Per aspera ad astra

Лос-Анджелес, март 1988 года. Квартира Шейна на Голливуд-бульваре — его крепость, его пещера, его единственное место, где он может снять маску. Но маска давно уже приросла к лицу, и он не знает, где кончается он и начинается образ. За окнами — серое небо, мелкий дождь, который не прекращается уже третьи сутки. Внутри — полумрак, шторы задёрнуты, горит только торшер в углу, отбрасывая жёлтый круг на ворох журналов, разбросанных по полу. На столе — недопитый кофе, пепельница, переполненная окурками, и разложенные листы бумаги. Эскизы. Схемы. Списки. Шейн сидит на полу в оранжевом кресле-мешке, поджав ноги, в растянутом вязаном свитере цвета слоновой кости — мягком, с катышками на локтях, — и чёрных лосинах. Волосы, отросшие до плеч, спутаны, одна прядь упала на лицо. Веснушки на скулах выделяются на бледной коже. Под глазами — синие тени. Он не спал вторую ночь. Он не мог спать. Идея пришла к нему не как озарение — как удар. Как тот парень с митинга, который плакал у него на плече. Как десятки писем, которые он получал каждый день, которые он не мог читать, потому что они разрывали ему сердце. «My husband beats me. Where can I go?» (Мой муж бьёт меня. Куда мне идти?) «My father sold me when I was fourteen. I ran away. Now I have nothing.» (Мой отец продал меня, когда мне было четырнадцать. Я сбежал. Теперь у меня ничего нет.) «I'm an omega. I want to leave, but I have no money, no home, no job. I'm scared.» (Я омега. Я хочу уйти, но у меня нет денег, нет жилья, нет работы. Я боюсь.) Шейн читал их. Не все — слишком много, слишком больно. Но достаточно, чтобы понять: словами не помочь. Нужно место. Место, где они будут в безопасности. Место, где им поверят. Место, где они смогут начать заново. Он встал, подошёл к столу. Взял лист бумаги. Начал писать. Ручка дрожала в пальцах.

***

Центр «Свобода» (проект, март 1988) 1. Юридическая помощь — адвокаты, специализирующиеся на разводах, опеке, случаях насилия. Бесплатные консультации, защита в суде. 2. Психологическая служба — терапия для омег и девушек-бетт, переживших травму. Индивидуальные и групповые сессии. 3. Детский сад и няни — чтобы матери могли работать, учиться или просто отдыхать, зная, что их дети в безопасности. 4. Столовая — горячее питание три раза в день для всех резидентов. 5. Спальни и комнаты отдыха — собственное пространство для каждого. Кровати, бельё, полотенца. Всё новое, чистое, своё. 6. Охрана — круглосуточная, профессиональная. Никто не войдёт без разрешения. Дети не убегут случайно, даже если потеряются на территории. 7. Тренажёрный зал и салон красоты — потому что физическое здоровье и самооценка важны. 8. Полная автономность — центр должен быть самодостаточным. Своя кухня, свои запасы, свой генератор. Чтобы никто не мог отключить свет, перекрыть воду или оставить их без еды. Этот листок он переписывал семь раз. Добавлял, убирал, исправлял. Деньги? Он найдёт деньги. Люди? Он найдёт людей. Место? Он найдёт место. Он не знал как, но он знал, что сделает это. Потому что если не он — то кто?

***

Неделю спустя после того, как он начал писать проект, у него было интервью. Не для спортивного журнала — для крупного издания, которое интересовалось его активизмом. Студия была светлой, с белыми стенами и огромными окнами, за которыми серое небо сливалось с крышами Лос-Анджелеса. Шейн надел чёрную футболку с V-вырезом, открывавшую ключицы, широкие брюки цвета хаки и кожаные сапоги на небольшом каблуке. Волосы уложил в лёгкие волны, но одна прядь упала на лицо. Макияжа почти не было — только чёрная подводка, делающая взгляд магнетическим. Он выглядел уставшим, но собранным. Под глазами — синяки, которые тональный крем не мог скрыть полностью. Журналистка — молодая бетта с острым взглядом, короткой стрижкой и блокнотом в руках, в строгом сером костюме — сидела напротив. Она задавала вопросы быстро, без лишних эмоций. Шейн отвечал, затягиваясь сигаретой, выпуская дым в потолок. — I'm working on something, — сказал Шейн. — A place. For omegas and beta women who have nowhere to go. (Я работаю кое над чем. Местом. Для омег и девушек-бетт, которым некуда идти.) — What kind of place? (Какое место?) — Safe. Free. With lawyers, psychologists, daycare, food, beds. Everything they need to start over. (Безопасное. Свободное. С юристами, психологами, детским садом, едой, кроватями. Всё, что нужно, чтобы начать заново.) Журналистка записывала, не поднимая головы. Шейн говорил. Его голос был ровным, но внутри всё дрожало. Интервью вышло через три дня. Шейн читал его на кухне, сидя на подоконнике, с чашкой чёрного кофе в руках. Волосы были собраны в небрежный пучок, на нём — старая футболка с надписью на французском и лосины. За окном моросил дождь. Реакция была мгновенной. Либеральные издания поддержали. «Холландер — голос поколения», «Центр для жертв насилия — назревшая необходимость», «Почему мы до сих пор не сделали это сами?» Консерваторы взвыли. «Не все альфы такие» — «Он оскорбляет всех мужчин, которые заботятся о своих семьях», — «Это пропаганда ненависти». Шейн читал. Не всё. Но достаточно.

***

На следующий день после выхода интервью Шейн вышел из спортзала. Тренировка была тяжёлой — прыжки, подачи, работа ног. Он выложился на все сто, как всегда. На нём были старые шорты, растянутая футболка с надписью «USA Volleyball National team», волосы собраны в хвост. На лице — ни грамма косметики, синяки под глазами видны отчётливо. Он устал, но не показывал этого — выпрямил спину, поднял голову. У входа его ждали журналисты. Не двое-трое — человек десять. С камерами, с микрофонами, с блокнотами. Они кричали, перебивая друг друга, лезли вперёд, не давая прохода. Вспышки камер били по глазам. — Shane, is it true you're getting death threats? (Шейн, правда, что тебе угрожают расправой?) Шейн молчал, сжимая сумку с формой в руке. — Shane, what do you say to those who call your project 'anti-family'? (Шейн, что ты скажешь тем, кто называет твой проект «антисемейным»?) Он пытался обойти их, но они перекрывали дорогу. — Shane, is Rozanov involved in the project? (Шейн, Розанов участвует в проекте?) Кто-то схватил его за локоть — крепко, настойчиво. Шейн дёрнулся, вырвал руку. — Take your hands off me, — сказал он. Голос был тихим, но в нём звенел металл. (Убери руки.) Фотограф отступил. Шейн посмотрел на него. Секунду. Две. Тот опустил камеру. Шейн сел в машину, хлопнул дверью. Завёл двигатель. Смотрел в зеркало заднего вида — они всё ещё там, снимают его номер, его лицо, его усталость. Он не плакал. Он просто сидел, сжимая руль, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Через минуту он выдохнул, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше.

***

На следующий день после интервью Шейн пришёл на тренировку. Зал пах потом, магнезией и победой. Паркет блестел под жёстким светом ламп, мячи валялись в углу, скамейки ещё хранили тепло тел, которые только что здесь сидели. Шейн отыграл своё, отбегал своё, отбил своё. Теперь сидел на скамейке у стены, перематывал колено эластичным бинтом. Волосы, мокрые от пота, прилипли к лицу и шее. На нём старая растянутая футболка и шорты, колени в синяках. Он не слышал, как подошёл Карч. Капитан сборной, доминантный альфа с запахом песка, пота и победы, бесшумно двигался даже в тяжёлых кроссовках. Он сел рядом, положил на колени полотенце. Несколько секунд молчал. — You're distracted, Hollander, — сказал Карч. (Ты отвлекаешься.) — I'm fine, — ответил Шейн, не поднимая головы. (Я в порядке.) — You're not. But that's not my business. (Нет. Но это не моё дело.) Карч замолчал. Шейн продолжал мотать бинт, хотя тот уже был закреплён. Карч смотрел прямо перед собой, на пустую площадку, где ещё минуту назад летали мячи. — I've seen what you're trying to do. The center. (Я видел, что ты пытаешься сделать. Центр.) Шейн поднял голову. Удивлённо. Он не рассказывал Карчу. Они не были друзьями — только сокомандниками, только партнёрами по площадке. Уважение, но не близость. — People talk, — сказал Карч, пожимая плечами. (Люди говорят.) — And? (И?) — Open a foundation first. The legal stuff. Get the structure in place. Then look for a building. (Сначала открой фонд. Юридические вопросы. Создай структуру. Потом ищи здание.) Шейн молчал. В голове крутилось: фонд? Ещё один фонд? Он думал о здании, о кроватях, о столовой, о психологах. О бумагах он не думал вообще. — I don't know how to do that, — признался он. (Я не знаю, как это делается.) — You'll learn. You always do. (Научишься. Ты всегда учишься.) Карч встал, взял сумку, перекинул ремень через плечо. Посмотрел на Шейна сверху вниз. — I'll invest. When you're ready. (Я вложусь. Когда будешь готов.) — Why? (Зачем?) — Because it's right. (Потому что это правильно.) Он ушёл. Шейн остался сидеть на скамейке. Смотрел на дверь, за которой скрылся Карч. Потом улыбнулся — впервые за долгое время, не для камер, не для фанатов, а просто потому, что внутри что-то оттаяло.

***

В ту же ночь Шейн сидел дома, на полу гостиной. Шторы задёрнуты, горит только торшер в углу. Вокруг него разложены бумаги: распечатки законов, бланки заявлений, образцы уставов, требования к некоммерческим организациям. На столе — чашка давно остывшего кофе, пепельница, переполненная окурками. Шейн в растянутом свитере и лосинах, босиком, волосы собраны в пучок, прядь упала на лицо. Он читал. Одно предложение по пять раз. Водил пальцем по строчкам. «To register a non-profit foundation in the state of California, you must submit the following documents: articles of incorporation, bylaws, statement of purpose, list of board members, application for tax-exempt status...» (Для регистрации некоммерческого фонда в штате Калифорния необходимо подать следующие документы: учредительный договор, устав, заявление о целях, список членов совета директоров, заявление о не облагаемом налогом статусе...) Шейн закрыл глаза. «The Board of Directors. I don't have a board of directors. I have me. And Marcus. And maybe Karch, if he doesn't change his mind. It's not enough. I need more. We need lawyers. We need witnesses. Signatures are needed. Seals are needed.» (Совет директоров. У меня нет совета директоров. У меня есть я. И Маркус. И maybe Карч, если не передумает. Этого недостаточно. Нужно ещё. Нужны юристы. Нужны свидетели. Нужны подписи. Нужны печати.) Он открыл глаза, листал дальше. «The application for tax-exempt status requires a detailed budget, a plan of operation, proof of board meetings, and a statement of public benefit.» (Заявление о не облагаемом налогом статусе требует подробного бюджета, плана операций, подтверждения заседаний совета директоров и заявления об общественной пользе.) — What does 'public benefit' even mean? — бормотал он себе под нос, не надеясь на ответ. (Что вообще означает «общественная польза»?) Телефон молчал. Никто не звонил. Он никому не звонил. Он должен был разобраться сам. Он листал дальше. Список требований всё рос. Свидетельство о регистрации, постановка на учёт в налоговой, открытие счета в банке, лицензия на медицинскую деятельность, санитарно-эпидемиологическое заключение на здание, разрешение на строительство, разрешение на перепланировку, разрешение на использование здания под социальный проект. Шейн отложил бумаги, откинулся на спинку дивана. — I can't do this alone, — сказал он в пустоту. (Я не могу сделать это один.) И сразу же: — No. I have to. If I don't, no one will. (Нет. Я должен. Если не я, то никто.) Он смотрел в потолок. Видел там не белую краску — будущий центр. Кровати, игрушки, улыбки. Он взял ручку и начал писать список.

***

Через несколько дней после разговора с Карчем Шейн решил сходить в супермаркет. Он редко ходил в магазины сам — обычно заказывал доставку, чтобы не попадаться на глаза папарацци. Но сегодня ему захотелось выйти, подышать воздухом, хотя воздух в Лос-Анджелесе не назовёшь свежим. Надел кепку, большие солнцезащитные очки, натянул капюшон толстовки. Джинсы, кеды, никаких украшений. Он почти не узнавал себя в зеркале — обычный парень, каких тысячи. В проходе между стеллажами, где пахло свежим хлебом и моющими средствами, его узнала девушка. Омега, лет двадцати, с длинными тёмными волосами и горящими глазами. Она смотрела на него так, будто увидела пришельца. — Oh my God, you're Shane Hollander! (Боже мой, вы Шейн Холландер!) Шейн попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой. — Can I have an autograph? (Можно автограф?) — Sure, — сказал Шейн, оглядываясь по сторонам — не смотрит ли кто ещё. (Конечно.) Она протянула блокнот. Шейн расписался. Она не уходила. — Can I take a selfie? (Можно селфи?) — I'm in a hurry, — ответил Шейн, отступая на шаг. (Я спешу.) — Just one! (Всего одно!) Он сделал селфи. Застывшая улыбка, чужие пальцы, касающиеся его плеча. Она ушла. Он выдохнул. Провёл рукой по лицу. Пошёл дальше, выбирая продукты, не глядя на этикетки. На выходе его ждал ещё один человек. Мужчина, лет сорока, альфа. Короткая стрижка, кожаная куртка, усталые глаза. Он не просил автограф. Он просто стоял и смотрел. — You're doing good work, — сказал он. (Ты делаешь хорошее дело.) — Thank you, — ответил Шейн, не зная, что ещё сказать. (Спасибо.) — My sister was... (Моя сестра была...) Он замолчал. Шейн ждал. Мужчина сжал губы, отвернулся на секунду. — She didn't make it. (Она не выжила.) — I'm sorry, — тихо сказал Шейн. (Мне жаль.) — Don't be. You're trying to make sure others do. (Не надо. Ты пытаешься сделать так, чтобы другие выжили.) Мужчина развернулся и ушёл, не прощаясь. Шейн стоял в дверях супермаркета, сжимая пакеты. Ветер трепал его волосы, выбившиеся из-под капюшона. Потом он сел в машину и поехал домой. Всю дорогу молчал. В голове было пусто.

***

Через неделю, ближе к вечеру, Шейн поехал в мэрию. Здание было высоким, серым, из стекла и бетона, с американским флагом на флагштоке. Внутри пахло казёнными бумагами, дезинфекцией и чужими страхами. Шейн ждал в приёмной уже час. На нём был чёрный костюм — единственный приличный, который он бережёт для таких случаев, — белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Волосы уложены, но несколько прядей выбились. Под глазами — синяки, которые он замазал тональным кремом, но они всё равно видны. Секретарша — бетта средних лет, с запахом кофе и многолетней усталости — наконец подняла голову. — Mr. Harris will see you now. (Мистер Харрис примет вас сейчас.) Кабинет мистера Харриса, главы отдела по делам некоммерческих организаций при мэрии Лос-Анджелеса, был просторным и холодным. Стол из тёмного дерева, кожаное кресло, на стенах — дипломы и благодарственные письма. За окном — серое небо, бледное солнце, которое не греет. Харрис не встал, не подал руки, не предложил сесть. Он сидел в своём кресле, смотрел на Шейна поверх очков в тонкой оправе. Альфа, лет пятьдесят, с сединой на висках и запахом дорогого табака и равнодушия. Шейн стоял перед столом, сжимая папку с документами. — Mr. Hollander, — сказал Харрис. — Your application is... unusual. (Мистер Холландер. Ваше заявление... необычное.) — It's necessary, — ответил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. (Оно необходимо.) — For whom? (Для кого?) — For omegas who have nowhere to go. (Для омег, которым некуда идти.) Харрис отложил бумаги. Снял очки. Положил их на стол. Посмотрел на Шейна долго, оценивающе, с лёгкой усмешкой. — You're very passionate. I admire that. (Вы очень страстны. Я восхищаюсь этим.) Шейн молчал. Чувствовал, как по спине бежит холодок. Не от холода — от предчувствия. Харрис встал. Обошёл стол. Остановился слишком близко — так близко, что Шейн чувствовал его запах, тяжёлый, резкий, почти агрессивный. — Perhaps we could discuss this over dinner, — сказал Харрис. (Возможно, мы могли бы обсудить это за ужином.) Шейн замер. Внутри всё сжалось. Он понял. Харрис не скрывал — смотрел на него как на вещь, как на добычу, как на то, что можно получить, потому что у него есть власть, а у Шейна — нет. Он хотел ударить. В челюсть. В живот. В пах. Он мог — он был сильнее, быстрее, моложе. Но если он ударит — центр не откроется никогда. Харрис похоронит его проект, даже не моргнув глазом. Шейн сделал шаг назад. Держал спину прямой, голос ровным. — I'll think about it, Mr. Harris, — сказал он. (Я подумаю, мистер Харрис.) Он не сказал «да». Не сказал «нет». Сказал «подумаю» — то, что говорят, когда не могут отказать, но не хотят соглашаться. Харрис улыбнулся. Улыбка была ледяной. — Don't think too long. These things... have a way of expiring. (Не думайте слишком долго. У этих вещей... есть свойство истекать.) Шейн повернулся и вышел, не дожидаясь ответа. В коридоре у него тряслись руки. Он закурил прямо у входа в здание, хотя это было запрещено. Смотрел на небо, на серые облака, на грязный асфальт, на прохожих, которые шли мимо, не зная, кто он и что он только что пережил. «I won't sleep with him. I won't. I'll find another way. There's always another way.» (Я не буду с ним спать. Не буду. Я найду другой способ. Всегда есть другой способ.) Он докурил, бросил окурок в урну. Сел в машину. Завёл двигатель. Поехал домой.

***

Он открыл дверь своим ключом, зашёл в прихожую. Лампочка перегорела ещё три дня назад, а заменить её смысла не было. В темноте Шейн кое-как скинул кроссовки и прошёл дальше. Илья стоял в гостиной. Он был в чёрных джинсах, которые совершенно ему не шли, в какой-то нелепой футболке с групой надписью и с золотым крестом на груди. На коленях — трость, которую он держал небрежно, как аксессуар. Волосы мокрые от дождя, взъерошенные. Скулы заострились — Шейн заметил, что Илья похудел за те две недели, что они не виделись. Или за месяц? Шейн потерял счёт. В квартире пахло озоном и чем-то ещё — старыми кипарисами. — How did you get in? — спросил Шейн, переступая порог. (Как ты вошёл?) — I have a key. (У меня есть ключ.) — You don't live here. (Ты здесь не живёшь.) — I know. (Я знаю.) — Then why do you have a key? (Тогда зачем он у тебя?) — You gave it to me. (Ты дал его мне.) Шейн хотел сказать, что не давал. Потом вспомнил. Неделю назад, когда они встречались в Париже, он сунул ключи в карман пальто Ильи, когда тот заснул. Не подарок — просто на время. Просто чтобы Илья мог приехать, если что-то случится. Шейн не думал, что Илья воспользуется. Илья воспользовался. Шейн прошёл на кухню, бросил сумку на пол. Начал доставать из пакетов продукты, которые купил по дороге, раскладывать их по полкам. Говорил, не поворачиваясь. — This is breaking and entering. (Это незаконное проникновение.) — I didn't break anything. (Я ничего не ломал.) — You entered without permission. (Ты вошёл без разрешения.) — You gave me permission. When you gave me the keys. (Ты дал мне разрешение. Когда дал ключи.) — That was for emergencies. (Это было на экстренный случай.) — This is an emergency. (Это экстренный случай.) — What emergency? (Какой?) — I missed you. (Я скучал.) Шейн замер на секунду. Потом продолжил раскладывать продукты. Говорил громче, чем нужно. — You can't just break into my apartment because you missed me. (Нельзя просто врываться в мою квартиру, потому что ты скучал.) — I didn't break in. I used a key. (Я не врывался. Я использовал ключ.) — Same thing. (Одно и то же.) — Not the same. (Не одно и то же.) — In Texas, I'd have shot you. (В Техасе я бы тебя застрелил.) — You would have missed. (Ты бы промахнулся.) — You taught me to shoot. Your fault. (Ты сам научил меня стрелять. Сам виноват.) Илья почти улыбнулся. Шейн продолжал ходить по квартире, поправлял вещи, которые не были разбросаны, переставлял то, что и так стояло на месте. Документы сложил в стопку и убрал в ящик, слишком сильно хлопнув дверцей. Журналы собрал, оглянулся по сторонам, думая, куда пристроить то, что всегда валялось в разных местах по всей квартире. Свитер закинул в пакет — завтра отнесёт в прачечную. Он не знал, куда девать руки. Не знал, куда смотреть. Он боялся, что если остановится, то сломается. Или скажет что-то, чего не сможет забрать обратно. Или не скажет ничего, а просто подойдёт и уткнётся лицом в плечо Илье, и это будет уже конец всех правил, всех стен, всех масок. Илья не спорил. Не лез. Не советовал. Он сидел на диване, смотрел на Шейна и ждал. Шейн остановился у окна. Прислонился лбом к холодному стеклу. За окном шёл дождь — мелкий, как иголки. Капли стекали по стеклу, и в их свете огни города расплывались в жёлтые и красные пятна. Где-то вдалеке гудела сирена. Он услышал, как Илья встал. Как его шаги — один чуть тяжелее, другой почти неслышный — приблизились сзади. Шейн не обернулся. Не попросил остановиться. Не попросил уйти. Илья обнял его со спины. Осторожно, не спеша. Обвил руками за талию. Прижался грудью к спине. Шейн чувствовал тепло чужого тела через ткань рубашки. Чувствовал, как Илья дышит — ровно, глубоко, без напряжения. Шейн боялся вдохнуть. Боялся почувствовать на Илье чужой запах — чужие духи, чужие феромоны, чужую постель. Он вдохнул. Илья пах только собой — озоном, горами, морозом. И чем-то ещё — старыми кипарисами, которые могли бы расти во дворе какого-нибудь итальянского поместья. Это был другой запах, но он не принадлежал человеку. Или просто забытый. Шейн не знал. Но он не был чужим. Злость отступила. Не сразу — отползла медленно, как тень, уступая место чему-то другому. Усталости. Тяжёлой, как мокрое одеяло. Шейн расслабился. Не позволил себе — просто расслабился, потому что тело больше не могло держать напряжение. «Это не по правилам, — подумал он. — Так нельзя. Он не должен. Я не должен. Мы не должны». Он повернулся в руках Ильи. Не спеша. Не глядя ему в глаза. Уткнулся лицом в его шею — в то место, где бился пульс, где пахло особенно сильно. Вдохнул. Футболка Ильи вдруг показалась такой мягкой и уютной, какой не была никакая его одежда. Шейну не нужна была такая же. Ему нужна была эта. Илья обнял его снова. Сильно, но не больно. Одной рукой — на затылок, пальцы утонули в спутанных волосах. Другой — на плечи, прижимая к себе. Шейн чувствовал, как пальцы Ильи перебирают его волосы, стягивают с них резинку. Как тепло разливается по всему телу. Хотелось плакать. Не от чего-то конкретного. Просто от усталости. Просто от того, что можно было наконец выдохнуть. Он не плакал. Только стоял, прижавшись к Илье, и слушал, как дождь стучит по стеклу. Они почти не говорили. Слова были не нужны. Просто стояли так. Минуту. Две. Десять. Шейн отстранился первым. — I need a shower, — сказал он. (Мне нужно в душ.) — Okay. (Хорошо.) — Don't... (Не...) Он не закончил. Не знал, что хотел сказать. «Не уходи»? «Не жди меня»? «Не смотри на меня так»? Илья не спросил. Просто кивнул. Шейн ушёл в ванную. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. В ванной было темно. Он не включил свет — только зажёг свечу, которая стояла на краю раковины. Пламя дрожало, отбрасывая на кафель жёлтые блики, заставляя тени плясать на стенах. Стены были белыми, холодными, как в больнице. Зеркало запотело от влажности, и Шейн не видел своего отражения. Не хотел видеть. Он разделся медленно. Стянул футболку через голову, бросил на пол. Расстегнул джинсы, спустил их, перешагнул. Кружевная майка — та, что под футболкой, — прилипла к телу. Он снял и её. Остался в одних трусах. Посмотрел на себя в мутное зеркало — размытый силуэт, чёрные волосы, бледная кожа. Включил воду. Горячую, почти обжигающую. Пар наполнил комнату, заклубился белыми облаками. Шейн стоял под струями, смотрел на кафель и не мог заставить себя двинуться. Мысли лезли в голову, как тараканы. «Why is he here? What does he want?» (Зачем он здесь? Чего он хочет?) Он помнил свои правила. «No feelings. No sleepovers. No gifts. No calls unless it's about sex.» (Никаких чувств. Никаких ночёвок. Никаких подарков. Никаких звонков, кроме как о сексе.) Илья нарушал их все. А Шейн позволял. И сам нарушал — не звонил, потому что правила запрещали, но каждый раз, когда телефон пиликал, бросался к нему, как собачка, которая ждёт хозяина. «He wants sex. I didn't give it to him. He'll leave while I'm in the shower. Go back to London, back to his races, back to his business. And he won't call. Because I didn't give him what he came for.» (Он хочет секса. Я не дал ему. Он уйдёт, пока я в душе. Вернётся в Лондон, к своим гонкам, к своим делам. И не позвонит. Потому что я не дал ему того, за чем он пришёл.) Шейн зажмурился. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что он не хотел называть слезами. «I made these rules myself. So it wouldn't hurt when he leaves. So I'd still have something to control. And now... now I control nothing.» (Я сам придумал эти правила. Чтобы не было больно, когда он уходит. Чтобы оставалось хоть что-то, что я контролирую. А теперь... теперь я не контролирую ничего.) Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки — красные от горячей воды, дрожащие. Сжал их в кулак. Разжал. «If he leaves — I was right. It was just sex. Nothing happened. If he stays...» (Если он уйдёт — значит, я был прав. Значит, это был просто секс. Значит, ничего не было. Если останется...) Он не знал, что будет, если останется. Боялся думать. Шейн выключил воду. Вытерся полотенцем — грубым, тонким, пахнущим чужим порошком. Надел чистую футболку, белую, свободную, и растянутые штаны. Волосы остались мокрыми — он не стал их сушить. Они прилипли к лицу, к шее. Выходить не хотелось. Он вышел. Илья стоял на кухне. Перед ним на столешнице лежали продукты — хлеб, сыр, помидоры, базилик, паста, оливковое масло. Он смотрел на них так, будто они враги, с которыми нужно сражаться. В правой руке он держал нож. Неуверенно. Почти беспомощно. Его левая рука слегка опиралась на столешницу — нога болела после долгого стояния. — What are you doing? — спросил Шейн, остановившись в кухонном проёме. (Что ты делаешь?) — Trying to cook. (Пытаюсь готовить.) — You don't cook. (Ты не готовишь.) — I'm learning. (Я учусь.) — Not today. (Не сегодня.) Тревожные мысли отступили. Не исчезли — спрятались, затаились где-то в углах сознания. Но Шейн почувствовал, как напряжение в плечах отпускает. Илья не ушёл. Он стоял на кухне, в чужой квартире, в чужой стране, и пытался резать помидоры. Шейн подошёл, забрал нож. Илья не сопротивлялся. — Move. (Отойди.) Илья отошёл. — Don't touch anything. You're distracting me. (Не трогай ничего. Ты меня отвлекаешь.) Илья поднял руки вверх — жест капитуляции. Отошёл к проигрывателю. Покопался в стопке пластинок, нашёл ту, что Шейн слушал чаще всего. Поставил иглу. Дэвид Боуи запел «Let's Dance». Шейн не поблагодарил. Но внутри что-то оттаяло. Он резал помидоры тонкими дольками, рвал базилик руками, ставил воду для пасты. Двигался быстро, уверенно. Он готовил редко — не хотел, чтобы кто-то считал это его обязанностью, его «омежьим долгом». Но он умел готовить. Это его расслабляло, позволяло выкинуть из головы все мысли. Илья стоял в стороне, не мешал. Только смотрел. Иногда переводил взгляд с Шейна на кастрюлю, с кастрюли на тарелку. Он запоминал каждое движение. Шейн знал это — чувствовал на себе его взгляд. Не возражал. Они ужинали за маленьким столом у окна. Паста была пересолена — Шейн попробовал и поморщился. — Too much salt, — сказал он. (Пересолил.) — It's fine, — ответил Илья. Он ел не спеша, с аппетитом. (Нормально.) — You don't have to eat it. (Ты не обязан это есть.) — I want to. (Я хочу.) — Liar. (Врун.) — Maybe. (Может быть.) Илья доел всё до последней вилки. Поставил тарелку в раковину, взял губку. Начал мыть посуду — медленно, потому что ему трудно было стоять на одном месте долго. Нога болела. Шейн видел, как он переносит вес на левую, как правая чуть отставлена назад. Не сказал ничего. Шейн подошёл сзади. Положил ладонь на плечо Ильи. Илья не вздрогнул — замер на секунду. Потом расслабился, продолжая тереть тарелку. Шейн вспомнил их первый раз. Как проводил пальцами по шраму на ноге Ильи, и тот отреагировал так же — замер, как зверь, который боится, что удар будет не лаской. Вспомнил, как привык гладить его по волосам — просто так, когда они лежали в постели. Илья закрывал глаза и не двигался. Слушал. Ждал. «Кто же так с тобой обращался? — подумал Шейн. — Кто заставил тебя бояться прикосновений, даже когда ты так хочешь их?» Он обнял Илью со спины. Не вис на нём — просто прижался всем телом. Чувствовал, как Илья сначала напрягается — мышцы спины каменеют, плечи поднимаются. Потом постепенно позволяет себе расслабиться. Позволяет себе дышать. Позволяет себе просто быть. — You're warm, — сказал Шейн в спину Ильи. (Ты тёплый.) — You're cold. (Ты холодный.) — I'm always cold. (Мне всегда холодно.) — I know. (Я знаю.) Они стояли так несколько минут. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось. В тишине слышно было только их дыхание и редкие капли, ударяющие по стеклу. Позже они легли в постель. Не занимались сексом. Просто были рядом. Шейн положил голову на грудь Ильи, закрыл глаза. Илья гладил его по волосам — медленно, рассеянно, как будто задумавшись о чём-то своём. — Don't leave until I fall asleep, — сказал Шейн. (Не уходи, пока я не усну.) — I won't. (Не уйду.) — Promise? (Обещаешь?) — Promise. (Обещаю.) Шейн уснул первым. Илья не спал. Смотрел в потолок, гладил Шейна по волосам и думал о том, что дед, наверное, прав. Шейн никогда не впишется в его мир. Но он не хотел, чтобы Шейн вписывался. Он хотел, чтобы Шейн оставался собой. Даже если это будет стоить ему слишком дорого. Он не знал, сколько ещё сможет платить. Но знал, что будет платить.

***

Утром Шейн проснулся от того, что солнце било в окно. Илья уже ушёл. На тумбочке стояла чашка кофе и лежала записка. Почерк аккуратный, почти каллиграфический. «Coffee in the kitchen. Don't let it get cold. — I.» (Кофе на кухне. Не дай остыть.) Шейн выпил кофе. Смотрел на пустую чашку. Потом на телефон. Сообщение: «I forgot my watch. On your nightstand. Keep it.» (Я забыл часы. На твоей тумбочке. Оставь себе.) Шейн взял часы. Золотые, Tag Heuer, те самые, которые Илья носил годами. На задней крышке — царапина. Шейн провёл по ней пальцем. Надел часы на запястье. Они были тяжёлыми — не весом, памятью. Он не снимал их весь день. И на следующий тоже. Их запястья, их часы — один оставил, другой принял. Никто не спросил. Никто не объяснил. Это был их язык, который не нуждался в словах. Лампочка в прихожей работала.