посмотрел на правила. «No feelings». (Никаких чувств.) Он не вычеркнул этот пункт. Он вообще не знал, что с ним делать. Чувства были. Они пришли без спроса, без предупреждения, как воры в ночи. Шейн не знал, что это за чувства. Не любовь — слишком громко, слишком страшно. Не дружба — они не были друзьями. Не уважение — Илья был самоуверенным мудаком, который даже «mother» выговаривает с ошибкой. Но что-то было. Что-то, что заставило его украсть наволочку и писать правила, которые он не сможет соблюдать. Он закрыл блокнот, сунул в карман. Правила были для него. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не потерять себя. Чтобы помнить, что он — не Ильин омега. Он — Шейн Холландер. Волейболист. Икона стиля. Голос поколения. И он не собирается становиться чьей-то собственностью. Он почти поверил в это. Почти.

***

В то же время, в другой части города, в номере отеля, Илья сидел в кресле у окна, держал в руке листок с правилами и смотрел на него так, будто это был чертёж нового двигателя. Пятно от дождя на стекле расплывалось, превращая огни города в размытые жёлтые круги. В номере пахло озоном, табаком и остывшим кофе. На столе — пепельница, переполненная окурками. «No dates»? (Никаких свиданий?) Он не будет называть это свиданиями. Он будет говорить «встречи». «I want to see you.» (Я хочу тебя видеть.) «I need to talk to you.» (Мне нужно с тобой поговорить.) «Come over.» (Приезжай.) Слова ничего не значат. Важны действия. Он уже научился не называть вещи своими именами. Это была его работа — обходить правила, законы, контракты. Он умел это делать. Он делал это всю жизнь. «No calls unless it's about sex»? (Никаких звонков, кроме как о сексе?) Но он может звонить и говорить о сексе. Технически это разрешено. А разговаривать лично — никто не запрещает. Встретиться и говорить о чём угодно. О погоде. О гонках. О его дне. О том, что Шейн сегодня ел. О том, что у него болит. О том, что он скучал. Слова не запретишь. Чувства не запретишь. «No sleeping over»? (Никаких ночёвок?) Он просто будет выматываться настолько, что Шейн не сможет его выгнать. После хорошего секса люди обычно засыпают. Если Илья не будет двигаться и притворится спящим, Шейн вряд ли станет его будить. А если и станет — Илья скажет, что устал, и попросит остаться. Не откажет же он в просьбе? А если и откажет... что ж, Илья уйдёт. Но вернётся на следующий день. И снова попробует. И снова. И снова. Упрямство было в его крови. Это помогало ему выживать. «No gifts»? (Никаких подарков?) Подарки — это вещи, которые дарят без повода. Но если есть повод, это уже не подарок, а часть традиции. День рождения. Новый год. Годовщина их первой встречи. Илья уже придумал отмазки. «This apartment is an investment.» (Эта квартира — инвестиция.) «I'm putting money into real estate, and you could keep an eye on it until I sell it.» (Я вкладываю деньги в недвижимость, а ты мог бы присмотреть за ней, пока я не продам.) «This car is just sitting in my garage.» (Эта машина просто стоит у меня в гараже.) «You could use it until I find a buyer.» (Ты мог бы пользоваться, пока я не найду покупателя.) «This fur coat was a gift.» (Эта шуба — подарок.) «I don't wear fur.» (Я не ношу мех.) Илья умел врать. Он врал себе, что это не подарки. Он врал Шейну, что это просто удобство. Он врал всем, что ему всё равно. Но он знал правду. И Шейн знал правду. Им обоим было удобно в этой лжи. «No feelings»? (Никаких чувств?) Это самое сложное. Чувства не выбирают. Они приходят, когда хотят, и делают что хотят, и не спрашивают, готов ли ты. Но Илья не будет говорить о них. Он не умел говорить. Он мог только показывать. Действиями. Взглядами. Прикосновениями. Он не скажет Шейну, что тот ему нужен. Он просто будет рядом. Всегда. И когда Шейн поймёт — он поймёт. А если нет — что ж, Илья подождёт. Он умел ждать. Он ждал своего первого чемпионства. Ждал, когда срастётся нога. Подождёт и этого. Илья усмехнулся, сложил листок и сунул в карман. Правила были написаны, чтобы их нарушать. Илья был экспертом в этом. Он достал из кармана свой телефон — такой же Nokia Cityman, только чёрный, — посмотрел на экран. Сообщений не было. Он не знал, жаль ему этого или нет.

***

Ноябрь 1987 года. Аделаида, Австралия. Гран-при Австралии — последняя гонка сезона. Жара стояла такая, что асфальт плавился под колёсами, а воздух дрожал над трассой, как над раскалённой сковородой. В боксах Williams было шумно, тесно, пахло потом, жжёной резиной и победой. Кубок конструкторов достался Williams-Honda. Чемпионат мира среди пилотов выиграл Нельсон Пике. Илья стоял у стены с планшетом в руке, уже без наушников, уже без хмурого взгляда. Он не улыбался, но и не хмурился. Он делал свою работу. И сделал её хорошо. Пике подбежал к нему — потный, красный от жары и виски, который он пил прямо из бутылки. Он обнял Илью, прижал к себе крепко, по-дружески, хлопнул по спине. Илья не отстранился. — We did it! — кричал Пике. — We fucking did it! (Мы сделали это! Мы, блядь, сделали это!) — You did it, — ответил Илья. — I just talked. (Ты сделал. Я просто говорил.) — You talked good. (Ты хорошо говорил.) Пике отпустил его, пошатнулся, улыбнулся во весь рот. Илья кивнул, похлопал его по плечу. Отошёл к окну, закурил. За окном — закат, красный, как пожар, как кровь. Илья думал о Шейне. О правилах. О том, что он так и не дал ответа. Он ответит сегодня. Он сделает это по-своему.

***

Неделю спустя. Аделаида, отель «InterContinental». Тот же, где они останавливались во время гонки. Илья ждал в номере. На столе — бутылка виски, два стакана. Один пустой, второй — с остатками янтарной жидкости. На кровати — свежие простыни, белые, пахнущие крахмалом. На подоконнике — пепельница, уже с несколькими окурками. Илья не спал. Он не спал уже давно. Не от бессонницы — от предвкушения. В холле отеля Шейн ждал лифт. На нём были чёрные джинсы и белая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, под ней — кружевная майка, которую он надел специально. Или не специально. Он не хотел себе в этом признаваться. Волосы уложены в лёгкие волны, макияжа почти нет — только чёрная подводка. В кармане — телефон. Сообщений не было. Он проверил трижды. Лифт открылся. Илья стоял внутри, опираясь на трость. На нём были чёрные джинсы и белая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, золотой крест на груди. Волосы уложены назад, но несколько прядей выбились, падая на лоб. Ни улыбки, ни хмурости. Только зелёные глаза, которые смотрели на Шейна так, будто он был единственным человеком в мире. Шейн шагнул в лифт. Двери закрылись. Они стояли в тишине, не касаясь друг друга. Лифт поехал вверх. — Did you think about it? — спросил Шейн, глядя на дверь. (Ты подумал?) — Yes. (Да.) — And? (И?) — I agree. (Я согласен.) Шейн повернул голову, посмотрел на Илью. Илья смотрел на него. В его глазах не было вызова. Не было усмешки. Было что-то другое. Ожидание. Или обещание. — But I can't promise I'll follow them. (Но я не могу обещать, что смогу их соблюдать.) — That's not fair. (Это нечестно.) — Life isn't fair. (Жизнь нечестна.) Лифт остановился. Двери открылись. Они вышли в коридор. Илья открыл дверь номера, пропустил Шейна вперёд. Шейн вошёл. Он знал, что будет потом. Знал и не знал, как к этому относиться. В номере было темно. Шторы задёрнуты. За окном шумел ночной город. Они не говорили. Не умели говорить. Они могли только касаться, целовать, кусать. Рубашка Ильи упала на пол. Кожаная куртка Шейна — туда же. Брюки, джинсы, кружевная майка — всё смешалось в одну кучу. Шейн оказался сверху, оседлал Илью, прижал к кровати. Он хотел контролировать. Он хотел грубости. Илья это считывал без слов — по его дыханию, по его запаху, по тому, как его пальцы впивались в плечи. — Want to be on top? — спросил Илья. (Хочешь быть сверху?) — Yes. (Хочу.) — Then move. (Тогда двигайся.) Шейн двигался. Жадно, нетерпеливо, сжимая бёдра, не давая Илье ускориться. Илья терпел. Ждал. Его руки скользили по бёдрам Шейна, по животу, по груди. Он не торопил. Он знал: Шейну нужно было это — чувствовать контроль, даже когда он его не имел. Шейн двигался быстрее. Его стоны стали громче, прерывистее. Илья смотрел на него снизу вверх — на его лицо, приоткрытые губы, на размазанную подводку, на серьгу-кольцо, которая качалась в такт движениям. Шейн был прекрасен. Илья хотел запомнить его таким — живым, настоящим, без масок. — Don't stop, — прошептал Шейн. (Не останавливайся.) — I'm not going to. (Не собираюсь.) Шейн кончил с криком, который не смог сдержать. Тело выгнулось, бёдра сжались, и Илья застонал — не от боли, от удовольствия. Его стон был низким, почти неслышным, но Шейн услышал. Он услышал и запомнил. Они замерли на секунду, тяжело дыша. Илья ждал. Знал, что Шейну нужно время, чтобы прийти в себя. Он не торопил. Он провёл пальцами по спине Шейна, по позвоночнику, по лопаткам. Шейн вздрогнул, но не отстранился. Илья перевернул его на спину — медленно, осторожно, давая Шейну время оттолкнуть его, если он не захочет продолжать. Шейн не оттолкнул. Он смотрел на Илью снизу вверх, и в его глазах было что-то, что Илья не мог назвать. — Will it hurt? — спросил Шейн. (Сейчас будет больно?) — A little. (Немного.) — Good. (Хорошо.) Илья вошёл в него — медленно, аккуратно, до конца. Шейн замер, привыкая. Илья не двигался. Ждал. Он знал, что спешка — враг. Он хотел, чтобы Шейн чувствовал каждое движение, каждое прикосновение. Он хотел, чтобы Шейн запомнил это. Илья начал двигаться — ритмично, глубоко, касаясь матки при каждом толчке. Шейн чувствовал это — странное, пугающее, восхитительное. Его тело откликалось на Илью, как на музыку. — Deeper, — прошептал Шейн. (Глубже.) — Are you sure? (Ты уверен?) — Yes. (Да.) Илья ускорился. Его стоны стали чаще, громче. Он не скрывал их. Шейн чувствовал каждую вибрацию, каждый выдох. Это было интимно. Это было слишком. Это было то, что он не мог контролировать. Шейн вцепился в спину Ильи ногтями — оставляя длинные красные полосы, похожие на следы когтей. Автограф Шейна Холландера. Илья кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Шейна. — Are you okay? — спросил Илья. (Ты в порядке?) — No, — ответил Шейн. — But I will be. (Нет. Но я буду.) Они лежали, переплетённые, мокрые от пота. Запахи смешались — озон, клюква, табак-ваниль, канифоль, горы, море. Шейн провёл пальцами по спине Ильи, по красным полосам. Илья вздохнул — не от боли, от удовольствия. — Now you're mine again, — сказал Шейн. (Теперь ты снова мой.) — I've always been yours. (Я всегда был твоим.) — That's not true. (Неправда.) — It is. (Правда.) Шейн не нашёлся, что ответить. Позже, когда Илья уснул, Шейн сидел на краю кровати, курил и смотрел на его спину. Красные полосы уже начинали темнеть, превращаясь в синяки. Он провёл пальцами по ним, и Илья вздохнул во сне. Шейн убрал руку. Он достал из кармана джинсов блокнот, открыл на странице с правилами. Посмотрел на них. «No feelings». (Никаких чувств.) Он не вычеркнул этот пункт. Он вообще не знал, что с ним делать. Он закрыл блокнот, сунул обратно в карман, лёд рядом с Ильёй и закрыл глаза. Завтра они проснутся, оденутся и разойдутся. Завтра они будут делать вид, что ничего не произошло. Завтра они будут врать. Сегодня Шейн разрешил себе не врать. Сегодня Шейн разрешил себе просто быть. Он заснул под шум города, который стихал, превращаясь в тишину. В ванной, когда Шейн чистил зубы, он достал маленькую белую таблетку из упаковки. Противозачаточные. Он глотал их каждый вечер, в одно и то же время, как ритуал. Он не хотел детей. Никогда. Он был уверен в этом. Но в глубине души, в том месте, которое он не хотел признавать, что-то шептало: «What if?» (А если?) Он зажевал таблетку водой. Шёпот замолк. До следующего раза.