Per aspera ad astra

Аэропорт Лондон-Хитроу, конец апреля 1988 года. Серое лондонское небо нависало над стеклянными стенами здания, пропуская внутрь тусклый, молочный свет. Мимо огромных окон, выходящих на взлётное поле, медленно тянулись самолёты — одни только что приземлились, другие выруливали на старт. В зале вылета стоял привычный для этого места гул: объявления на английском и итальянском сменяли друг друга, где-то вдалеке плакал ребёнок, тележки с багажом стучали колёсами по плитке, а динамики периодически шипели, прежде чем назвать очередной рейс. Запахи кофе из маленьких киосков смешивались с ароматами дешёвых духов, которые распыляли на себя спешащие пассажиры, и с чужими феромонами — тяжёлыми, альфийскими, сладковатыми омежьими, почти незаметными беттскими. Шейн стоял у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел на взлётное поле. За стеклом, в пасмурном свете, самолёты один за другим отрывались от земли, и он следил за ними ленивым, рассеянным взглядом. На нём были чёрные джинсы — мягкие, почти бархатистые на ощупь, с потёртостями на коленях — белая футболка из тонкого хлопка, которая облегала его плечи и грудь, и потёртая кожаная куртка, которую он надевал в сотый раз и которая держала форму его тела так же, как он держал форму на площадке. Волосы, отросшие до плеч, были собраны в небрежный пучок на затылке, но несколько прядей выбились и падали на лицо, касаясь скул. На переносице — большие солнцезащитные очки, которые скрывали синяки под глазами. Макияжа не было, только бледная кожа да веснушки, которые никогда не прятались. Шейн выглядел так, будто не спал несколько ночей — бледный, с тёмными кругами, с опущенными плечами. Рядом на скамейке сидел Маркус, листал какие-то бумаги, иногда поглядывал на часы. На нём была пёстрая рубашка с цветами и белые брюки, как всегда, ярко и небрежно. В зубах — сигарета, которую он не решался зажечь в помещении. Он что-то бормотал себе под нос, вероятно, прокручивал в голове расписание съёмок. Шейн смотрел на взлётное поле и думал о том, что он здесь делает. Венеция. Съёмки для итальянского Vogue. Ещё одна работа, ещё одна страна, ещё один отель. Он устал. Не от работы — от жизни. От необходимости улыбаться, когда не хочется. От того, что его тело — товар, его лицо — обложка, а его мысли никому не интересны. Он даже не заметил, как его мысли ушли куда-то далеко, в пустоту, где не было ни камер, ни вспышек, ни людей. И тут он увидел Илью. Сначала только ощущение — знакомый запах, пробившийся сквозь все остальные. Озон, горы, мороз. Такой резкий, почти токсичный, такой родной. Шейн поднял голову. Илья стоял у стойки регистрации, в стороне, за несколько десятков метров. На нём было длинное чёрное пальто из плотной шерсти, почти до колен, расстёгнутое, под ним — белая рубашка, тоже расстёгнутая на две верхние пуговицы, и чёрные брюки со стрелками. Волосы, светлые, кудрявые, были уложены назад гелем, но несколько прядей выбились и падали на лоб, касаясь бровей. На правой руке — трость, чёрная, лакированная, которую он держал небрежно, как аксессуар. На левой — золотые часы, уже другие, новые. На шее — золотой крест, блеснувший под светом люминесцентных ламп. Илья говорил с девушкой за стойкой. Говорил спокойно, не повышая голоса, не жестикулируя. Его лицо было расслабленным, почти скучающим, но глаза — зелёные, глубокие — смотрели внимательно, оценивающе. Девушка за стойкой покраснела, что-то защебетала в ответ. Илья кивнул, не улыбнувшись. Шейн замер. Секунду он просто смотрел, не дыша. Потом Илья поднял голову — и тоже замер. Их взгляды встретились через весь зал. Люди проходили между ними: мужчина с чемоданом на колёсиках, женщина с ребёнком на руках, пара подростков в наушниках. Но они смотрели друг на друга, не отрываясь, сквозь толпу. Минуту. Может, больше. Внутри Шейна что-то дрогнуло — не сердце, что-то другое, чему он не знал названия. Потом Илья повернулся к стойке. Шейн отвернулся к окну. — Who are you looking at? — спросил Маркус, поднимая голову от бумаг. (На кого ты смотришь?) — No one, — ответил Шейн, не оборачиваясь. (Ни на кого.) — You're lying. (Ты врёшь.) — Probably. (Вероятно.) Маркус не спросил дальше. У стойки регистрации Илья протянул билет. Бумажка была мятой, с потёртыми краями. Девушка за стойкой — омега, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и запахом ванили, — взяла её дрожащими пальцами. — I need to change my seat, — сказал Илья. (Мне нужно поменять место.) — I'm sorry, sir, that's not possible, — ответила она, глядя на экран. — The flight is fully booked. (Извините, сэр, это невозможно. Рейс полностью забронирован.) Илья медленно, спокойно достал из внутреннего кармана пальто пачку денег. Евро, крупные купюры, перетянутые резинкой. Он положил их на стойку. Не бросил — положил, аккуратно, ровно. Девушка посмотрела на деньги, потом на него. — Which seat would you like? — спросила она, проглатывая комок в горле. (Какое место вы хотите?) Илья не мог назвать номер места. Вместо этого он попросил место рядом с Шейном Холландером. Девушка взяла деньги. Илья получил новый посадочный талон.

***

Бизнес-класс в самолёте — это отдельный мир. Кожаные кресла, широкие, почти горизонтально раскладывающиеся в кровати. Между креслами — проход, достаточно широкий, чтобы стюардессы могли проносить подносы с едой. На столиках — маленькие лампы, бутылки с водой, наушники в целлофановых упаковках. В салоне приглушён свет, пахнет чистящими средствами, кофе и чем-то ещё — кожей и деньгами. Шейн сидел у окна, отвернувшись к иллюминатору, сжимая в руке подлокотник. Маркус — у прохода, листал газету, иногда поглядывал на часы. Потом в проходе появился Илья. Остановился рядом с Маркусом. — You're in my seat, — сказал Илья. (Вы на моём месте.) Маркус поднял голову. Посмотрел на свой билет, на Илью, на Шейна, который не оборачивался. — I'm sorry? — переспросил он. — My seat. 4A. You're in 4C. (Моё место. 4А. Вы в 4С.) Маркус открыл рот, хотел что-то сказать, но Илья уже смотрел на него — спокойно, без угрозы, но так, что Маркус не нашёл слов. Он взял свои вещи и пересел. Илья опустился на освободившееся место. Кресло скрипнуло под его весом. Он положил трость на пол, прислонив к бортику, и повернулся к Шейну. Шейн не поворачивал головы. — You changed your seat, — сказал он в иллюминатор. (Ты поменял место.) — Yes. (Да.) — Why? (Зачем?) — I wanted to sit next to you. (Я хотел сидеть рядом с тобой.) — That's against the rules. (Это против правил.) — There are no rules on planes. (В самолётах нет правил.) Шейн замолчал. За окном облака проплывали мимо, белые и пушистые, и свет, пробивавшийся сквозь них, падал на лицо Шейна, делая его бледную кожу почти прозрачной. Илья смотрел на его профиль — на острый нос, на веснушки на скулах, на родинку возле уха. Не отводил взгляда. Через час, когда самолёт вошёл в зону турбулентности, Шейн заснул. Голова его упала на плечо Ильи — тяжело, доверчиво. Илья не двинулся. Он чувствовал тепло чужого тела через ткань рубашки, слышал его дыхание — ровное, глубокое, почти детское. Запах клюквы, табака-ванили, канифоли смешался с озоном, горами, морозом. Илья закрыл глаза. Он думал о том, что впервые за долгое время его никто ни о чём не просит. Шейн просто спит на его плече. Не берёт — не требует. Просто есть. Илья не помнил, когда в последний раз его хотели вот так — не за статус, не за деньги, не за тело, а просто потому, что он — это он. Он не сказал этого вслух. Никогда не скажет. Стюардесса — стройная бетта с запахом кофе и хлопот — проходила мимо, остановилась, посмотрела на Шейна и Илью. Улыбнулась. — Would you like a blanket? — спросила она шёпотом. (Не хотите одеяло?) Илья кивнул. Она принесла одеяло — мягкое, тёплое, с логотипом авиакомпании. Илья укрыл Шейна, стараясь не разбудить. Шейн вздохнул во сне и прижался ближе. Стюардесса отошла к коллеге и прошептала: — I knew it. (Я знала.) — Knew what? (Что?) — That they're together. (Что они вместе.) — But they're so... (Но они такие...) — Shh. Они ушли. Илья сделал вид, что не слышал. Через два часа, когда Шейн ещё спал, к ним подошёл мужчина. Альфа, лет сорока, в дорогом костюме, с гладко зачёсанными волосами и запахом дорогого табака и самодовольства. Он остановился в проходе, наклонился. — Excuse me, — сказал он. — Are you Shane Hollander? (Извините. Вы Шейн Холландер?) Шейн не проснулся. Его дыхание оставалось ровным, веки не дрогнули. Илья поднял голову, посмотрел на мужчину. — No, — ответил он. (Нет.) — I'm sure it's him, — настаивал мужчина, вглядываясь в лицо Шейна. — I recognize the— (Я уверен, что это он. Я узнаю—) — You're mistaken, — перебил Илья. (Вы ошибаетесь.) — But— (Но—) Илья смотрел. Долго. Спокойно. В его зелёных глазах не было угрозы — было что-то другое. Знание. И уверенность. Мужчина побледнел, отступил на шаг, поднял руки в примирительном жесте. — I'm sorry. My mistake, — пробормотал он и быстро ушёл. (Извините. Моя ошибка.) Илья перевёл взгляд на спящего Шейна. Поправил одеяло, которое сползло с плеча. Запах клюквы был спокойным, почти сладким.

***

Венеция встретила их ярким, почти ослепительным солнцем. В аэропорту Марко Поло стеклянные стены пропускали свет, и он падал на плиточный пол жёлтыми прямоугольниками. Сразу за дверями аэропорта пахло морем — солёным, свежим, с нотками йода и водорослей. Кричали чайки, где-то вдалеке качались на воде гондолы, и старые здания с выцветшими фасадами отражались в каналах разноцветными пятнами. Шейн шёл впереди, с рюкзаком за плечами. Куртку он снял и нёс в руке, потому что на улице было тепло — градусов восемнадцать, не меньше. На нём была белая футболка, которая прилипла к спине от пота, и чёрные джинсы. Волосы распустились, падали на плечи. Он не собирал их — не было сил. Илья шёл чуть сзади, с тростью. Трость стучала по плиткам пола с ритмичным, мерным звуком. — You don't have to follow me, — сказал Шейн, не оборачиваясь. (Ты не должен идти за мной.) — I'm not following, — ответил Илья. — I'm going the same way. (Я не иду за тобой. Я иду в ту же сторону.) — You don't even know where I'm going. (Ты даже не знаешь, куда я иду.) — I'll find out. (Узнаю.) В такси по дороге в Венецию они молчали. Машина ехала по дамбе, соединяющей материк с островами, и за окном проплывала лагуна — серая, спокойная, с редкими лодками на воде. Шейн смотрел в окно, Илья смотрел на Шейна. Водитель — итальянец с густыми усами и запахом чеснока — что-то напевал на неаполитанском, поглядывая на них в зеркало заднего вида. Гондола была старой, чёрной, с протёртыми до блеска медными деталями. Внутри пахло деревом и водой. Гондольер — мужчина в полосатой рубашке и соломенной шляпе — отталкивался от причала длинным веслом, и лодка плавно выскользнула на середину канала. Шейн и Илья сидели напротив друг друга. Трость лежала на коленях у Ильи. Шейн смотрел на воду — она была тёмно-зелёной, почти чёрной, и на её поверхности плавали жёлтые листья. Илья смотрел на Шейна. Запах озона смешивался с запахом моря, и этот коктейль был странным — острым и солёным одновременно. Гондольер запел. Голос его был низким, грудным, и песня плыла над водой, отражаясь от стен старых палаццо. Шейн чувствовал на себе взгляд Ильи — тяжёлый, изучающий. Не спрашивал. Не оборачивался.

***

Сан-Марко, раннее утро первого съёмочного дня. Туман ещё не рассеялся, голуби спали на карнизах базилики, и площадь была почти пустой. Каменные плиты блестели от влаги — ночью прошёл дождь. Шейн стоял у колонны со львом, в белой рубашке из тонкого хлопка, которая просвечивала на свету, и чёрных брюках. Рубашка была расстёгнута на три пуговицы, открывая ключицы и кружевную майку под ней — чёрное кружево, которое виднелось в вырезе. Волосы уложены в лёгкие волны, одна прядь упала на лицо. Макияжа почти не было — только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, и прозрачный блеск на губах. Вокруг суетилась съёмочная группа. Два ассистента таскали отражатели, визажистка поправляла Шейну воротник, стилист крутился вокруг с парой туфель — замшевых, тёмно-синих, на небольшом каблуке. Фотограф — высокая активная бетта с короткой стрижкой, тонкими пальцами и запахом плёнки и амбиций — стояла в стороне, крутила объектив камеры, иногда смотрела в видоискатель. — Свет лови. Замечательно. (Natural light. Perfect.) Она не говорила, как смотреть, что делать. Она просто ждала. Ждала, когда модель сама станет собой. Шейн не улыбался. Смотрел вдаль, на купол базилики, на розовеющее небо, где облака таяли, открывая синеву. Его губы были чуть приоткрыты, глаза — полуприкрыты. Он выглядел усталым, но не сломленным. Вспышка. Кадр. Илья стоял в тени колоннады, в нескольких шагах от съёмочной группы. На нём были чёрные джинсы и белая рубашка — та самая, которую он надевал на съёмку. Волосы уложены назад, но несколько прядей выбились. Он не курил — здесь нельзя. Просто стоял, опираясь на трость, и смотрел. Не на камеру — на Шейна. На его руки, сжимающие края колонны. На его шею, где билась жилка. На его ноги, чуть расставленные для устойчивости. Запах озона, гор, мороз был слабым — Илья сдерживал себя. Но Шейн чувствовал его. Всегда чувствовал. Маркус подошёл к Илье, встал рядом. — You're still here, — сказал он. (Ты всё ещё здесь.) — I'm still here. (Я всё ещё здесь.) — Don't you have somewhere to be? (Тебе разве не нужно быть где-то ещё?) — No. (Нет.) — The team? (Команда?) — Took a leave. (Взял отпуск.) — Why? (Зачем?) Илья молчал. Смотрел на Шейна. На то, как камера ловит его профиль, как свет падает на его скулы, как одна прядь волос упала на лицо, и он не поправляет её. Маркус не настаивал. Отошёл к стилисту.

***

Вечером того же дня Шейн стоял на мосту Риальто. Мост был старым, каменным, с балюстрадой, на которую опирались толпы туристов днём, но сейчас, в сумерках, он был почти пуст. Только несколько пар проходили мимо, держась за руки. Справа и слева от моста вились узкие каналы, и вода в них была почти чёрной, отражающей жёлтые огни фонарей. Шейн смотрел вниз, на воду. На нём была та же футболка, что днём, но теперь она была расстёгнута на одну пуговицу больше, открывая грудь. Волосы распущены, спутаны. Маркус стоял рядом, сжимая в руке телефон. — We need to go, — сказал Маркус. — Milan. Then Paris. Then— (Нам нужно ехать. Милан. Потом Париж. Потом—) — I'm not going, — ответил Шейн, не оборачиваясь. (Я не еду.) — Shane— (Шейн—) — I said I'm not going. Cancel everything. (Я сказал, не еду. Отмени всё.) — I can't just cancel— (Я не могу просто взять и отменить—) — Then I'll go alone. (Тогда я поеду один.) — You can't go alone. There are contracts. There are— (Ты не можешь поехать один. Там контракты. Там—) Шейн резко развернулся. Лицо его было красным, глаза горели. — I don't care about the contracts! I don't care about the money! I'm tired! I'm so tired! I just want to sleep for a week! Is that too much to ask?! (Мне плевать на контракты! Мне плевать на деньги! Я устал! Я так устал! Я просто хочу спать неделю! Это слишком много?!) Маркус молчал. Шейн тяжело дышал, сжимая перила моста. Потом отвернулся, уронил голову на руки. Плечи его дрожали. Не от холода — от напряжения. Запах клюквы стал кислым, почти горьким. Илья подошёл сзади. Остановился в шаге. Не касался. Просто стоял. Смотрел на спину Шейна, на то, как напряжены его плечи, как он сжимает каменные перила. — Don't say anything, — сказал Шейн, не поднимая головы. (Ничего не говори.) — Okay. (Хорошо.) — Don't try to help. (Не пытайся помочь.) — Okay. (Хорошо.) — Just... stay. (Просто... будь здесь.) — Okay. (Хорошо.) Минута. Две. Шейн выдохнул, провёл рукой по лицу. Развернулся и пошёл. Илья остался с Маркусом. — I'm sorry, — сказал Илья. — For shouting. — You're not supposed to, — выдохнул Маркус. — I've known him for five years. He always shouts when he's tired. Or hungry. Or hot. (Не обязательно. Я знаю его уже пять лет. Он всегда кричит, когда устал. Или голоден. Или ему жарко.) — I'll cover the penalties for the failed shootings. (Я покрою неустойки от несостоявшихся съёмок.) — Maybe you won't have to. (Может и не придётся.) Илья пошёл за Шейном. Молча. Маркус остался на мосту. Вздохнул, достал телефон, начал отменять съёмки. Ночь опускалась на Венецию, и вода в канале стала совсем чёрной.

***

Квартира на верхнем этаже старого палаццо выходила окнами на канал. Три окна в гостиной, одно в спальне, одно на кухне — узкие, высокие, с деревянными рамами, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет, местами облупившимися, с пузырями старой краски. Стены были оштукатурены вручную, с неровностями, которые помнили много жизней: где-то трещина, где-то выпуклость, где-то след от картины, которая висела здесь десятилетиями и исчезла неизвестно когда. Полы — старый паркет, тёмный, местами поскрипывающий, с потёртостями, которые превратились в тропинки от двери к дивану, от дивана к книжному шкафу, от шкафа к окну. В прихожей лежал вытертый коврик, в гостиной — персидский ковёр, выцветший до бледно-розового, но с сохранившимся рисунком: цветы, птицы, что-то восточное, неуловимое. Мебель: диван с низкой спинкой, обитый бархатом цвета бордо — глубокого, почти красного, с протёртостями на подлокотниках; два кресла — одно кожаное, чёрное, с медными заклёпками, другое деревянное, с резными подлокотниками и сиденьем, обитым выцветшим зелёным плюшем; и книжный шкаф до потолка, забитый книгами на итальянском, французском, английском. Корешки потрескались, страницы пожелтели. На верхней полке — старый глобус на подставке, с облупившейся краской: океаны бледно-голубые, континенты — бледно-розовые, границы стёрлись. На каминной полке — старые часы с маятником, которые тикали громко, размеренно, как сердцебиение спящего города. Маятник качался, и с каждым его движением часы издавали металлический щелчок, едва слышный, но ощутимый, как второй слой тишины. Камин был сложен из тёмного камня, с резными деталями: львиные головы по углам, виноградные лозы. Внутри камина лежали старые дрова, нетронутые, ссохшиеся, покрытые паутиной. В углу стояла напольная вешалка для трости и зонтов — чугунная, чёрная, с завитками. На стенах — несколько гравюр с видами Венеции: площадь Сан-Марко, мост Риальто, канал, закат. И одно зеркало в тяжёлой деревянной раме, чуть покосившееся, с мутноватым стеклом, которое удваивало свет. Шейн вошёл в квартиру первым, лишь обернувшись, чтобы убедиться, что Илья закрыл дверь. Не спросил, чья эта квартира. Не хотел знать. Спальня была просторной, с большой кроватью под балдахином из белого хлопка. Балдахин был собран вверху, стянут шёлковой лентой, и падал лёгкими складками по углам. Простыни — белые, крахмальные, пахнущие лавандой, натянутые без единой складки. Подушки — пуховые, высокие, в белых наволочках с вышивкой — крошечные голубые цветы по углам. На прикроватной тумбочке — стеклянный стакан и графин с водой. Вода была комнатной температуры, на дне графина блестели пузырьки воздуха. На стене — ещё одна гравюра, поменьше, изображающая гондолу на закате: чёрный силуэт лодки на фоне оранжевого неба, вода золотая, почти живая. Шейн рухнул на кровать лицом в подушку, даже не раздеваясь. Пружины скрипнули, матрас прогнулся под его весом. Он вытянул руки вдоль тела, пальцы коснулись края простыни, сжали её, потом расслабились. Подушка пахла сушёной лавандой и пылью — сладковато, приторно, с ноткой чего-то старого, забытого. Он закрыл глаза и провалился в темноту. Илья зашёл следом, закрыл дверь. Ручка повернулась с тихим щелчком. Постоял, слушая дыхание Шейна — оно стало глубоким и ровным почти сразу. Никаких всхлипов, никаких вздохов. Просто тишина и ровное поднимание грудной клетки. Он вынул из пальцев Шейна ключи — Шейн сжимал их так, что металл впился в ладонь, оставив красные полосы. Илья разжал пальцы — один за другим, осторожно, как будто боялся разбудить. Положил ключи на тумбочку. Снял с него кроссовки — белые кожаные кеды, завязанные двойным узлом. Шнурки не поддавались, и Илья потратил почти минуту, чтобы развязать их. Потом стащил кроссовки и поставил их рядом с кроватью. Куртку — чёрную, кожаную, мягкую — он снял, придерживая Шейна за плечо, чтобы не разбудить. Кожа была тёплой, пахла дымом и улицей. Илья повесил куртку на спинку стула у окна — венского стула с гнутой спинкой и выцветшим сиденьем из соломки. Джинсы решил не снимать, только расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы не давила на живот. Шейн пошевелился во сне, вздохнул, но не открыл глаз. Илья накрыл его одеялом — шерстяным, серым, с бахромой, которую кто-то когда-то давно распустил, и теперь нитки висели, как сосульки. Запах шерсти был сухим, животным, но под ним — запах Шейна, клюквы и табака-ванили, сильный, почти осязаемый. Отошёл к двери, обернулся. Шейн лежал неподвижно, его чёрные волосы разметались по белой наволочке, одна прядь упала на лицо, касаясь губ. Рука свесилась с кровати, пальцы почти касались пола. Запах клюквы был спокойным, почти сладким. Илья вышел, прикрыл дверь. Ручка снова щёлкнула. В гостиной часы пробили полночь.

***

Кухня была маленькой, с окном во внутренний двор — узкое, с подоконником, на котором стояли три горшка с базиликом, засохшим на корню. Столешница из тёмного мрамора, с прожилками, похожими на карты неизвестных островов. Газовая плита с двумя конфорками, одна из которых не работала — ручка была сломана и висела на соплях. Раковина из меди, позеленевшая от времени, с краном, который подтекал: капли падали в раковину с ритмом метронома — кап, кап, кап. На полках — банки с крупой, специями, оливковым маслом. Этикетки пожелтели, названия стёрлись. В холодильнике — несколько яиц в картонной коробке, кусок твёрдого сыра, завёрнутый в вощёную бумагу, три помидора на пластиковой тарелке, бутылка белого вина с пыльной этикеткой. Илья открыл холодильник, посмотрел на содержимое, закрыл. Поставил чайник на плиту — медный, с отбитой ручкой, закопчённый снизу. Пока вода грелась, он достал из кармана телефон — чёрный Nokia, поцарапанный, с потёртыми кнопками. Одно сообщение от Алексея: «Всё нормально. Не дёргайся. Скоро приеду.» Илья прочитал, не ответил. Убрал телефон в карман. Подошёл к окну. Внутренний двор был тесным, заставленным ящиками с цветами — герань, петунии, что-то вьющееся, оплетающее решётку. На верёвках сушилось бельё: простыни, рубашки, детские штанишки. Где-то лаяла собака, через двор доносился запах жареного лука — чей-то ужин, чужой, домашний. Чайник засвистел — сначала тихо, потом громче, резче. Илья снял его с плиты, заварил кофе в турке — единственное, что умел готовить по-настоящему. Насыпал молотые зёрна из жестяной банки, залил водой из-под крана, поставил на медленный огонь. Ждал, когда пена поднимется — сначала по краям, потом вся поверхность побелеет. Кофе пах горечью и шоколадом, и этот запах смешивался с запахом лаванды из спальни. Илья налил кофе в чашку — белую, с отбитой ручкой, нашёл её в шкафу на верхней полке, за банкой с фасолью. Сделал глоток. Горячо, обжигающе. Хорошо. Он сел за стол — деревянный, грубый, с царапинами от ножа, — прислонил трость к ножке. Достал папку с документами Шейна. Папка была картонной, синей, с потёртыми углами и резинкой, которая уже не держала. Илья развязал тесёмки — они были завязаны узлом, туго, почти не поддавались. Внутри — бумаги. Сметы, юридические выписки, списки. «Центр «Свобода»». Проект бюджета. Потребности в персонале. Требования к помещению. Илья читал. Не торопясь. Водил пальцем по строчкам. Шейн расписал всё до мелочей: стоимость аренды здания с учётом коммунальных платежей, зарплаты психологов и юристов, расходы на питание из расчёта три горячих приёма в день на каждого резидента, стоимость охраны с проживанием на территории. Суммы были большими. Илья знал, что у Шейна таких денег нет. Знал, что Шейн не попросит. Знал, что он всё равно поможет. Кофе остывал. Илья курил, сигарета за сигаретой. Окно в кухне было приоткрыто, и дым вытягивало во двор. Запах озона смешивался с запахом жареного лука и кофе. Потом он проверил, как Шейн. Встал, прошёл в спальню. Шейн не двигался. Лежал на боку, поджав колени к груди, одна рука под подушкой, другая свесилась с кровати, касаясь пальцами пола. Илья подошёл, осторожно поднял руку, положил обратно на одеяло, поправил край, который сполз на пол. Шейн вздохнул во сне, нахмурился, но не проснулся. Илья вернулся на кухню. Вылил остывший кофе в раковину, заварил свежий. Через два часа он проверил снова. Ещё через три. Шейн спал.

***

Шейн открыл глаза. В комнате было темно — шторы задёрнуты, и только тонкая полоска света пробивалась в щель между портьерами, падая на пол жёлтой, дрожащей линией. Сначала он не понял, где находится. Не понял, сколько времени. Потолок был высоким, с лепниной, которая в темноте казалась чужими лицами. Стены — белыми, холодными. Запах лаванды, подушки, пыли. На тумбочке стоял стакан с водой и лежала записка. Почерк аккуратный, почти каллиграфический. Буквы чуть наклонены вправо. Чёрные чернила. «Drink. I'm in the kitchen. — I.» (Пей. Я на кухне. — И.) Шейн выпил воду. Стакан был холодным, стекло гладким. Вода пахла железом — из-под крана. Он поставил стакан на тумбочку, сел на кровати. Голова кружилась. Тело было чужим — мышцы ныли, суставы щёлкали, пальцы онемели. Он не помнил, когда в последний раз спал так долго. Он встал. Ноги дрожали. Прошёл босиком по холодному паркету — пол скрипел под его шагами, доски прогибались — в гостиную, потом на кухню. На нём была футболка Ильи — белая, слишком большая, с длинными рукавами, которые закрывали пальцы. Он даже не заметил, когда надел её. Запах озона на ткани смешивался с его собственным — клюква, табак-ваниль, канифоль. Волосы спутаны, одна прядь упала на лицо. На левой щеке — отпечаток подушки. Илья сидел за столом, читал книгу — ту самую, с русскими стихами, которую Шейн подарил ему давно, на какой-то день рождения или просто так. Книга была потрёпанной, с загнутыми углами. Илья водил пальцем по строчкам, шевелил губами — читал вслух про себя. При появлении Шейна поднял голову. — You slept eighteen hours, — сказал Илья. (Ты проспал восемнадцать часов.) — I know. (Я знаю.) — You look better. (Ты выглядишь лучше.) — I feel better. (Я чувствую себя лучше.) Шейн сел напротив. Отодвинул стул — ножки заскрипели по полу. Провёл рукой по волосам — они были спутанными, торчали в разные стороны. Илья смотрел на него долгим взглядом — не мигая, не отводя глаз. В его зелёных глазах было что-то новое. Не вопрос. Не просьба. Просто... присутствие. — Whose apartment is this? — спросил Шейн. (Чья это квартира?) — Yours. (Твоя.) — I don't have an apartment in Venice. (У меня нет квартиры в Венеции.) — Now you do. (Теперь есть.) — Ilya... — Don't. (Не надо.) Шейн открыл рот, чтобы возразить — губы уже сложились в слово, — но передумал. Взял чашку с кофе — горячую, свежую, с тонкой пенкой на поверхности — и сделал глоток. Кофе был крепким, горьким, с шоколадным послевкусием. Илья умел его готовить. — Don't think this changes anything, — сказал Шейн, глядя в чашку. (Не думай, что это что-то меняет.) — I don't. (Я не думаю.) — Good. (Хорошо.) — Good. (Хорошо.) Они замолчали. За окном кричали чайки. Где-то вдалеке зазвонил колокол — глухо, протяжно. Шейн подошёл к окну, раздвинул шторы. Портьеры были тяжёлыми, бархатными, тёмно-зелёными, с кистями по краям. Они зашуршали, когда он отдёрнул их. Закатное солнце ударило в глаза, и он зажмурился, поднял руку, прикрывая лицо. Когда открыл глаза, увидел канал. Вода была зелёной, почти чёрной у стен, но в центре, где падал свет, она становилась изумрудной, прозрачной, как стекло. На её поверхности качалась гондола, привязанная к столбу. Лодка была чёрной, с медными деталями, блестевшими на солнце. Нос гондолы был высоким, резным, с фигурой, напоминающей гриф. Напротив, через канал, стоял старый палаццо с облупившейся штукатуркой, обнажившей красный кирпич. Зелёные ставни были закрыты, на одном окне сохла рубашка, прищепленная к верёвке. Чайки сидели на карнизах, грелись на солнце, иногда срывались с места и с криком летели к воде. — You have a good view, — сказал Илья, подходя сзади. (У тебя хороший вид.) — It's not my view. (Это не мой вид.) — It is now. (Теперь твой.) Шейн не ответил. Стоял, смотрел на воду, на чаек, на проплывающую мимо гондолу. Гондольер — в полосатой рубашке и соломенной шляпе — отталкивался веслом, и лодка плыла, оставляя за собой круги на воде. Он пел — низко, грудью, не слова, а просто мелодию. Голос его плыл над каналом, отражаясь от стен, возвращаясь эхом. — I'm hungry, — сказал Шейн. (Я голоден.) — There's food in the fridge. (В холодильнике есть еда.) — You bought food? (Ты купил еду?) — Of course. (Конечно.) — You? (Ты?) — I can do things. (Я умею делать разные вещи.) Шейн усмехнулся, покачал головой. Пошёл на кухню, открыл холодильник. Яйца, сыр, помидоры, базилик, паста. Оливковое масло. Хлеб в плетёной корзине. На нижней полке — бутылка минеральной воды. — You forgot the wine, — сказал Шейн, поворачиваясь. (Ты забыл вино.) — You don't drink. (Ты не пьёшь.) — Maybe I want to start. (Может быть, я хочу начать.) — You won't. (Не начнёшь.) — How do you know? (Откуда ты знаешь?) — Because you're stubborn. (Потому что ты упрямый.) Шейн закрыл холодильник. Звякнули бутылки на дверце. После еды — яичница с помидорами и базиликом, которую Шейн готовил молча, не глядя на Илью, — они вышли гулять. Шейн надел джинсы Ильи — они были ему почти впору, но болтались на бёдрах, и он подкатал штанины в пару оборотов, открывая щиколотки. Сверху — футболка Ильи, тоже большая, с длинными рукавами, которые он закатал до локтей. Свою куртку он надевать не стал — было тепло. Илья был в своём — чёрные джинсы, белая рубашка, рукава закатаны до середины предплечий. Трость в правой руке, левая — в кармане. Они шли по узким улочкам, где стены касались друг друга, а небо было полоской синевы сверху. Вода в каналах была спокойной, почти неподвижной, и на её поверхности плавали жёлтые листья. Где-то играла музыка — далёкая, приглушённая, доносившаяся из открытого окна. Люди оборачивались на них — не узнавали. Два мужчины, один с тростью, молча идущие рядом. Запах озона и клюквы смешивался с запахом моря, и этот коктейль был странным — острым и солёным одновременно. Телефон Ильи зазвонил. Он взглянул на экран, отошёл на несколько шагов к стене, обросшей плющом, ответил. Заговорил по-русски — коротко, односложно. Шейн не понимал слов, но видел, как напряглась спина Ильи, как он сжал трубку, как его пальцы побелели на корпусе телефона. Видел, как дёрнулась трость в его правой руке — коротко, резко. Через минуту Илья вернулся. Лицо спокойное, но в глазах — тень. Не боль — что-то другое. Усталость, которую он не показывал. Шейн не спросил. Просто подошёл и взял Илью за руку. Не за пальцы — за запястье, там, где бился пульс. Кожа Ильи была горячей. Пульс — частым. Шейн сжал запястье сильнее, потом ослабил хват. Илья не отстранился. Они пошли дальше. Узкий переулок вывел их к маленькому мосту без перил, каменному, скользкому от воды. Илья остановился, посмотрел вниз. Шейн не смотрел вниз. Смотрел на Илью.