Per aspera ad astra

Лос-Анджелес, декабрь 1987 года. Квартира Шейна на Голливуд-бульваре. За окнами — серое небо, мелкий дождь, который то начинался, то заканчивался, оставляя на стекле разводы. Внутри — полумрак, шторы задёрнуты, горит только торшер в углу, отбрасывая жёлтый круг на ворох журналов. На стенах — плакаты: Kiss, David Bowie, Карч Кирай в прыжке. В углу — оранжевое кресло-мешок, в котором Шейн сидел, поджав ноги, и курил. Волосы, отросшие до плеч, были собраны в небрежный пучок на затылке. На нём был растянутый вязаный лонгслив цвета слоновой кости, с катышками на локтях, и чёрные лосины. Носки с принтом оленей валялись на полу — он ходил босиком, как всегда. Пепельница на подлокотнике была переполнена. На столике стояла кружка с давно остывшим кофе. Маркус сидел в обычном кресле напротив, в пёстрой рубашке с цветами и белых брюках, с блокнотом на коленях. Он уже снял ботинки, и его ноги в серых носках упирались в журнальный столик. В зубах — сигарета, в руке — ручка, которой он писал что-то в блокнот. Шейн говорил, Маркус слушал, иногда кивал, иногда закатывал глаза. — So I gave him the rules, — сказал Шейн, стряхивая пепел. — He agreed. (Так что я дал ему правила. Он согласился.) — He agreed to the rules? (Он согласился на правила?) — He said he'd think about it. Then he agreed. (Сказал, что подумает. Потом согласился.) — And you believed him. (И ты ему поверил.) — I don't have to believe him. I have to make sure he follows them. (Мне не обязательно ему верить. Мне нужно убедиться, что он их соблюдает.) — And how are you going to do that? (И как ты собираешься это сделать?) Шейн затушил сигарету, повернулся к Маркусу. Его глаза горели — тем особенным огнём, который появлялся, когда он готовился к решающей подаче. Или когда придумывал очередной план, который должен был изменить всё. — He won't sleep with anyone else. Not because of the rules. Because I won't let him. (Он не будет спать ни с кем другим. Не из-за правил. Потому что я не позволю.) — How? (Как?) — I'll make him want me so much that he won't need anyone else. (Я сделаю так, что он будет хотеть меня настолько, что ему никто больше не понадобится.) Маркус смотрел на него долго. Потом отложил блокнот, снял очки, потёр переносицу. Он заметил, что пальцы Шейна, сжимающие сигарету, дрожали. Заметил, что его запах — кисло-сладкая клюква, табак-ваниль, канифоль — стал другим, более плотным, почти тоскливым. — Your scent changed, — сказал Маркус. (Твой запах изменился.) — What do you mean? (В каком смысле?) — You smell like... you're waiting for something. (Ты пахнешь... как будто чего-то ждёшь.) — I'm not waiting. I'm planning. (Я не жду. Я планирую.) Маркус хотел возразить, но передумал. Он знал этот взгляд. Он видел его раньше — когда Шейн решал, что будет звездой, когда подписывал контракт с Calvin Klein, когда решал, что переедет в Лос-Анджелес. Этот взгляд означал, что спорить бесполезно. — Just don't make problems for yourself. (Только не создавай себе проблем.) — When have I ever done that? (Когда я это делал?) — Do you want the list in alphabetical or chronological order? (Тебе список в алфавитном или хронологическом порядке?) Шейн бросил в него подушку. Маркус поймал. — I'm serious, Shane. You're playing with fire. He's not just some alpha. He's Rozanov. He has connections. He has... history. (Я серьёзно, Шейн. Ты играешь с огнём. Он не просто какой-то альфа. Он Розанов. У него есть связи. У него есть... прошлое.) — I know who he is. (Я знаю, кто он.) — Do you? Because from where I'm sitting, you're treating him like a project. He's not a project. He's a person. (Правда? Потому что с того места, где я сижу, ты относишься к нему как к проекту. Он не проект. Он человек.) Шейн замолчал. Потом встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. Дождь всё ещё шёл. Внизу, на бульваре, мокрый асфальт блестел в свете фонарей. — I know what I'm doing. (Я знаю, что делаю.) — I hope so. Because if you don't, you're going to get hurt. And I don't want to see that. (Надеюсь. Потому что если нет — ты пострадаешь. А я не хочу этого видеть.) — I won't get hurt. (Я не пострадаю.) — You already are. You just don't know it yet. (Ты уже страдаешь. Ты просто ещё этого не знаешь.) Маркус встал, надел ботинки, взял пальто. У двери он обернулся. — And Shane? (И, Шейн?) — What? (Что?) — The rules? He's going to break every single one of them. Not because he's an asshole. Because he's an alpha. And you're his omega. Whether you like it or not. (Правила? Он нарушит каждое. Не потому, что он мудак. Потому что он альфа. А ты — его омега. Нравится тебе это или нет.) Дверь закрылась. Шейн остался один. Он стоял у окна, смотрел на дождь и не мог заставить себя пошевелиться. «I'm not his omega», — подумал он. (Я не его омега.) Но в квартире пахло озоном — слабым, едва уловимым, и этот запах остался от Ильи, который заезжал на полчаса на прошлой неделе. Шейн не выветривал. Он вообще не знал, как это сделать. Он не врал Маркусу. Он верил в то, что говорил. Илья будет следовать правилам, потому что Шейн этого добьётся. Он заставит Илью хотеть себя настолько, что никто другой не понадобится. Это не манипуляция. Это... стратегия. Да, стратегия. Он всегда добивался того, чего хотел. И сейчас добьётся. Он почти поверил в это. Почти.

***

Декабрь 1987 — январь 1988 года. Они встречались часто — раз в неделю, иногда чаще. В Лондоне, в Париже, в Нью-Йорке. В отелях, в квартирах, однажды — в машине Ильи на пустынной парковке у аэропорта, когда Шейн прилетел поздно ночью, а Илья не захотел ждать до утра. Секс был разным. Иногда быстрым и жёстким — когда Шейн хотел, чтобы его взяли без лишних слов, без предисловий, просто вошли и двигались, пока он не закричит. В такие ночи Илья подчинялся без вопросов. Он входил в него сзади, у стены, на полу, на стуле, не давая опомниться. Шейн стонал, кусал собственные пальцы, чтобы не кричать слишком громко, и чувствовал, как его тело плавится от жара. Иногда — медленными и тягучими, когда они оба уставали от перелётов и встреч, когда у Шейна не было сил даже на то, чтобы раздеться. Тогда Илья раздевал его сам — медленно, осторожно, как будто боялся сломать. Он целовал каждый сантиметр его кожи, от запястий до ключиц, от живота до внутренней стороны бёдер, доводя Шейна до исступления, прежде чем войти. Иногда — почти нежными. В такие вечера они лежали в постели, переплетённые, и Илья двигался внутри него так плавно, что Шейну казалось, будто они танцуют. Илья шептал ему что-то на ухо — по-русски, слова, которых Шейн не понимал, но от которых внутри всё переворачивалось. Он не спрашивал, что они значат. Боялся услышать ответ. Илья подстраивался. Он считывал настроение Шейна с первой минуты — по его дыханию, по его запаху, по тому, как он касался. Если Шейн был зол, Илья был груб. Если Шейн был устал, Илья был медленным. Если Шейн молчал, Илья тоже молчал. Он никогда не задавал лишних вопросов. Никогда не говорил «I love you». Никогда не оставался на ночь — после секса он вставал, шёл в душ, одевался и уходил. Сначала Шейн думал, что это соблюдение правил. Потом заметил, что Илья уходит ровно в тот момент, когда Шейн начинает засыпать. Чтобы не видеть, как закрываются двери. Чтобы не слышать щелчка замка. Шейн не думал об этом. Он вообще старался не думать о том, что происходило между ними, когда они не были в постели. У них были правила. Илья их соблюдал. Всё было под контролем.

***

В середине января они оказались в номере отеля в Лондоне. The Savoy, вид на Темзу, белые простыни, тяжёлые шторы, которые не пропускали свет. За окном — дождь, как всегда в Лондоне. Илья лежал на спине, Шейн сверху. Их пальцы были переплетены. Илья смотрел на Шейна — его зелёные глаза потемнели, зрачки расширились. Шейн двигался медленно, чувствуя, как Илья наполняет его, как их дыхание становится единым. Он уже знал, что кончит через минуту. Знал, что Илья тоже. — I forgot to take the pill, — сказал Шейн. (Я забыл принять таблетку.) Илья замер. Его руки, лежащие на бёдрах Шейна, сжались, но не больно. Шейн смотрел на него. Ждал. В комнате было тихо. Только их дыхание и шум дождя за окном. — You forget? Or you forgоt? — Илья путал времена, его акцент стал заметнее. (Ты забваешь? Или ты забыл?) — I forgot. Past tense. (Забыл. Прошедшее время.) Шейн хотел закатить глаза, но не смог. Внутри него боролись злость и что-то другое. Он добился того, чего хотел. Проверка. Илья не знает, что таблетки были приняты вовремя. Илья думает, что риск есть. — Are you sure? — спросил Илья. (Ты уверен?) — Yes. (Да.) Илья смотрел на него. Шейн видел, как в его глазах борются желание и ответственность. Илья хотел его. Илья был почти на пределе. Шейн чувствовал это по тому, как его пальцы дрожали, как тяжело он дышал. — Then we stop, — сказал Илья. (Тогда мы останавливаемся.) — Why? (Почему?) — Because you don't want children. You've said it a hundred times. In interviews, in rallies, to me. You don't want children. (Потому что ты не хочешь детей. Ты говорил это сотни раз. В интервью, на митингах, мне. Ты не хочешь детей.) — And you? (А ты?) — I want you. That's all. (Я хочу тебя. И всё.) Илья медленно, осторожно вышел из него. Шейн почувствовал пустоту — не физическую, другую. Илья сел на край кровати, провёл рукой по лицу. — We can use condoms, — сказал Шейн. (Мы можем использовать презервативы.) — You said you don't like them. (Ты сказал, что не любишь их.) — I don't. But I don't want to stop. (Не люблю. Но я не хочу останавливаться.) — I'm not going to risk it. (Я не буду рисковать.) — It's just one time. (Это всего один раз.) — It's never just one time. (Это никогда не бывает всего один раз.) Шейн не нашёлся, что ответить. В ту ночь они занимались только оральным сексом. Илья опустился между его ног, раздвинул бёдра и провёл языком по влажным складкам. Шейн откинул голову назад, вцепился в простыни. Илья делал это долго, умело, с той же сосредоточенностью, с какой разбирал двигатель болида. Он лизал, всасывал, покусывал, находил языком клитор, который уже пульсировал от прикосновений. Шейн стонал, вжимался бёдрами в его лицо, не контролируя силы. Его ноги дрожали. Илья придерживал его за бёдра, не давая сомкнуться. — Don't stop, — прошептал Шейн. (Не останавливайся.) Шейн кончил с криком, который не смог сдержать. Илья поднялся, вытер лицо тыльной стороной ладони. Его губы блестели. Шейн потянул его за плечо, укладывая на спину. — My turn, — сказал Шейн. (Моя очередь.) Он опустился ниже, взял член Ильи в рот. Илья застонал — низко, протяжно. Шейн водил языком по головке, по стволу, по яичкам, погружал его глубоко в горло, пока Илья не начинал выгибаться на кровати. Илья вцепился в его волосы, не дёргал, просто держал. — You're so good at this, — прошептал Илья. (Ты так хорош в этом.) — Shut up, — Шейн сказал невнятно, но Илья уже давно успел выучить интонацию этой фразы. (Заткнись.) — Make me. (Заставь меня.) Шейн ускорился. Илья кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в подушку. Позже они лежали в темноте, не касаясь друг друга. Шейн смотрел на спину Ильи, который отвернулся к стене. Он добился того, чего хотел. Илья не стал рисковать. Илья уважает его границы. Это победа. Тогда почему внутри так пусто? — Ты спишь? — спросил Илья по-русски. (Are you sleeping?) — Нет. (No.) — Я тоже. (Me neither.) Они молчали. Дождь за окном стихал. — Шейн, — сказал Илья, и его голос был тихим, почти неслышным. — What? (Что?) — Я не хочу тебя потерять. Шейн не ответил. Он не знал, что сказать.

***

Неделю спустя. Париж, квартира на набережной Сены. Илья приехал рано утром, Шейн ещё спал. Он лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка, волосы разметались по подушке. Илья сел на край кровати, коснулся его плеча. — Wake up. (Просыпайся.) — I'm sleeping. (Я сплю.) — No, you're not. (Нет, не спишь.) — I am now. (Теперь сплю.) Илья усмехнулся. Шейн чувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. Он знал, что выглядит сейчас не как «икона стиля». Без макияжа, без укладки, с припухшими от сна веками. И всё равно Илья смотрел так, будто видел что-то, чего не видели другие. — You're staring again. (Ты снова смотришь.) — I'm memorizing. (Я запоминаю.) — What? (Что?) — How you look when you're not pretending. (Как ты выглядишь, когда не притворяешься.) Шейн открыл глаза. Чёрные встретились с зелёными. Он сел на кровати, потянулся, и простыня сползла, открывая его плечи, ключицы, грудь. Он заметил, как взгляд Ильи скользнул ниже, как его ноздри раздулись, втягивая запах. Шейн усмехнулся. Он знал, что делает. На нём были только кружевные микрошорты — чёрные, почти прозрачные, которые Маркус привёз из Парижа. — Like what you see? — спросил Шейн, потягиваясь. (Нравится то, что видишь?) — You're doing this on purpose. (Ты делаешь это нарочно.) — Doing what? (Что именно?) — Testing me. (Проверяешь меня.) — Is it working? (Срабатывает?) Илья не ответил. Он смотрел на Шейна, и в его глазах горело что-то древнее, животное, то, что он сдерживал так долго. В клинике врачи сказали ему: больше никаких подавителей. Ещё одна таблетка убьёт тебя. Илья не принимал их с тех пор. Он сдерживался. Но сейчас, глядя на Шейна в кружевных микрошортах, с растрёпанными волосами и сонными глазами, он не мог. Он опустился на колени. Шейн замер. Он не ожидал этого. Илья стоял на коленях у кровати, его лицо было вровень с бёдрами Шейна. Он смотрел снизу вверх, и в его глазах не было покорности. Было желание. Чистое, неразбавленное, такое сильное, что у Шейна перехватило дыхание. — What are you doing? (Что ты делаешь?) — What I want. (То, что хочу.) — I didn't ask you to. (Я не просил.) — You never ask. That's the problem. (Ты никогда не просишь. В этом проблема.) Илья потянул микрошорты вниз, и Шейн не остановил его. Илья прижался губами к внутренней стороне его бедра, провёл языком по чувствительной коже, по родинкам, которые были разбросаны там, как маленькие созвездия. Шейн закрыл глаза. — Ilya... (Илья...) — Yes? (Да?) — Don't stop. (Не останавливайся.) — I wasn't going to. (Я и не собирался.) Он любил, когда Шейн сидел на его лице. Первый раз, когда он предложил это, Шейн не понял. Они лежали в постели после секса, курили, смотрели в потолок. Илья повернулся к нему. — I want you to sit on my face. (Я хочу, чтобы ты сел мне на лицо.) Шейн замер. Потом посмотрел на Илью, и его лицо медленно расплылось в улыбке. Не насмешливой — удивлённой. — What? (Что?) — You heard me. (Ты слышал.) — You want me to... (Ты хочешь, чтобы я...) — Yes. (Да.) — On your... (На твоё...) — Yes. (Да.) Шейн засмеялся — искренне, не наигранно, так, что слёзы выступили на глазах. Он смеялся, и Илья смотрел на него, и в его глазах было что-то тёплое, почти нежное. — Are you laughing at me? (Ты смеёшься надо мной?) — No. I've just never... nobody's ever... (Нет. Просто мне никогда... никто никогда...) — Asked? (Не предлагал?) — Yes. (Да.) — That's their loss. (Это их потеря.) Шейн перестал смеяться. Посмотрел на Илью долгим взглядом. Потом кивнул. — Okay. (Хорошо.) Илья лёг на спину. Шейн осторожно перебрался на него, навис сверху. Его бёдра были по обе стороны от лица Ильи. Илья смотрел на него снизу вверх. — You're beautiful, — сказал Илья. (Ты прекрасен.) — You're about to suffocate. (Ты сейчас задохнёшься.) — I'll die happy. (Я умру счастливым.) Шейн опустился. Илья прижал его бёдра к себе, вдохнул глубоко, провёл языком по влажным складкам, по клитору, который уже пульсировал от предвкушения. Шейн застонал, упёрся руками в изголовье кровати, чтобы не упасть. Илья работал языком — быстро, глубоко, точно, находя все нужные места, заставляя Шейна выгибаться, сжимать его голову бёдрами, почти задыхаться от удовольствия. — I'm close, — прошептал Шейн. (Я близко.) Шейн кончил со стоном, который разнёсся по всей квартире. Илья продолжал ласкать его языком, пока спазмы не утихли. Потом помог Шейну слезть, вытер лицо. — That was... (Это было...) — I know. (Я знаю.) — Where did you learn to do that? (Где ты научился так делать?) — I'm an engineer. I study the mechanism. (Я инженер. Я изучаю механизм.) Шейн закатил глаза, но улыбнулся.

***

Илья быстро выучил, что нравится Шейну. Не только в сексе — во всём. Он запомнил, какой кофе Шейн пьёт утром (чёрный, без сахара, но с каплей сливок). Запомнил, что Шейн не пьёт алкоголь, только воду и иногда зелёный чай. Запомнил, какие сигареты он курит (Parliament, иногда Winston). Запомнил, как он поправляет волосы — левой рукой, откидывая прядь со лба. Он заметил, как часто Шейн теряет резинки для волос — они валяются в его квартире, в машине, в карманах курток. Илья начал покупать их пачками и незаметно подкладывать в бардачок, в сумку, в ящик прикроватной тумбочки. Шейн не знал, откуда они берутся. Думал, что сам покупает и забывает. Илья запомнил, что Шейн почти не ест сладкое — только иногда, когда устаёт, может съесть кусочек тёмного шоколада. Запомнил, что он не любит краситься, делает это только для съёмок. Запомнил, что кружево некоторых видов раздражает его кожу — и стал покупать только то, которое мягкое, дышащее, почти невесомое. Запомнил, что Шейн не носит тапочки, ходит босиком даже по холодному полу, и что он теряет носки так же часто, как резинки для волос. Он заметил, что Шейн любит, когда его обнимают со спины, и что он любит перебирать волосы Ильи, когда они лежат в постели. Заметил, что Шейн рассматривает его шрамы — не с жалостью, с интересом, как будто пытается прочитать историю, которая на них написана. Он заметил, что если Шейну что-то неудобно в одежде — он становится раздражительным ко всему. Что он говорит с сестрой по телефону на французском или итальянском, и в эти моменты его голос становится мягче, уязвимее. Что он любит изучать иностранные языки, и что он знает гораздо больше, чем показывает. Он запоминал каждую мелочь. Не специально. Не записывал. Просто видел — и помнил.

***

В конце января Илья приехал в Париж. Они не виделись две недели — у Шейна были матчи, у Ильи — дела. Шейн открыл дверь в одних трусах и майке. Он ждал, что они сразу пойдут в спальню. Илья вошёл, снял пальто, повесил на вешалку. Достал из кармана связку ключей. Ключи были на массивном кольце, с брелоком в виде логотипа Ferrari. — What's this? — спросил Шейн, глядя на ключи. (Что это?) — Keys to the apartment. (Ключи от квартиры.) — I know they're keys. Whose apartment? (Я знаю, что ключи. Чьей квартиры?) — Yours. Now. (Твоей. Теперь.) Шейн замер. Он смотрел на ключи, на Илью, снова на ключи. — I don't accept gifts. (Я не принимаю подарки.) — It's not a gift. (Это не подарок.) — Then what is it? (Тогда что это?) — An investment. (Инвестиция.) — In what? (Во что?) — In you. (В тебя.) Шейн не знал, что сказать. Внутри него поднималась паника. Илья купил ему квартиру. Просто взял и купил. Он хочет обязать Шейна? Запереть? Поставить свои условия? Шейн вспомнил своего отца, который запирал его, когда тот был маленьким. Не физически — словами. «Ты омега. Тебе не нужно оружие. Тебе не нужно водить машину. Тебе не нужно быть самостоятельным. Тебе нужен альфа, который будет заботиться о тебе.» Шейн ненавидел это. Ненавидел, когда его запирали. Даже в золотую клетку. — I can't, — сказал Шейн. (Я не могу.) — Why not? (Почему нет?) — Because... (Потому что...) Он не знал, как объяснить. Как сказать Илье, что боится стать чьей-то собственностью. Что боится, что однажды проснётся и поймёт, что у него ничего нет, кроме этих ключей. Что боится потерять себя. — Shane, — Илья шагнул ближе, посмотрел ему в глаза. — This apartment was bought for money laundering. I need it to be in someone else's name. You're doing me a favor. (Шейн, эта квартира была куплена для отмывания денег. Мне нужно, чтобы она была оформлена на чужое имя. Ты оказываешь мне услугу.) — You're lying. (Ты врёшь.) — Let it be like this. (Пусть так.) Шейн смотрел на него. В зелёных глазах не было лжи. Или он не умел её видеть. — You can stay here when you're in Paris, — продолжал Илья. — Instead of hotels. It's more comfortable. That's all. (Ты можешь останавливаться здесь, когда будешь в Париже. Вместо отелей. Так удобнее. И всё.) Шейн взял ключи. Они были тяжёлыми. — If this is a trick... (Если это уловка...) — It's not. (Нет.) — If I find out you're trying to... (Если я узнаю, что ты пытаешься...) — I won't. (Не попытаюсь.) — Ilya. (Илья.) — What? (Что?) — Thank you. (Спасибо.) Илья не ответил. Он просто взял Шейна за руку и повёл в спальню.

***

В этой квартире был рояль. Чёрный, лакированный, старый, стоящий в гостиной у окна с видом на Сену. Шейн заметил его, когда впервые сюда приехал, но не придал значения. Рояль был частью интерьера, как камин, как хрустальная люстра. Однажды вечером, когда они остались здесь вдвоём, Илья подошёл к роялю, открыл крышку. Провёл пальцами по клавишам — грязными, но аккуратными. Шейн стоял в дверях, смотрел. — You play? (Ты играешь?) — No. Sasha plays. (No. Саша играет.) — Then why is it here? (Тогда зачем он здесь?) — For you. (Для тебя.) — I don't play either. (Я тоже не играю.) — Then we'll learn. (Тогда мы научимся.) Шейн не ответил. Илья сел за рояль, положил пальцы на клавиши. Нажал несколько нот — неуверенно, неправильно. Шейн подошёл, встал сзади, обнял его за плечи. — That's not how you play. (Так не играют.) — Show me. (Покажи.) Шейн взял его руки в свои, переставил пальцы. Они замерли. Тепло. Тесно. Ноты, которые они взяли, зазвучали правильно. Шейн наклонился, поцеловал Илью в шею. — That's cheating, — сказал Илья. (Это нечестно.) — I know. (Я знаю.) Он повернул Шейна к себе, усадил на колени. Крышка рояля была закрыта. Шейн опёрся на неё руками. Илья вошёл в него медленно, глубоко, и рояль отозвался глухим стоном струн, на которые они не нажимали. Шейн двигался в такт, и рояль пел с ними — низко, густо, как будто вторил их стонам. — You're going to break it, — прошептал Шейн. (Ты сломаешь его.) — It's worth it. (Оно того стоит.) — The neighbours will hear. (Соседи услышат.) — Let them. (Пусть.) Шейн кончил первым, уткнувшись лицом в плечо Ильи. Илья — следом, прижав его к себе так сильно, что у Шейна перехватило дыхание. Потом они сидели на полу у рояля, курили, смотрели на Сену. — You're not very good at following rules, — сказал Шейн. (Ты не очень хорош в соблюдении правил.) — Because you haven't asked me to leave. (Потому что ты не просил меня уйти.) Шейн замолчал. Он не просил. Он никогда не просил. Он хотел, чтобы Илья оставался. И ненавидел себя за это. — You should go, — сказал Шейн, не глядя на Илью. (Тебе пора.) — In a minute. (Через минуту.) — Why? (Почему?) — Because I'm comfortable. (Потому что мне хорошо.) — That's not a reason. (Это не причина.) — It's the only one I have. (Это единственная, которая у меня есть.) Шейн не нашёлся, что ответить. Он лежал на груди Ильи, чувствовал его дыхание, его сердцебиение. Илья был горячим — как печка, как живое тепло, которого Шейну так не хватало. Он не хотел, чтобы Илья уходил. Он не хотел оставаться один в этой огромной квартире, где пахло озоном и где всё напоминало о нём. — I'll stay until you fall asleep, — сказал Илья. (Я останусь, пока ты не заснёшь.) — I'm not going to fall asleep. (Я не собираюсь засыпать.) — Then I'll stay until you tell me to leave. (Тогда я останусь, пока ты не скажешь мне уйти.) — That could be a long time. (Это может занять много времени.) — I have nowhere to be. (Мне некуда спешить.) Шейн закрыл глаза. Он чувствовал, как Илья гладит его по спине — медленно, успокаивающе. Это было не сексуально. Это было... просто. Просто хорошо. Шейн ненавидел это чувство. Он не хотел привыкать. Но уже привык. — Ilya. (Илья.) — Hm? (М?) — Why do you remember everything? (Почему ты всё запоминаешь?) — What do you mean? (О чём ты?) — My coffee. My cigarettes. The way I lose my hair ties. The way I— (Мой кофе. Мои сигареты. То, как я теряю резинки для волос. То, как я—) — I don't know. (Я не знаю.) — You must know. (Ты должен знать.) — I see things. I remember them. That's all. (Я вижу вещи. Я их запоминаю. И всё.) — That's not normal. (Это ненормально.) — I'm not normal. (Я ненормальный.) Шейн хотел возразить, но не стал. Илья был ненормальным. Он был странным, замкнутым, иногда грубым. Он не умел говорить красиво. Он путал времена в английском и коверкал слова. Но он запоминал мелочи, которые Шейн сам о себе не замечал. Это было пугающе. И приятно. Шейн не знал, что с этим делать. — You're staring again, — сказал Шейн, не открывая глаз. (Ты снова смотришь.) — I'm not. (Нет.) — Your eyes are on me. (Твои глаза на мне.) — Your face is in the way. (Твоё лицо мешает.) Шейн усмехнулся. Илья усмехнулся в ответ. Они лежали в темноте, не двигаясь, и Шейн чувствовал, как постепенно засыпает. Он боролся со сном, но Илья гладил его по спине, и это было слишком хорошо, чтобы сопротивляться. — Шейн. — What? (Что?) — Don't fight it. (Не борись с этим.) — Fight what? (С чем?) — Sleep. (Со сном.) — I'm not— (Я не—) Он не договорил. Сон накрыл его, как тёплая волна, унося в темноту, где не было правил, не было Ильи, не было ничего. Утром он проснулся один. На подушке — записка. Почерк аккуратный, почти каллиграфический. «Coffee in the kitchen. Don't let it get cold. — I.» (Кофе на кухне. Не дай ему остыть.) Шейн выпил кофе. Смотрел на пустую чашку и думал о том, что Илья снова нарушил правила. Кофе — это подарок. Ночёвка — это нарушение. Записка — это... это просто записка. Шейн не знал, как это назвать. Он спрятал записку в ящик стола, где уже лежали несколько таких же. Он не знал, зачем он их хранил. Он не знал, зачем он вообще думал об этом. В ванной, чистя зубы, он достал упаковку противозачаточных. Всё на месте. Он принял таблетку — вовремя, как всегда. Он не забывал их. Никогда. Проверка была пройдена. Илья не захотел рисковать. Илья уважает его границы. Это победа. Шейн посмотрел на своё отражение в зеркале — на размазанную подводку, на спутанные волосы, на веснушки, которые тональный крем не мог скрыть полностью. — You're in control, — сказал он своему отражению. (Ты всё контролируешь.) Отражение не ответило.

***

В конце февраля они встретились снова. Нью-Йорк, отель, номер на верхнем этаже с видом на Манхэттен. Шейн приехал после тренировки, усталый, потный, в растянутой футболке и старых джинсах. Илья уже был в номере — сидел в кресле у окна, курил, смотрел на огни города. На столе стояла бутылка виски и два стакана. Шейн подошёл, взял стакан воды. — You look like shit, — сказал Илья. (Ты выглядишь как дерьмо.) — Thanks. You too. (Спасибо. Ты тоже.) — Hard practice? (Тяжёлая тренировка?) — You could say that. (Можно и так сказать.) Илья затушил сигарету, подошёл. Встал за спиной Шейна, положил руки ему на плечи. Шейн напрягся, потом расслабился. Пальцы Ильи были тёплыми, сильными. Он массировал плечи, шею, спину — не сексуально, а по-настоящему, как делают те, кто знает, что такое усталость мышц. — You don't have to, — сказал Шейн. (Ты не должен.) — I want to. (Я хочу.) — Why? (Зачем?) — Because you're tired. (Потому что ты устал.) — That's not— (Это не—) — It's the only reason. (Это единственная причина.) Шейн замолчал. Он не знал, почему Илья это делает. Не знал, зачем ему тратить время на массаж, кофе, квартиры, которые «не подарки», и записки, которые он оставляет на подушке. Шейн не спрашивал. Боялся услышать ответ. — Turn around, — сказал Илья. (Повернись.) Шейн повернулся. Илья посмотрел на него — долго, изучающе. Потом наклонился и поцеловал. Нежно. Медленно. Так, как будто у них была вечность. Шейн закрыл глаза и не открывал. В постели Илья был другим — не грубым, не нежным, а просто... внимательным. Он касался Шейна так, будто тот мог исчезнуть, если убрать руки. Шейн чувствовал, как Илья дрожит — не от холода, от напряжения. Он не понимал, почему. — Ilya. (Илья.) — Hm? — What's wrong? (Что случилось?) — Nothing. (Ничего.) — Your hands are shaking. (У тебя руки трясутся.) — I'm cold. (Мне холодно.) — It's twenty-five degrees in here. (Здесь двадцать пять градусов.) — I'm always cold. (Мне всегда холодно.) Шейн не поверил, но не стал спрашивать. Он обнял Илью, прижал к себе. Илья замер на секунду, потом расслабился. Шейн чувствовал, как его дыхание выравнивается, как прекращается дрожь. Он не знал, что это было — страх, тревога, что-то ещё. Он просто держал Илью, пока тот не заснул. Утром Илья уже ушёл. На тумбочке — кофе и записка. «You were right. It wasn't the cold.» (Ты был прав. Это был не холод.) Шейн прочитал, усмехнулся, спрятал записку в карман.

***

В марте Шейн заметил, что перестал считать дни между встречами. Раньше он знал, сколько дней прошло — пять, семь, двенадцать. Теперь он ловил себя на том, что не помнит, когда они виделись в последний раз. Он проверял телефон — сообщений не было. Илья не писал первым. Это было правилом. Шейн сам его придумал. И теперь ненавидел. Он сидел в своей квартире в Лос-Анджелесе, курил, смотрел на телефон. Пальцы чесались набрать номер. Он не набирал. «No calls unless it's about sex». Это было его правило. Он сам его придумал. Он не мог его нарушить. Телефон зазвонил. Шейн подскочил, схватил его. — Yes? (Да?) — I'm in town, — голос Ильи был спокойным, ровным. (Я в городе.) — So? (И?) — So I'm at your door. (Так что я у твоей двери.) Шейн открыл. Илья стоял в коридоре, опираясь на трость, в чёрном пальто и ковбойских сапогах. На плечах — снежинки. В руке — бумажный пакет. — What's that? (Что это?) — Dinner. (Ужин.) — This isn't a date. (Это не свидание.) — It's food. You need to eat. (Это еда. Тебе нужно поесть.) — I can cook. (Я умею готовить.) — You can't. (Не умеешь.) — I can. (Умею.) — Last time you tried, you set off the fire alarm. (В прошлый раз, когда ты пытался, сработала пожарная сигнализация.) — That was once. (Это было один раз.) — It was three times. (Три раза.) Шейн закатил глаза, но взял пакет. Они сидели на кухне, ели китайскую еду из картонных коробок, пили воду и зелёный чай. Илья рассказывал о гонках, о том, как Williams строит новую машину с активной подвеской. Шейн слушал, иногда кивал. Он не понимал половины терминов, но ему нравился голос Ильи — низкий, с хрипотцой, с акцентом, который делал его слова чуть тяжёлыми, почти ленивыми. После ужина они мыли посуду. Илья мыл, Шейн вытирал. Их руки касались, когда они передавали друг другу тарелки. Шейн чувствовал тепло. И не отдёргивал руку. — You're not very good at following rules, — сказал Шейн. (Ты не очень хорош в соблюдении правил.) — I'm not good at following anything. (Я не хорош в следовании чему-либо.) — Dinner is a date. (Ужин — это свидание.) — Dinner is dinner. (Ужин — это ужин.) — Coffee is a gift. (Кофе — это подарок.) — Coffee is coffee. (Кофе — это кофе.) — Sleeping over is— (Ночёвка — это—) — I don't sleep. I rest. (Я не сплю. Я отдыхаю.) Шейн усмехнулся. Илья не улыбнулся, но в его глазах что-то мелькнуло — не насмешка, что-то другое. Тёплое. — You're impossible, — сказал Шейн. (Ты невозможен.) — You're still here. (Ты всё ещё здесь.) — I'm not going anywhere. (Я никуда не ухожу.) — Good. (Хорошо.) Он не знал, почему сказал это. Не знал, почему не ушёл. Не знал, почему ему было хорошо стоять на маленькой кухне, вытирать тарелки и слушать, как Илья дышит. Он не думал об этом. Он просто... был.

***

В конце марта они встретились в Париже. Квартира на набережной Сены, которую Илья купил «для отмывания денег». Шейн уже привык к ней — к высоким потолкам, к паркету, который скрипел в одном месте, к роялю у окна. Он приезжал сюда, когда хотел побыть один. Илья появлялся неожиданно — без звонка, без предупреждения. Просто открывал дверь своим ключом и входил. В этот раз Илья пришёл поздно вечером. Шейн сидел на подоконнике, курил, смотрел на Сену. Илья подошёл, встал рядом. — You're thinking. (Ты думаешь.) — Everyone thinks. (Все думают.) — You're thinking about something that bothers you. (Ты думаешь о чём-то, что тебя беспокоит.) — Maybe. (Может быть.) — Tell me. (Скажи мне.) — I don't want to. (Я не хочу.) — Then don't. (Тогда не говори.) Они молчали. Шейн докурил, затушил сигарету. Илья обнял его со спины, положил подбородок на плечо. — Ilya. (Илья.) — Hm? (М?) — Why do you stay? (Почему ты остаёшься?) — Because you're warm. (Потому что ты тёплый.) — That's not— (Это не—) — It's the only reason. (Это единственная причина.) Шейн не поверил. Но не стал спорить. Они занимались сексом в постели, медленно, почти сонно. Шейн двигался сверху, Илья смотрел на него. В темноте его глаза казались чёрными. — I like when you're on top, — сказал Илья. (Мне нравится, когда ты сверху.) — I know. (Я знаю.) — Why? (Почему?) — Because you're lazy. (Потому что ты ленивый.) — I'm not lazy. I'm efficient. (Я не ленивый. Я эффективный.) — Same thing. (Одно и то же.) — It's not the same thing. (Это не одно и то же.) — It is tonight. (Сегодня — одно и то же.) Илья усмехнулся. Шейн наклонился, поцеловал его. Они кончили почти одновременно. Позже, когда Илья уже засыпал, Шейн смотрел на него. На его лицо, расслабленное, почти беззащитное. На родинки, разбросанные по груди. На шрам на правой ноге, который бледнел, но не исчезал. Шейн провёл пальцем по шраму. Илья вздрогнул во сне, но не проснулся. Шейн убрал руку. Он не знал, почему сделал это. Не знал, почему смотрит. Не знал, почему ему не хочется, чтобы Илья уходил. Он знал только, что правила, которые он придумал, работают. Технически. Илья не называет это свиданиями. Илья не дарит подарки — он дарит «удобство». Илья не ночует — он «отдыхает». Всё под контролем. Шейн почти поверил в это. Почти. Он закрыл глаза и заснул под равномерное дыхание Ильи. Утром Илья уже ушёл. На тумбочке — кофе и записка. «You talk in your sleep. In French. You said 'don't leave'.» (Ты говоришь во сне. По-французски. Ты сказал «не уходи».) Шейн смотрел на записку долго. Потом спрятал её в ящик, где лежали остальные. Выпил кофе. Посмотрел на дверь. — I didn't mean it, — сказал он в пустоту. (Я не это имел в виду.) Дверь не ответила.