Per aspera ad astra

Апулия, март 1988 года. Городок Лечче — столица барокко, где каждый камень дышал историей, а воздух пах морем, диким розмарином и старой пылью. Узкие улочки тянулись к площади, где вековые оливы отбрасывали кружевные тени на жёлтый камень. Илья и Алексей вышли из поезда рано утром, когда солнце только начинало золотить крыши и шпили церквей, а туман над равниной ещё не рассеялся. На них были строгие костюмы — тёмно-синие, почти чёрные, с белыми рубашками и толстыми галстуками. Свой Алексей ослабил сразу, как только они ступили на перрон. Илья — нет. Его галстук был затянут туго, и белые перчатки на руках были безупречны. Они шли не спеша. По узкой виа Артигом, где балконы увивал плющ, а старые ставни были выкрашены в выцветший зелёный. Их кожаные туфли стучали по брусчатке — мерный, спокойный ритм, который не нарушал тишины раннего утра. Люди их узнавали. Не по фамилии — по осанке, по тому, как они держали голову, по тому, как смотрели на мир. Город был мал, и слухи здесь расходились быстрее, чем ветер с моря. Мужчина в потрёпанном пиджаке, чистивший витрину своего табачного магазина, поднял руку. — Signori Rosso! Buongiorno! (Синьоры Россо! Доброе утро!) — Buongiorno, Enzo, — ответил Алексей, чуть замедляя шаг. — Come sta tua moglie? (Доброе утро, Энцо. Как твоя жена?) — Meglio, meglio. Grazie. (Лучше, лучше. Спасибо.) Энцо кивнул, и в его взгляде не было подобострастия — было уважение. Илья прошёл мимо, не останавливаясь, но кивнул — коротко, почти незаметно. Этого было достаточно. На углу виа деи Пери и виа Сура, у фонтана в виде каменного дракона, к ним подошла женщина. Старая, в чёрном платке, с корзиной, полной помидоров. Она что-то зашептала на апулийском диалекте, которого Илья почти не понимал, но Алексей склонил голову, слушая. — Suo nipote. Il più giovane. Ha bisogno di lavoro. (Мой племянник. Самый младший. Ему нужна работа.) — Gli parlerò. (Я поговорю с ним.) Женщина перекрестилась и пошла дальше. Илья смотрел на брата. Алексей пожал плечами. — Она кормит семью. У неё восемь человек за столом. — И ты найдёшь ему работу? — Уже нашёл. В прошлом месяце. Просто она забыла. Альцгеймер. Они зашли в антикварную лавку на виа Гамба. Звякнул колокольчик над дверью. Хозяин — старик с дрожащими руками и глазами, которые видели две войны, — кланялся, называл их «eccellenza» (превосходительство). Илья выбрал музыкальную шкатулку из инкрустированного дерева, с маленьким балетным механизмом внутри. Когда он открыл её, танцовщица закружилась под старую мелодию — может быть, Чайковского. — Per la signorina? — спросил хозяин. (Для синьорины?) — Per la mia sorella. (Для моей сестры.) Старик назвал цену. Алексей молча достал бумажник. Илья накрыл его руку своей. — Io pago. (Я заплачу.) — È un regalo di tutti e due. (Это подарок от нас двоих.) Они спорили недолго, по-итальянски, с улыбками и жестами, которые говорили громче слов. Хозяин улыбался, глядя на них. В итоге Илья заплатил. Алексей сунул руки в карманы брюк. — Идиот. — От такого же слышу. Дорога к поместью заняла полчаса. Машина — чёрная Alfa Romeo 164, подарок дона Антонио на прошлое Рождество — скользила по серпантину, где с одной стороны открывалось море, а с другой — поднимались холмы, покрытые оливковыми рощами. Солнце стояло высоко, воздух был прозрачным, и далёкие горы казались нарисованными тонкой кистью. Поместье «Сан-Россо» располагалось на вершине холма, в окружении вековых дубов и кипарисов, которые росли здесь ещё до того, как Рим стал империей. Каменные стены, сложенные из местного туфа, помнили норманнов и арагонцев. Въездная аллея была выложена белым камнем, и по обе стороны росли олеандры — ещё не цветущие, но уже набравшие бутоны. Ворота были кованые, чёрные, с гербом семьи: щит, лев и три розы. Поместье выглядело не как дворец — как крепость, которую превратили в дом. Внутри были высокие потолки, фрески на стенах, старый паркет, который скрипел в одном месте и был немым в другом. На подоконниках стояли горшки с базиликом и розмарином. В воздухе пахло деревом, воском и чуть-чуть — табаком дона Антонио. Персонал появлялся без звука. Убирал вещи, которые никто не просил убирать. Наливал воду в стакан, который пустел. Исчезал, когда не был нужен. Их лица были спокойными, движения — отточенными. Здесь не было ни суеты, ни лишних слов. Было достоинство, которое передаётся через поколения.

***

Саша увидела их из окна второго этажа. Она выбежала во двор с криком, не успев обуть туфли. — Илья! Алёша! Ей было двенадцать, но она выглядела ещё младше — тонкая, хрупкая, с торчащими лопатками и веснушками, рассыпанными по переносице. Светлые волосы, как у Ильи, но мягче, длиннее, заплетённые в небрежную косу. Карие глаза — как у матери. Она бежала по гравию босиком, и камешки, наверное, впивались в кожу, но она не замечала. Она бросилась на шею Алексею, потом Илье. Илья поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она обняла его за шею, уткнулась носом в плечо. — Вы приехали! Ты привёз мне что-то? — Может быть. — Илья! — Шкатулка. Для музыки. Она чмокнула его в щёку, сползла вниз и понеслась в дом, не дожидаясь остальных. Алексей смотрел ей вслед. — Она единственная, кто не боится. — Пока. — Не говори так. Илья ничего не ответил.

***

Дон Антонио Россо ждал их в гостиной. Он сидел в кресле у окна, в тени, где солнечный свет не касался его лица. Ему было за восемьдесят, но его глаза оставались ясными и острыми. Белая рубашка, тёмные брюки, на ногах — домашние кожаные туфли. Никаких знаков отличия, никакой помпезности. Его власть не нуждалась в украшениях. Её чувствовали в том, как замирали люди, когда он входил в комнату. Как опускали взгляды. Как выпрямляли спины. Илья и Алексей подошли к нему. Дон Антонио поднял руку — не спеша, будто время не имело над ним власти. Илья первым склонился и поцеловал его перстень. Алексей — следом. Губы Алексея коснулись золота и камня — старого рубина, который носил ещё его прадед. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но значил всё. Верность. Кровь. Семья. — Siete arrivati. (Вы приехали.) — Siamo qui, nonno. (Мы здесь, дедушка.) — Bene. (Хорошо.) Антонио посмотрел на Илью, на его ногу, на трость, которая стояла у стены. — Come cammini? (Как ходишь?) — Non mi lamento. (Не жалуюсь.) Антонио усмехнулся — краем губ, едва заметно. Саша вбежала в комнату, но остановилась на пороге, увидев деда. Её лицо стало серьёзным, она медленно подошла, взяла его руку и поцеловала перстень. — Buongiorno, nonno. (Доброе утро, дедушка.) — Buongiorno, bambina. (Доброе утро, девочка.) Он погладил её по голове, и Саша улыбнулась. Она любила дедушку. Она не знала, чем он занимается. Для неё он был просто дедом — старым, тихим, который иногда дарил ей кукол и рассказывал сказки о море. Она не знала, что эти сказки были о контрабанде. Что куклы приезжали из стран, которых нет на карте. Что любовь деда была такой же безусловной, как и его жестокость к тем, кто переходил дорогу его семье. — Vai a giocare, — сказал Антонио. (Иди играть.) — Non voglio. (Не хочу.) — Vai. (Иди.) Саша выбежала в сад, оставив двери на распашку. Антонио посмотрел на внуков. — Vostra sorella è uguale a vostra madre. (Ваша сестра похожа на вашу мать.) — Lo so. (Я знаю.) — È la cosa migliore che abbiate. (Это лучшее, что у вас есть.) — Lo so. (Я знаю.) — Allora proteggetela. (Тогда защищайте её.) Илья и Алексей переглянулись. Короткий взгляд — и оба кивнули.

***

Семейный завтрак был в большой столовой, где стол из тёмного дуба тянулся на двадцать персон. Льняная скатерть была накрахмалена до хруста, тарелки — тончайшего фарфора, с голубой каймой, которую не производили уже полвека. Хрустальные бокалы не звенели, когда их ставили на стол — стекло было таким тонким, что звук глох, не родившись. Персонал появлялся из-за плеча ровно в тот момент, когда бокал пустел, и исчезал, когда его наполняли. За столом собрались все. Самые старшие — дон Антонио, его брат Маттео, обычный альфа, их жёны, омеги, обычные и активные, — сидели в главе стола. Они почти не ели, только смотрели и слушали. Взрослое поколение — дяди и тёти, кузены и кузины Ильи, их мужья и жёны, а также друзья семьи, которые были здесь как родные, потому что «свои» в их мире — это не всегда вопрос крови. Двоюродный дядя Карло, обычный альфа — высокий, с сединой на висках, — рассказывал о делах в Неаполе, жестикулировал так, что его соседка-жена, активная бетта несколько раз поправляла его руку. Другой дядя, Винченцо, активный альфа, молчал и пил вино, его жена, обычная омега, смотрела на него с тревогой. Их голоса смешивались в общий гул — итальянский, быстрый, музыкальный, где даже спор звучал как песня. Молодое поколение — Марко, Луиджи, их сёстры и кузены, а также дети друзей семьи — сидели ближе к концу стола. Марко, доминантный альфа — темноволосый, с холодными глазами и улыбкой, которая не поднималась выше губ. Луиджи, активный альфа — более живой, импульсивный, он то и дело наклонялся к брату и что-то шептал. Марко кивал, не поворачивая головы. Рядом с Марко сидел его муж, Лука, обычный омега — тихий, незаметный, с потухшим взглядом. Их дети — мальчик лет пяти и девочка трёх лет — сидели рядом с няней и капризничали, потому что хотели десерт раньше времени. Сёстры — Джулия, активная омега и Беатриче, обычная омега, — болтали между собой, изредка поглядывая на братьев. Джулия была замужем за римским адвокатом, обычный беттой — он сидел в конце стола и смотрел в тарелку. Беатриче была не замужем и, кажется, не спешила. Саша сидела рядом с Ильёй. Она пыталась есть суп аккуратно, но всё равно капала на скатерть. Илья не делал замечаний. Только подвинул салфетку ближе.

***

Илья и Алексей почти не участвовали в разговоре. Они отвечали, когда спрашивали, но не начинали сами. Их голоса не выделялись из общего шума. Их итальянский был правильным, но чувствовался лёгкий акцент — русская «р» и чуть более твёрдые согласные. Дядя Карло спросил Илью о Формуле-1 — Илья ответил коротко, без лишних деталей. — L'ingegneria è più sicura. (Инженерия безопаснее.) — Ma meno eccitante. (Но менее захватывающе.) — La sicurezza è eccitante. (Безопасность захватывающа.) Карло не понял, но засмеялся. Илья и Алексей переглядывались. Короткий взгляд — и один кивал, другой чуть заметно поднимал бровь. Алексей моргнул дважды — значит, «потом». Илья кашлянул — значит, «внимание». Алексей чуть повернул голову — значит, «справа». Они говорили без слов. Так их научила жизнь, когда они были маленькими и должны были молчать, чтобы не разбудить его после ночных «встреч». Или чтобы не усугубить наказание, когда одно слово могло продлить час на гречке на вечность. Этот язык знали только они двое. Иногда, когда их кузены наклонялись к ним, братья замолкали вовсе. Отвечали жестами: поднятая бровь — «не понял», чуть заметное пожатие плеч — «мне всё равно», короткий кивок в сторону окна — «уйдём». Марко смотрел на них, и его холодные глаза сужались. Но он ничего не говорил.

***

После завтрака мужчины вышли в сад. Прогулка была традицией — неторопливой, чинной, под аккомпанемент птичьего щебета и шума моря. Апулийский сад цвёл зелёными насаждениями, где соседствовали лимонные деревья и старые дубы, а дорожки были выложены мраморной крошкой, которая хрустела под ногами. Ветки олив, росших здесь ещё со времён основания поместья, касались земли, отбрасывая густую тень. Сначала говорили другие. Дядя Карло обсуждал с Винченцо новый портовый сбор в Бари — жестикулировал, кипел, но его голос был негромким, чтобы не тревожить дона. Кто-то из друзей семьи рассказывал анекдот про карабинеров — смеялись сдержанно, коротко. Марко и Луиджи шли чуть поодаль, переговаривались на диалекте, который Алексей понимал через слово. Алексей шёл рядом с Ильёй. Их руки были в карманах брюк. Они смотрели под ноги, на крошку, которая вылетала из-под подошв. Листья олив шуршали на ветру. Илья смотрел на залив. Лазурные воды омывали тихое побережье. Потом заговорил дон Антонио. Он шёл медленно, опираясь на трость из чёрного дерева. Рядом с ним — никто. Только в нескольких шагах позади — его внуки. Остальные держались ещё дальше. Голос его был тихим, но каждый звук был слышен. В саду не было лишних шумов. — La famiglia è tutto, — сказал он. — Ricordatelo sempre. (Семья — это всё. Помните это всегда.) Он остановился у старой оливы, положил ладонь на ствол. — Quest' albero è stato piantato da mio nonno. Ha visto guerre, carestie, morti. È ancora qui. (Это дерево посадил мой дед. Оно видело войны, голод, смерти. Оно всё ещё здесь.) Он повернулся к мужчинам. — Voi siete come quest' albero. Le radici sono profonde. I rami si estendono. Ma se il tronco è debole, l'albero cade. (Вы как это дерево. Корни глубоки. Ветви тянутся вширь. Но если ствол слаб — дерево падает.) Никто не перебивал. Никто не кашлянул. Даже Марко стоял неподвижно, опустив глаза. — Io non sarò qui per sempre. (Меня не будет здесь вечно.) Тишина стала плотнее. — Ma la famiglia rimane. (Но семья остаётся.) Он перевёл взгляд на Илью и Алексея. Они стояли ближе всех. — Voi siete il tronco, adesso. (Теперь ствол — вы.) Илья и Алексей не кивнули, не сказали «sì, nonno». Они просто стояли и смотрели на деда. Этого было достаточно. Прогулка продолжилась. Дон Антонио заговорил о погоде, о видах на урожай, о том, что лимоны в этом году удались на славу. Никто не упомянул о делах, о наследстве, о том, что сказанные слова значили больше, чем любые документы. Илья шёл, сжимая в кармане браслет с кулоном в виде сапфира, который купил для Саши. Он думал о том, что отныне он не просто инженер. Он думал о том, что корона тяжела. И полита кровью.

***

После прогулки Илья остался с Сашей. Они сидели на каменной скамье в тёмном углу сада, под сенью старой оливы, где солнце не доставало, а ветер доносил запах моря. Саша болтала ногами, обутыми в сандалии, и рассказывала о школе, о подругах, о собаке, которую ей не разрешают завести. Илья слушал, положив трость на колени. — У меня есть подруга, Летиция, — Саша говорила с мягким, певучим итальянским акцентом, — у неё есть лошадь. Белая. Она говорит, что научит меня ездить верхом. Ты умеешь ездить верхом? — Умею. — Научишь? — Когда-нибудь. — Ты всегда говоришь «когда-нибудь». — Потому что «сейчас» не всегда возможно. Саша посмотрела на него. Её карие глаза были серьёзными, как у взрослой. — Ты грустишь? — Нет. — Ты врёшь. — Все врут. — Я не вру. Илья погладил её по голове. — Не начинай. Она улыбнулась. Он — почти.

***

Алексей не пошёл в сад. Он вернулся в дом, прошёл по коридору, где висели старые портреты: прадеды в мундирах, прабабки в кружевах, дон Антонио молодым, с ружьём на плече. Половицы скрипели — и это был единственный звук, который нарушал тишину. Он свернул в восточное крыло, где были гостевые комнаты и где обычно собирались те, кто хотел говорить без лишних ушей. И он услышал голоса. Они доносились из-за приоткрытой двери. Говорили по-итальянски, быстро, с апулийским акцентом, который превращал слова в поток, почти непонятный. Алексей узнал голоса. Марко и Луиджи. — Il vecchio non passerà l'anno. (Старик не переживёт этот год.) — Lo sai per certo? (Ты знаешь наверняка?) — Si vede. Si spegne. (Видно. Он гаснет.) — E i cugini russi? (А русские кузены?) — Lui zoppica. L'altro... non è uno di noi. (Один хромает. Другой... он не из нас.) — Ma il sangue è sangue. (Но кровь есть кровь.) — Il sangue non basta. (Крови недостаточно.) Алексей замер. В груди похолодело. Он слушал, как они обсуждают смерть деда, как примеряют наследство, как считают его и Илью чужаками. Их голоса были спокойными. Будничными. Как будто они говорили о погоде, а не о том, что дон Антонио, возможно, не протянет до следующего года. — Quando sarà il momento, dovremo muoverci. (Когда придёт время, мы должны будем действовать.) — Lo so. (Я знаю.) — Non voglio problemi con i russi. (Я не хочу проблем с русскими.) — Non ci saranno problemi. Li gestirò io. (Проблем не будет. Я займусь ими.) Алексей не слышал, что было дальше. Он отступил от двери, прошёл мимо комнаты, где Лука, муж Марко, сидел у окна и смотрел на сад пустыми глазами. Он был один. Его дети играли в другом крыле дома. Он обернулся на шаги Алексея. Алексей остановился на секунду. В глазах этого молодого парня он не увидел боли. Увидел смирение. Это ужаснуло его. Ни гнева, ни страха. Просто пустота. Алексей заметил на его запястье синяк, который не скрыл рукав. Тот покорно оспустил голову в поклоне, ожидая. Алексей пошёл дальше. Внутри него всё кипело. Он хотел вернуться, ворваться в комнату, сказать им в лицо всё, что он о них думает. Но он знал, что нельзя. Это не их метод. И не его. «Они говорят о его смерти. О доне. О человеке, который дал мне всё. Который принял меня, когда у меня не было ничего. Когда отец вышвырнул меня, как щенка. Когда Илья был в Лондоне и не мог меня защитить. Он принял меня. Он дал мне имя. Дом. Будущее. А они... эти... они смеют говорить о нём в прошедшем времени, ещё до того, как он ушёл.» Алексей остановился у окна в конце коридора. Смотрел на море, которое синело вдали, за оливковыми рощами. «Илья должен знать. Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня мы здесь, чтобы показать, что мы — семья. Что мы — свои. А не чтобы начинать войну, которую не выиграть. Но я запомню. Я запомню их голоса. Их слова. И когда придёт время, я напомню им, кто такие Розановы.» Он закурил. Руки дрожали.

***

Вечером, после ужина, когда гости начали расходиться по комнатам, дон Антонио жестом подозвал Илью. Они остались в кабинете вдвоём. Кабинет дона Антонио был его крепостью. Тяжёлые дубовые панели, старые карты на стенах, запах табака и времени. На каминной полке — портрет Марины. Единственной дочери. Огонь в камине почти погас, угли тлели красным, отбрасывая на пол дрожащие тени. Антонио сидел в кресле, с бокалом виски в руке. Он не смотрел на Илью — смотрел на портрет. — Ho sentito parlare del tuo amico americano. (Я слышал о твоём американском друге.) Илья замер у двери. Не подошёл ближе. Не сел. Его пальцы в кармане брюк сжались в кулак. Он знал, что этот разговор будет не на равных. Знал, что дед молчал всё это время не просто так. — Non è un segreto. (Это не секрет.) — Nulla è un segreto. (Ничто не секрет.) Антонио сделал глоток. Поставил бокал на стол. Тихо, почти беззвучно — хрусталь коснулся дерева, не звякнув. В комнате стало ещё тише. Тишина была тяжёлой, почти осязаемой. — Parla molto. In televisione. (Он много говорит. По телевизору.) — Lo so. (Я знаю.) — Dice cose che non si dicono. (Говорит то, что не говорят.) Илья не ответил. Он стоял, глядя на деда, и чувствовал, как холодок поднимается по позвоночнику. Дед ничего не спрашивал. Дед констатировал. — È orgoglioso. Ribelle. Non sa stare al suo posto. (Он гордый. Бунтарь. Не знает своего места.) — Lo so. (Я знаю.) — E non vuole figli. Non vuole una famiglia. Vuole essere libero. (И не хочет детей. Не хочет семьи. Хочет быть свободным.) Илья промолчал. Внутри него всё сжалось. Он знал каждое слово, которое говорил дед. Он слышал их сто раз. Но сейчас эти слова звучали как приговор. — Qui non è così. (У нас не так.) Илья знал. Здесь омеги сидят с детьми. Они тихие, покорные, они знают своё место. Они не выступают по телевизору. Не кричат о своих правах. Не говорят, что альфы им не нужны. Шейн был бы здесь чужим. Всегда. Илья чувствовал это кожей. — Tu, invece, sai stare al tuo posto. (Ты, в отличие от него, знаешь своё место.) — Sì. (Да.) — Hai imparato. (Ты научился.) — Sì. (Да.) Антонио замолчал. Глядел на портрет Марины. Свет от камина падал на его лицо, делая его древним, как эти стены. — Tua madre ha scelto un uomo che nessuno approvava. (Твоя мать выбрала мужчину, которого никто не одобрял.) Илья не шевелился. — Ha pagato un prezzo. (Она заплатила цену.) — Lo so. (Я знаю.) — Ma non si è mai lamentata. (Но никогда не жаловалась.) Илья молчал. — Il tuo amico è giovane. Forse cambierà. Forse no. (Твой друг молод. Может быть, изменится. Может быть, нет.) Илья знал, что Шейн не изменится. Он знал это так же точно, как знал, что солнце встаёт на востоке. Шейн будет кричать о своих правах до тех пор, пока его не заткнут. А если заткнут — он будет кричать громче. Илья знал это. И любил его за это. Но деду этого не объяснить. — Se sbaglia, pagherai tu. (Если он ошибётся — заплатишь ты.) Илья замер. Холодный воздух, казалось, стал ещё холоднее. Он понял. Под ошибкой дед имел в виду не глупость, не неловкость. Ошибка — это разглашение тайн. Позор семьи. Неумение вести себя. Если Шейн что-то узнает и не сможет молчать, платой будет не его жизнь. Платой будет жизнь Ильи. За каждое сказанное не вовремя слово, за каждый неправильный шаг, за каждую секунду, когда Шейн не сможет заткнуться, — Илья будет платить. Может быть, своей репутацией. Может быть, свободой. Может быть, кровью. — Ho capito. (Я понял.) — Sei sicuro? (Ты уверен?) — Sì. (Да.) Антонио долго смотрел на него. В его глазах не было злости. Была усталость. И что-то ещё — может быть, сочувствие. Может быть, сожаление. — Buonanotte, ragazzo. (Спокойной ночи, мальчик.) — Buonanotte, nonno. (Спокойной ночи, дедушка.) Илья вышел в коридор. Не оборачиваясь.

***

Комната была маленькой, с высоким окном, выходящим на море. Луна отражалась в тёмной воде, и свет её был холодным, почти белым. Илья сел на край кровати, не раздеваясь. Посмотрел на трость, прислонённую к стене. На свои руки — они не дрожали. Теперь нет. Он встал, подошёл к зеркалу. Поправил воротник. Галстук он снял ещё в гостиной, и рубашка была расстёгнута на две пуговицы. В зеркале отражался мужчина, которого он почти не узнавал. Не потому, что он изменился. А потому, что он смотрел на себя со стороны — как на врага, которого нужно победить. Или как на друга, которого нужно защитить. Он достал из кармана телефон — маленький чёрный Nokia Cityman, почти невесомый. На экране — список контактов. Шейн. Одно имя. Он смотрел на него несколько секунд. Может, минуту. Палец завис над кнопкой вызова. «Что я скажу? «Мой дед сказал, что если ты ошибёшься — заплачу я. Так что, пожалуйста, не ошибись». Он не поймёт. Или поймёт слишком хорошо. А если поймёт — он испугается. А если испугается — он будет осторожнее. Но Шейн не умеет быть осторожным. Это не в его природе. Я не могу просить его измениться. Я не хочу, чтобы он менялся. Но если он не изменится...» Илья убрал телефон в карман. Не позвонил. Он лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. В темноте он видел Шейна — его чёрные волосы, его веснушки, его улыбку — не ту, что для камер, а настоящую, которую он видел всего несколько раз. Илья думал: «Когда это закончится, я позвоню. Или приеду. Или просто приду. И скажу... что?» Он не знал. Он вообще ничего не знал.

***

В саду, на скамейке, Саша заснула на плече Ильи. Алексей нашёл их там — она спала, Илья смотрел на море. Тёмное, почти чёрное, с золотой дорожкой от луны. — Ты долго. — Я слушал. — И? — И теперь мы знаем, что нас не ждут с распростёртыми объятиями. — Я никогда и не рассчитывал. — Не зря. Они помолчали. — Что будем делать? — То, что делали всегда. — Работать. — И ждать. — Чего? — Когда они ошибутся. Саша пошевелилась во сне, прижалась щекой к плечу Ильи. — Она не должна знать. — Не узнает. — Обещай. — Обещаю.

***

После того как Илья поднялся, чтобы уложить Сашу спать, Алексей остался внизу. Он стоял у окна в гостиной, смотрел на сад, где уже зажглись фонари. Дон Антонио вышел из кабинета, опираясь на трость. Подошёл к Алексею. — Tu sei più come me. (Ты больше похож на меня.) — Lo so. (Я знаю.) — Lui è più come sua madre. (Он больше похож на свою мать.) — Lo so anche questo. (Я знаю и это.) — Proteggilo. (Защищай его.) — Lo farò. (Буду.) Антонио положил руку на плечо Алексея. Коротко сжал. Ушёл. Они вошли в дом, где горел свет, где старый дон Антонио пил виски и смотрел на портрет дочери. Единственной дочери. Которая выбрала русского. Которая родила троих детей. Которая умерла слишком рано. И оставила ему наследство — двух волков и одну птицу. Алексей вошёл в кабинет. Илья — следом. Дверь закрылась. Тяжёлая, дубовая. Со старыми петлями, которые помнили всё.