Per aspera ad astra

Шейн стоял перед зеркалом в спальне, придирчиво рассматривая своё отражение. Чёрные брюки сидели идеально — он проверил это, присев и выпрямившись трижды. Белая рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами открывала ключицы и серебряную цепочку — ту, что он надевал на важные выходы. Цепочка была подарком Оливии на восемнадцатилетие, и Шейн никогда не снимал её на публике. Волосы ещё влажные после душа, торчали в разные стороны — чёрные, блестящие, с лёгкой волной от влажности. Он провёл по ним рукой, приглаживая, но через полчаса они высохнут и лягут как надо. Он знал свою внешность, знал, что угол падения света сделает скулы острее, а глаза глубже. Это знание не было тщеславием. Это было оружие. Он сделал шаг назад, оценивая себя в полный рост. Плечи прямые, грудь втянута, живот плоский — но вот здесь, чуть ниже пупка, рубашка натянулась на полсантиметра больше, чем месяц назад. Шейн провёл ладонью по животу — медленно, внимательно. Кожа под тканью была тёплой, но мышцы… мышцы стали мягче. Совсем немного. Может быть, ему показалось. — Babe, — раздался голос Маркуса из дверного проёма. — We need to talk. (Детка. Нам нужно поговорить.) Шейн не обернулся. Поправил воротник — лишнее движение, просто чтобы занять руки. — If it's about the centre, I already approved the budget, — сказал он. (Если это о центре, я уже одобрил бюджет.) — It's not about the centre. (Это не о центре.) Маркус вошёл в комнату. Запах его травки был чуть острее обычного — Шейн уловил это сразу, резкий, почти горький оттенок, как если бы к привычной зелени примешалась полынь. Он закончил с воротником и повернулся. Маркус стоял в дверях, сжимая в руке маленькую коробочку — белую, с розовой полоской. На нём была простая серая футболка и джинсы, волосы не уложены, глаза красные — он явно не спал больше суток. После Венеции Маркус вообще плохо спал. Шейн видел это, но не спрашивал. — What? — спросил Шейн. — You look like someone died. (Что? У тебя такой вид, будто кто-то умер.) Маркус оглядел его с головы до ног. Взгляд задержался на талии. Секунду. Потом ещё одну. Шейн чувствовал этот взгляд — тяжёлый, изучающий, как у рентгена. — You've gained weight, — сказал Маркус. Не спросил — сказал. (Ты набрал вес.) Шейн замер. Пальцы, поправлявшие цепочку, застыли на месте. — Excuse me? — переспросил он, и голос его поднялся на полтона. (Прости?) — Not much, — Маркус подошёл ближе, провёл рукой по своему животу, показывая область. — Here. A little. Just… softer. (Не намного. Здесь. Немного. Просто… мягче.) Шейн посмотрел вниз, на свой живот. Потом снова на Маркуса. Его рука опустилась, бессильно повисла вдоль тела. — I haven't gained weight, — сказал он, и в голосе прозвучала обида, которую он не успел скрыть. — I'm an athlete. I weigh myself every day. (Я не набирал вес. Я спортсмен. Я взвешиваюсь каждый день.) — When was the last time? — спросил Маркус спокойно. Слишком спокойно. (Когда в последний раз?) Шейн открыл рот. Закрыл. Он не помнил. Две недели? Три? С Венеции он вообще перестал следить за режимом. Спал до обеда. Ел то, что хотел. Тренировался спустя рукава — если тренировался вообще. Внутри что-то кольнуло. Не страх — лёгкое беспокойство, как будто он забыл что-то важное. — Babe, — Маркус вздохнул. Он подошёл вплотную, положил руки на плечи Шейна — не сильно, просто чтобы привлечь внимание. — I'm not saying this to be mean. I'm saying this because I'm worried. After Venice… you've been different. Eating more. Sleeping more. Not training as hard. Not returning calls. Not… (Детка. Я не говорю это, чтобы быть злым. Я говорю это, потому что волнуюсь. После Венеции… ты изменился. Ешь больше. Спишь больше. Тренируешься не так жёстко. Не перезваниваешь. Не…) — I'm fine, — перебил Шейн, отворачиваясь к зеркалу. Провёл рукой по волосам — просто чтобы занять руки. — I'm just… relaxed. (Я в порядке. Я просто… расслаблен.) — Relaxed, — повторил Маркус с иронией, которая не скрывала усталости. — You've never been relaxed a day in your life. (Расслаблен. Ты ни дня в своей жизни не был расслаблен.) Он разжал пальцы, отпустил плечи Шейна, подошёл к комоду. Открыл верхний ящик — бельё, носки, маленькая коробочка в углу. Маркус достал её, протянул Шейну. — Take it, — сказал он. (Сделай его.) Шейн посмотрел на тест. Белая картонная коробочка с розовой полостью, с изображением двух окошек. Потом на Маркуса — на его красные глаза, на тёмные круги под ними, на заострившиеся скулы. Маркус тоже похудел. И не спал. И волновался. — You're kidding, — сказал Шейн, но тест взял. (Ты шутишь.) — I'm not. (Нет.) — I'm not pregnant, Marcus. I'm on the pill. I take it every day. You know that. (Я не беременен, Маркус. Я принимаю таблетки. Каждый день. Ты знаешь это.) — The pill isn't 100%, — Маркус не убирал руку, хотя тест уже был у Шейна. — And you've been… with him. A lot. And you've been eating differently. And you've been tired. And you've been emotional. (Таблетки — это не сто процентов. И вы были… с ним. Часто. И ты стал есть по-другому. И ты уставший. И ты эмоциональный.) — I'm always emotional! — Шейн почти закричал, но это была неправда. Он не всегда. Обычно он держал лицо. (Я всегда эмоциональный!) — Shane. Please. For me. Just take it. So I can stop worrying. (Шейн. Пожалуйста. Для меня. Просто сделай его. Чтобы я перестал волноваться.) Шейн смотрел на тест. На белую картонную коробочку с розовой полоской. На лицо Маркуса — бледное, напряжённое, с тёмными кругами под глазами. После Венеции Маркус спал плохо. Он не говорил об этом, но Шейн видел. Видел, как его лучший друг вздрагивает от резких звуков, как проверяет замки по три раза, как его запах — травка — стал более кислым, тревожным. Видел, как Маркус смотрит на него — будто боится, что Шейн исчезнет. Или умрёт. Или что-то в этом роде. Он взял тест. — Fine, — сказал он. — But you're an idiot. (Хорошо. Но ты идиот.) — I know, — Маркус кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Go. I'll wait here. (Я знаю. Иди. Я подожду здесь.) В туалете Шейн закрыл дверь на защёлку. Встал перед унитазом, распечатал тест — фольга хрустнула, пластиковая палочка скользнула в пальцы. Он сделал всё, что нужно, и поставил тест на край раковины. Пока ждал, смотрел на себя в зеркало. Свет в туалете был жёстким, беспощадным — он видел каждую пору, каждый маленький прыщик на подбородке, который надо было выдавить ещё вчера. Глаза были чёрными, глубокими, с длинными ресницами. Кожа — смуглой, с веснушками на переносице, которые становились ярче к лету. Он смотрел на своё отражение и думал о том, что будет, если… Он не додумал мысль. Прошло три минуты. Или пять. Он не засекал. Повернулся к тесту. Одна полоска. Розовая, чёткая. Вторая — пустота. Шейн выдохнул. Сразу стало легче — будто кто-то разжал пальцы, сжимавшие его горло. Он не знал, что было тяжело. Не знал, что этот маленький страх — крошечный, зарытый глубоко — жил в нём всё это время. — Negative, — сказал он, выходя из туалета и показывая тест Маркусу. Голос был ровным — слишком ровным. (Отрицательный.) Маркус взял тест, повертел, поднёс к свету — будто мог ошибиться. Его пальцы дрожали — Шейн заметил это, хотя Маркус прятал руки в карманы. — Okay, — сказал Маркус наконец. — Okay. Good. (Хорошо. Хорошо.) Он отбросил тест в мусорную корзину — пластик глухо стукнул о пластик — и посмотрел на Шейна. В его глазах что-то изменилось. Тревога осталась, но к ней добавилась решимость. — Then you need to take better care of yourself, — сказал Маркус. — Eat less. Train more. You have a photoshoot next week for Vogue, and if you show up with a belly, they'll put you in the back. (Тогда тебе нужно лучше следить за собой. Меньше есть. Больше тренироваться. У тебя фотосессия на следующей неделе для Vogue, и если ты появишься с животом, тебя поставят на задний план.) — They wouldn't dare. (Они не посмеют.) — They would, — Маркус подошёл ближе. Положил руки на плечи Шейна — жёстко, почти больно. Заставил смотреть в глаза. — Shane. I love you. You're my best friend. But I'm also your manager. And I need you to be the best version of yourself. Not the… soft version. (Посмеют. Шейн. Я люблю тебя. Ты мой лучший друг. Но я также твой менеджер. И мне нужно, чтобы ты был лучшей версией себя. Не… мягкой версией.) Шейн хотел огрызнуться. Его губы уже открылись, готовые выпустить колкость — что-то про то, что Маркус не его мать, и про то, что он сам разберётся со своим телом. Но он посмотрел в глаза Маркуса — красные от недосыпа, с тёмными кругами, с морщинками, которых не было месяц назад — и закрыл рот. Потому что Маркус был прав. Во всём. — Fine, — сказал он. — I'll train harder. (Хорошо. Я буду тренироваться жёстче.) — And eat less. (И меньше есть.) — And eat less, — повторил Шейн, как послушный ребёнок, и криво усмехнулся. (И меньше есть.) Маркус кивнул. Его руки сползли с плеч Шейна, и он хлопнул его по спине — по-дружески, с привычной фамильярностью. Потом улыбнулся — впервые за вечер. Устало, но искренне. — And don't distract your career because of dick, okay? — сказал он. (И не разрушай свою карьеру из-за члена, хорошо?) Шейн рассмеялся. Громко, искренне, откидывая голову назад. Смех вырвался из груди — свободно, легко — и на секунду стало легче. — I'll try, — сказал он. (Постараюсь.) — That's all I ask, — ответил Маркус и похлопал его по щеке — по-отечески, почти нежно. (Это всё, о чём я прошу.) Они вместе вышли из квартиры. Тэя осталась с няней — девушкой-беттой, которую Маркус нанял на время вечеринки. Щенок спал на своей лежанке в углу гостиной, свернувшись калачиком, и даже не проснулась, когда хлопнула дверь. В коридоре Шейн наклонился — просто так, на всякий случай — и поцеловал воздух в её сторону. Запах щенка — молоко, шерсть, щенячье тепло — смешался с его собственной клюквой. Шейн чувствовал себя почти хорошо. Почти спокойно. Он не знал, что это спокойствие продлится недолго. Мероприятие проходило в бальном зале отеля «The Savoy» — старинная роскошь с высоченными потолками, хрустальными люстрами, белыми колоннами и видом на Темзу за высокими арочными окнами. Свет был тёплым, приглушённым, отражался в золотых деталях лепнины и в бокалах с шампанским, которые разносили официанты в белых перчатках. В воздухе пахло цветами — огромные букеты пионов и роз стояли в вазах на каждом столике, — и дорогими духами, и деньгами. Шейн ненавидел такие вечера. Слишком много людей, слишком много запахов, слишком много фальшивых улыбок. Омеги в дорогих платьях и костюмах — их сладкие запахи: ваниль, клубника, жимолость, молочный шоколад — смешивались с тяжелыми ароматами альф — табаком, виски, кожей, мускусом, дорогим деревом. Воздух был плотным, почти осязаемым, и Шейн чувствовал каждую ноту этой симфонии — к своему отвращению. Но сегодня был особый случай. «Возвращение Ильи» — так это называлось в прессе. После «больничного» — официальная версия, которую Williams скормил журналистам. Якобы Илья восстанавливался после осложнений от старой травмы. Шейн знал правду. И эта правда сидела у него в затылке, как заноза, которую нельзя вытащить. Он пришёл с Маркусом, но сразу потерял его в толпе — агент ушёл переговариваться с какими-то спонсорами из Японии. Шейн взял бокал с соком — никогда не пил на таких мероприятиях, слишком много риска, слишком много глаз — сделал глоток и начал сканировать зал. Сок был вишнёвым — он всегда пил вишнёвый сок, чтобы окружающие думали, что он пьёт вино. Маленькая хитрость, которую Маркус подсказал ему ещё в семнадцать лет. «Люди доверяют тем, кто пьёт с ними на равных», — сказал тогда Маркус. — «Но никогда не теряй контроль, детка. Никогда». Шейн нашёл Илью почти сразу. Тот стоял у окна с видом на Темзу, подсвеченный сзади огнями набережной. Чёрный костюм сидел на нём идеально — плечи широкие, талия узкая, ноги длинные. Шейн знал, что костюм сшит на заказ у портного в Милане, который шьёт только для семьи Россо. Белая рубашка без галстука, расстёгнутые верхние две пуговицы открывали ключицы и начало грудных мышц — Шейн заметил это, хотя никто другой, наверное, не обратил внимания. Трость — чёрное дерево с серебряным набалдашником в виде львиной головы — Илья держал в левой руке, хотя обычно носил справа. Шейн заметил это сразу. Илья менял руку, когда одна уставала. Сейчас нога болела тоже — Шейн видел, как Илья переносит вес на левую, как его правая рука машинально придерживает бедро. Шейн стоял у колонны, полуспрятанный от чужих глаз, но с хорошим обзором. Он пил сок маленькими глотками — размеренно, чтобы не казаться жадным, — и наблюдал. Илья разговаривал с пожилым мужчиной в дорогом костюме — сером, в тонкую полоску, с запонками из белого золота. Обычный альфа, судя по запаху — табачном и дымном, с нотками старого дерева. Спонсор, наверное. Илья кивал, вежливо улыбался — уголки губ приподняты, глаза не задействованы, — но Шейн видел: он не здесь. Его взгляд блуждал по залу. Илья искал его. Шейн знал это. Чувствовал по тому, как напряглась шея Ильи, как его глаза скользили поверх голов, как он едва заметно поворачивал корпус, охватывая взглядом всё пространство. Илья искал Шейна. «He's looking for me,» — подумал Шейн, и тепло разлилось в груди — нежное, глупое, неуместное. (Он ищет меня.) Они встретились взглядами. На секунду. Меньше. Зелёные глаза Ильи скользнули по лицу Шейна, по его фигуре, задержались на серебряной цепочке. Илья чуть улыбнулся — так, что только Шейн заметил. Не той вежливой улыбкой для спонсоров, а другой — тёплой, почти интимной. И отвернулся. Шейн отступил глубже в тень. Не потому, что боялся — потому что игра требовала дистанции. Он пересёк зал — лавируя между гостями, обходя особенно шумные группы, — взял новый бокал сока у проходящего официанта, нашёл место у стены. Сбоку, откуда был виден почти весь зал. Прислонился к колонне, скрестил лодыжки, сделал вид, что разглядывает люстру. И замер. Илья больше не был один. Рядом с ним стоял кто-то ещё. Невысокий, стройный, в тёмно-синем костюме с шёлковым платком в нагрудном кармане — белый шёлк с вышитыми инициалами. Русые волосы зачёсаны назад, сбриты на висках, лицо острое, почти кукольное — высокие скулы, тонкий нос, губы бантиком. Лет двадцати пяти, не больше. Шейн не узнал его. Но запах — полынь и мёд, сладковато-горький, навязчивый — донёсся через весь зал, пробиваясь сквозь толпу, сквозь смесь чужих ароматов. Активный омега. Шейн определил это по запаху — мягкому, но настойчивому, такому, что альфы реагируют почти бессознательно. Два уровня запаха: первый — полынь, горькая и свежая, второй — мёд, тяжёлый и тягучий. Судя по тому, как уверенно этот омега стоял рядом с Ильёй, как его пальцы касались лацкана пиджака Ильи — поправляя несуществующую пылинку, — он был опытен. Знал, что делает. И знал, что Илья не отстранится. Шейн замер. Бокал с соком застыл у губ. Лёд в бокале тихо звякнул — рука дрогнула. «Who is this?» — пронеслось в голове. Пальцы, державшие бокал, сжались сильнее. Сок плеснулся на край. (Кто это?) Илья не убирал руку омеги. Не делал шага назад. Он стоял, слегка наклонив голову — левое ухо к собеседнику, — слушал. Его поза была расслабленной, почти домашней. Не то чтобы он флиртовал в ответ — он просто… не закрывался. Не ставил барьеров. Омега что-то говорил — быстро, увлечённо, жестикулируя. Шейн видел его профиль — острый нос, длинные ресницы, улыбку, которая появлялась и исчезала. Илья отвечал — коротко, почти односложно. Его губы почти не двигались. Шейн смотрел. И не мог оторваться. Омега наклонился ближе — его корпус качнулся вперёд, сокращая расстояние. Илья не отступил. Омега рассмеялся — Шейн видел, как открылся его рот, как дёрнулись плечи — и его рука скользнула по рукаву пиджака Ильи. Коротко, почти невесомо. Илья не убрал руку. Шейн провёл языком по пересохшим губам. Сок во рту вдруг стал кислым — или это его собственный вкус изменился? Клюква его запаха стала кислее. Горечь табака-ванили усилилась. Он чувствовал себя так, будто кто-то наступил ему на грудь. «He'll come back, — сказал он себе. — He always comes back. I'm the best he's ever had. He knows that.» (Он вернётся. Он всегда возвращается. Я лучший, что у него был. Он знает это.) Но внутри — где-то под рёбрами, где страх живёт в своём маленьком тёмном углу — росло жжение. Ревность. Он пытался её задавить, как всегда. «He's a womanizer, — думал Шейн. — He was, he is, he will be. But he comes back to me. Always.» (Он бабник. Он таким был, таким и останется. Но он возвращается ко мне. Всегда.) Мысль о том, что Илья мог уйти с кем-то другим, обожгла горло. Шейн представил: Илья и этот омега — в такси, в отеле, в постели. Руки Ильи на чужой коже. Его голос, его запах, его… Шейн зажмурился. Сделал глубокий вдох — лёгкие обожгло смесью чужих запахов. «No, — приказал он себе. — Don't think about it.» (Нет. Не думай об этом.) Но когда он открыл глаза, омега стоял ещё ближе к Илье. Их плечи почти касались. Илья что-то сказал — его голова чуть откинулась назад, обнажая шею. Омега кивнул — быстро, дважды, — и его лицо озарилось улыбкой. Широкой, искренней, почти детской. Что-то больно кольнуло в груди. Шейн не знал, что сказал Илья. Не знал, согласился ли он. Не знал, договорились ли они о чём-то. Но улыбка омеги говорила сама за себя. «He got what he wanted, — понял Шейн. — Or thinks he did.» (Он получил то, что хотел. Или думает, что получил.) Шейн оторвался от колонны и двинулся через зал. Он не знал, зачем идёт. Не знал, что скажет. Его ноги несли его сами, пока сознание плелось сзади, пытаясь нагнать. Люди расступались перед ним — не потому, что знали, кто он, а потому, что он двигался с решимостью человека, который не намерен останавливаться. Плечи развёрнуты, взгляд направлен вперёд, челюсть сжата. Он чувствовал, как его запах — клюква, табак-ваниль, канифоль — становится плотнее, тяжелее, привлекая внимание альф вокруг. Несколько голов повернулись в его сторону. Шейн не обратил внимания. Он подошёл к ним в тот самый момент, когда омега, улыбаясь, сказал последнюю фразу. Именно её Шейн и услышал. Разобрал сквозь гул голосов, звон бокалов, далёкий смех. — Увидимся позже, — сказал омега Илье. По-русски. С акцентом — мягким, французским, который растягивал гласные и делал согласные почти невесомыми. Шейн понял каждое слово. Он выучил русский. В больнице, когда сидел у постели Ильи, когда учил его язык по ночам — по книжкам, которые приносил Маркус, по разговорникам, по советским фильмам, которые они смотрели на маленьком телевизоре в палате. Он хотел сказать Илье что-то, кроме «как ты» и «болит?». Хотел, чтобы Илья знал: он не один. И теперь он понимал почти всё. «Увидимся позже.» Омега кивнул Илье — коротко, почти по-свойски — и развернулся. Его взгляд скользнул по Шейну — равнодушно, не задерживаясь. Он не узнал его. Или сделал вид, что не узнал. В его глазах не было ни вызова, ни страха. Только спокойная уверенность. Омега ушёл, растворился в толпе, оставив после себя запах полыни и мёда. Шейн стоял в шаге от Ильи. Смотрел на него. В его глазах было всё: ревность, злость, страх, желание спросить — «Что ты ответил?», «Ты согласился?», «Ты пойдёшь к нему?». Но он не спросил. Вокруг были люди. Спонсоры, журналисты, камеры. Шейн чувствовал на себе взгляды — некоторые любопытные, некоторые понимающие, некоторые просто скользящие. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Он не мог устроить сцену. Не мог схватить Илью за воротник и потребовать ответа. Поэтому он просто смотрел. Тяжело. Гневно. Всем своим телом — напряжёнными плечами, сжатыми кулаками, линией челюсти, которая стала острой как нож. Илья выдержал взгляд. Не отвёлся. Его лицо не изменилось — ни тени вины, ни тени улыбки. Просто глаза — зелёные, глубокие, непроницаемые. Шейн развернулся и ушёл. Он не оглядывался. Не знал, смотрит ли Илья ему вслед. Не знал, ищет ли он его взглядом, как искал час назад. Он просто шёл — к выходу, к туалету, к тихому месту, где можно было упасть на колени и выплюнуть всю эту тошноту, которая подкатила к горлу. Шейн едва успел закрыть дверь кабинки. Тошнота подкатила внезапно — резко, без предупреждения, как удар под дых. Он упал на колени перед унитазом, больно ударившись коленями о кафель — холодный, гладкий, безжалостный, — и его вырвало. Желудок сжимался снова и снова, хотя есть он почти ничего не успел. Только сок. Клюквенный сок, который теперь выходил обратно, смешиваясь с желчью и кислотой. — Fuck, — прошептал он между спазмами. Голос был чужим — хриплым, мокрым, будто не его. (Чёрт.) Он услышал, как открылась дверь в туалет. Тяжёлая деревянная дверь с бронзовой ручкой — Шейн узнал звук. Шаги — быстрые, почти бесшумные. Кто-то опустился рядом на колени — ткань дорогого костюма зашуршала о кафель. — Ne bouge pas, — сказал голос. Французский акцент, мягкий, почти мурлыкающий. — Je te tiens. (Не двигайся. Я держу тебя.) Чьи-то руки собрали его волосы на затылке — аккуратно, не больно. Пальцы были тонкими, с гладкими ногтями без лака, с холодными кончиками. Они двигались медленно, уверенно, как у человека, который делал это раньше. Много раз. Другая рука легла на спину — между лопаток. Круговые движения, успокаивающие. Шейн чувствовал тепло через тонкую ткань рубашки. Чужое тепло, чужую заботу. Его вырвало снова. Меньше, чем в первый раз. Желудок сжался, выплюнул остатки сока и жёлтую горечь. — C'est ça, — сказал голос. — Laisse sortir. Ça va aller. (Вот так. Выпусти это. Всё будет хорошо.) Шейну было плевать, кто это. Внутри всё горело, глаза слезились, во рту был привкус кислоты. Он сжимал край унитаза так, что костяшки побелели. Ногти впивались в холодный фарфор. — It's okay, — голос перешёл на английский, всё ещё с акцентом. — Let it out. You'll feel better. (Всё в порядке. Выплюнь. Станет легче.) Шейн вытер рот тыльной стороной ладони. Сделал глубокий вдох — лёгкие обожгло холодным, влажным воздухом, пахнущим хлоркой и дезинфектором. — Thanks, — сказал он хрипло. Голос сорвался на второй слог, прозвучал почти жалобно. (Спасибо.) И поднял голову. Рядом с ним, на коленях на кафельном полу, сидел тот самый омега. В дорогом тёмно-синем костюме, который теперь был безнадёжно помят. Он держал волосы Шейна — хотя они уже не нуждались в этом — и смотрел на него спокойно, без тени насмешки. В его карих глазах не было ни жалости, ни любопытства. Только тихое, профессиональное внимание. Шейн отшатнулся. Ударился спиной о стену кабинки. Затылок стукнулся о кафель — больно, но он не обратил внимания. — Doucement, — сказал омега, поднимая руки. Ладони раскрыты, пальцы растопырены — жест, который говорит: «Я не угрожаю». — Je ne vais pas te mordre. (Легче. Я не собираюсь тебя кусать.) Шейн смотрел на него. На этого французского омегу с запахом полыни и мёда. На его спокойное лицо, на руки, которые минуту назад держали его волосы. На колени дорогого костюма, испачканные кафельной пылью. На шёлковый платок в нагрудном кармане, который слегка сбился набок. — You're him, — сказал Шейн. — The one who was talking to Ilya. (Ты тот. Кто разговаривал с Ильёй.) Омега улыбнулся — мягко, почти дружелюбно. Улыбка не коснулась глаз, но в ней не было и фальши. Просто… вежливость. Отстранённая, безопасная. — Victor, — представился он. Протянул руку — тонкую, с длинными пальцами. Ногти гладкие, без лака. Запястье узкое, с голубоватыми венами, просвечивающими сквозь бледную кожу. (Виктор.) Шейн не взял руку. Поднялся сам — опираясь на стену, чувствуя, как колени дрожат, как мышцы живота всё ещё сокращаются спазмами. Спина была мокрой от пота. — Shane, — сказал он, хотя Виктор и так знал. (Шейн.) Он подошёл к раковине. Белый мрамор, бронзовые краны, жидкое мыло в стеклянном дозаторе. Включил холодную воду. Наклонился, плеснул в лицо — раз, другой, третий. Вода стекала по подбородку, по шее, за воротник рубашки, оставляя холодные дорожки на горячей коже. Виктор встал рядом. Тоже включил воду. Только не на себя — налил в ладонь гель для мытья из дозатора, тщательно растёр, вымыл руки. Не спеша. Каждый палец отдельно, между пальцами, запястья. Так моют руки люди, которые привыкли делать всё основательно. Или которые хотят показать, что они не торопятся. Шейн смотрел на него в зеркало. На его отражение — спокойное, сосредоточенное, без единого лишнего движения. На его лицо — бледное, с резкими чертами, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал тональный крем. Виктор выглядел уставшим. Или больным. Или просто умным, а умные люди часто выглядят уставшими. — You should drink more water, — сказал Виктор, глядя на свои руки, а не на Шейна. — Dehydration makes it worse. (Тебе следует пить больше воды. Обезвоживание усугубляет.) — I drink enough, — ответил Шейн, вытирая лицо бумажным полотенцем. Бумага была шершавой, пахла хлоркой. (Я пью достаточно.) — Clearly not. (Очевидно, нет.) Виктор выключил воду. Взял полотенце — одно движение, точное, экономное. Вытер руки, бросил его в корзину. Повернулся к Шейну. И тут Шейн увидел. Не в словах — в паузе. Виктор не заговорил сразу. Он посмотрел на Шейна — прямо, открыто — и сделал паузу. Длиной в три удара сердца. В этой паузе было что-то — взвешивание, оценка, выбор. Виктор подбирал слова. Не потому, что боялся, а потому, что хотел сказать именно то, что нужно. Ни больше, ни меньше. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который минуту назад держал чужую голову над унитазом. В его глазах — карих, с длинными ресницами — не было ни жалости, ни снисхождения. Было внимание. Холодное, профессиональное внимание, как у хирурга перед разрезом. «He's smarter than he looks,» — подумал Шейн. — «Much smarter.» (Он умнее, чем кажется. Намного умнее.) — I want to ask you something, Shane, — сказал Виктор. Голос был ровным, без напора. — And I want you to listen. Not as a rival. As… a reasonable person. (Я хочу спросить тебя кое о чём, Шейн. И я хочу, чтобы ты выслушал. Не как соперник. Как… разумный человек.) Шейн выпрямился. Положил мокрое полотенце на край раковины. Скрестил руки на груди — защитный жест, который он ненавидел, но не мог сдержать. — I'm listening, — сказал он. (Я слушаю.) Виктор сделал шаг ближе. Не угрожающе — просто чтобы не повышать голос. В туалете было тихо, только вода капала из крана — кап, кап, кап, — и где-то далеко играла музыка. — I know you and Ilya have a public thing, — сказал Виктор. — The conflict. The drama. It's good for PR. Everyone talks about it. Everyone watches. (Я знаю, что у вас с Ильёй публичная штука. Конфликт. Драма. Это хорошо для пиара. Все говорят об этом. Все смотрят.) Он сделал паузу. Посмотрел на свои руки — чистые, гладкие, без колец — потом снова на Шейна. — And I'm not asking you to stop, — продолжал он. — I'm asking you… not tonight. Not here. (И я не прошу тебя останавливаться. Я прошу… не сегодня. Не здесь.) Шейн нахмурился. Пальцы сжались в кулаки — он чувствовал, как ногти впиваются в ладони. — What do you mean? — спросил он, и голос его стал ниже, опаснее. (Что ты имеешь в виду?) Виктор вздохнул. Один короткий выдох — не театральный, не усталый, а просто… пауза для сбора мыслей. Он провёл рукой по волосам — русые пряди упали на лоб, открывая высокий лоб с едва заметными морщинами. В этом жесте не было кокетства. Была усталость. Или решимость. — Tonight, after the party, Ilya will be in my room, — сказал Виктор. — In my bed. He already agreed. (Сегодня вечером, после вечеринки, Илья будет в моей комнате. В моей постели. Он уже согласился.) Шейн почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мраморная плитка стала зыбкой, как вода. Он не поверил. Не мог поверить. — He didn't, — сказал он. Губы не слушались — они онемели, как после заморозки. — You're lying. (Нет. Ты врёшь.) — I'm not, — Виктор говорил мягко, почти с сожалением. — He said "maybe". But in his world, "maybe" means "yes if nothing better comes along". And I intend to be the best thing that comes along tonight. (Нет. Он сказал «возможно». Но в его мире «возможно» означает «да, если не случится ничего лучше». И я намерен быть лучшим, что случится сегодня вечером.) Он улыбнулся. Не торжествующе — устало, почти грустно. И Шейн вдруг понял, что Виктор не враг. Не в том смысле, в котором он думал. Виктор был игроком, который играл по правилам, которые установили до него. — Why are you telling me this? — спросил Шейн. Его голос дрогнул — только на полтона, но Виктор услышал. (Зачем ты говоришь мне это?) — Because I don't want you to interrupt, — Виктор посмотрел ему прямо в глаза. — Don't make a scene. Don't drag him away. Let him come to me. Let him make his own choice. (Потому что я не хочу, чтобы ты вмешивался. Не устраивай сцену. Не утаскивай его. Пусть он придёт ко мне. Пусть он сделает свой выбор.) — And if he chooses me? — спросил Шейн. В этом вопросе не было надежды. Только холод. (А если он выберет меня?) Виктор улыбнулся. В его улыбке не было злорадства. Только уверенность. Холодная, спокойная уверенность человека, который уже всё просчитал. — He won't. Not tonight. Because he's curious. And I'm… new. (Не выберет. Не сегодня. Потому что ему любопытно. А я… новый.) Шейн смотрел на него. На его спокойное лицо, на его руки, которые не дрожали, на его глаза, которые не отводили взгляд. Виктор не боялся его. Не боялся доминантного омегу, который мог разорвать его голыми руками. В этом спокойствии было что-то пугающее. — Do you know who my father is, Shane? — спросил Виктор, наклоняя голову. Жест был почти невинным — как у ребёнка, который задаёт вопрос, уже зная ответ. (Ты знаешь, кто мой отец, Шейн?) — No. (Нет.) — He's a sponsor of Williams. Big one. The kind they don't say no to. My mother is from Saint Petersburg. Like Ilya. We have… the same roots. The same language. The same understanding of how the world works. (Он спонсор Williams. Крупный. Такой, которому не отказывают. Моя мать из Петербурга. Как Илья. У нас… одни корни. Один язык. Одно понимание того, как устроен мир.) Он говорил спокойно, без напора. Но каждое слово ложилось камнем на грудь Шейна — тяжело, неумолимо. — When my father said Ilya would be here, I got an invitation, — продолжал Виктор. — It wasn't easy. But connections… (Когда отец сказал, что Илья будет здесь, я достал приглашение. Было непросто? Но связи…) Он развёл руками — мол, что поделать. Шейн заметил, как его пальцы дрогнули — один раз, едва заметно. Только сейчас, когда речь зашла об отце. Только сейчас в его спокойствии появилась трещина. «He's afraid of his father, — понял Шейн. — Or dependent on him. Or both.» (Он боится отца. Или зависит от него. Или и то, и другое.) — I'm the youngest in the family, — сказал Виктор. — I have no chance at my father's company. But a good marriage… that's different. Especially with someone like Ilya. With his family. My father would be very pleased. (Я младший в семье. У меня нет шансов на компанию отца. Но удачный брак… это другое. Особенно с таким, как Илья. С его семьёй. Мой отец будет очень доволен.) Шейн слушал. И не верил. И верил одновременно. Потому что видел: Виктор не лгал. Не сейчас. Его запах — полынь и мёд — был ровным, без кислых нот лжи. Спокойным, как поверхность озера. — Ilya isn't the kind of man who settles down, — сказал Шейн. Голос его был чужим — низким, почти безжизненным. (Илья не из тех, кто остепеняется.) — I know, — Виктор кивнул. — But there's something he can't avoid. (Я знаю. Но есть кое-что, чего он не сможет избежать.) Он приблизился почти к самому уху. Говорил тихо — по-настоящему тихо, как секрет, который не должен услышать никто, даже стены. Шейн чувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким привкусом мяты. — I'm going into heat soon, — сказал Виктор. — Next week, maybe. And I haven't taken my pills in a month. (У меня скоро течка. На следующей неделе, может быть. И я не принимал таблетки месяц.) Он отстранился. Посмотрел на Шейна — спокойно, почти доброжелательно. В его глазах не было торжества. Только факт. Холодный, неумолимый факт. — Even if Ilya doesn't stay, the Rosso family will make him marry me, — сказал Виктор. — You know how they are. Honour. Blood. Family. They won't let a child of their blood be born out of wedlock. (Даже если Илья не останется, семья Россо заставит его жениться на мне. Ты знаешь, какие они. Честь. Кровь. Семья. Они не позволят ребёнку своей крови родиться вне брака.) Шейн почувствовал, как мир сузился до размеров этой кабинки. До белого мрамора раковин. До кафельного пола под ногами. До лица Виктора — его острого носа, его длинных ресниц, его спокойных глаз. — You're not pregnant yet, — сказал Шейн. Губы не слушались — они шевелились слишком медленно, будто язык был ватным. (Ты ещё не беременен.) — Not yet, — согласился Виктор. — But I will be. One way or another. (Пока нет. Но я буду. Так или иначе.) Он снова улыбнулся — мягко, почти по-дружески — и положил руку на плечо Шейна. Ладонь была тёплой, сухой, без намёка на силу. Шейн не отшатнулся. Не смог. — So please, Shane, — сказал Виктор. — Don't interfere tonight. Let me have my chance. If it doesn't work out… well, you can have him back. But I don't think it will come to that. (Так что, пожалуйста, Шейн. Не вмешивайся сегодня. Дай мне мой шанс. Если не получится… что ж, ты сможешь вернуть его. Но я не думаю, что до этого дойдёт.) Шейн молчал. Внутри всё кричало, рвалось наружу — рычать, царапать, кусать. Запах клюквы стал почти невыносимым — кислым, острым, как нож. Но лицо… лицо он держал. — Fine, — сказал он. Слова давили горло, царапали его изнутри, оставляя на слизистой невидимые царапины. (Хорошо.) — Thank you, — Виктор кивнул. — You're a good man, Shane Hollander. I hope you find someone who deserves you. (Спасибо. Ты хороший человек, Шейн Холландер. Я надеюсь, ты найдёшь того, кто тебя достоин.) Он убрал руку с плеча Шейна. Поправил платок в кармане. Вышел из туалета — бесшумно, плавно, как тень. Шейн остался один. Он стоял, глядя на закрытую дверь. На кафельную плитку. На своё отражение в зеркале — бледное, с красными глазами, с мокрыми волосами, с рубашкой, которая промокла на спине. «He doesn't know, — подумал Шейн. — He doesn't know that Ilya is mine. That we…» (Он не знает. Он не знает, что Илья — мой. Что мы…) Но мысль застряла в горле, потому что он сам не знал, кто они друг другу. Илья сказал: «Ты сам сказал, что между нами ничего нет». Это было давно. В Венеции. До того, как Шейн остался. До того, как Илья рассказал про «красный туман». До того, как прислал шубу, которая пахла тайгой. Но они не говорили. Не говорили о том, кто они теперь. Шейн сжал край раковины. Белый мрамор был холодным, гладким, безжалостным. «He doesn't know, — повторил он себе. — Victor doesn't know. To him, I'm just… a public enemy. A PR tool.» (Он не знает. Виктор не знает. Для него я просто… публичный враг. Инструмент для пиара.) Но внутри Шейн знал: дело не в том, что знает или не знает Виктор. Дело в том, что Илья действительно сказал «возможно». Илья действительно не оттолкнул его. Илья действительно… мог уйти. Шейн посмотрел на себя в зеркало. Глаза — чёрные, глубокие, с азиатским разрезом — смотрели на него безжалостно. «What have you done?» — спросило отражение. — «What have you done?» (Что ты наделал? Что ты наделал?) Шейн не ответил. Шейн нашёл Маркуса через пятнадцать минут. Тот стоял у стойки с шампанским — длинный стол, накрытый белой скатертью, с высокими бокалами и ледяными вёдрами. Разговаривал с каким-то японцем в очках — тонкая оправа из чёрного металла, серая «тройка», галстук-бабочка. Запах травки был ровным — значит, Маркус был в своей тарелке, вёл переговоры, получал удовольствие от процесса. Шейн дотронулся до его локтя. Маркус повернулся — и его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза расширились. Он извинился перед японцем — коротко, на трёх словах, — и отвёл Шейна в сторону, к высокой колонне, скрытой от посторонних глаз. — What happened? — спросил он шёпотом. Его пальцы сжали запястье Шейна — крепко, почти до боли. (Что случилось?) — I'm leaving, — сказал Шейн. Его голос был ровным — слишком ровным. Он сам не узнавал его. (Я уезжаю.) — Are you okay? You look like shit. (Ты в порядке? Ты выглядишь как дерьмо.) — I'm fine. Just tired. (Я в порядке. Просто устал.) Маркус смотрел на него. Его рука не отпускала запястье. Пальцы были холодными, влажными — от бокала с шампанским, наверное. — Shane. Talk to me. (Шейн. Поговори со мной.) — Not here, — Шейн убрал его руку — мягко, но твёрдо. — Stay. Talk to the sponsors. I'll take a car. (Не здесь. Останься. Поговори со спонсорами. Я возьму машину.) — Babe… (Детка…) — Marcus. Please. I need to be alone. (Маркус. Пожалуйста. Мне нужно побыть одному.) Маркус колебался. Секунду. Две. Потом кивнул. Его челюсть была сжата, в глазах стояла тревога. — Call me when you're home. (Позвони мне, когда будешь дома.) — I will. (Позвоню.) Шейн вышел на улицу. Ночной Лондон дышал прохладой — не холодом, а той особенной сыростью, которая пахнет рекой и выхлопными газами и мокрым асфальтом. Небо было чистым, звёзд не видно — световая завеса города съедала их. Вдалеке слышались сирены, где-то кричали пьяные, где-то смеялась компания. Шейн подошёл к чёрному «Мерседесу» — своему, с личным водителем — и сел на заднее сиденье. Кожа была холодной, скользкой. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. — Just drive, — сказал он водителю. — Anywhere. I don't care. (Просто вези. Куда угодно. Мне всё равно.) Водитель кивнул. Тронулся с места. Шейн прислонился головой к стеклу. Стекло было холодным — холоднее, чем кожа. Он чувствовал каждую неровность дороги, каждое изменение скорости. Машина выехала с парковки отеля, повернула налево, потом направо — он не знал куда. Ему было всё равно. «He won't come, — подумал Шейн. — He'll have that omega. The Frenchman with money and a heat. And he'll marry him, because the Rosso family won't allow…» (Он не придёт. У него будет этот омега. Француз с деньгами и течкой. И он женится на нём, потому что семья Россо не позволит…) Он открыл глаза. Посмотрел на пустое сиденье рядом с собой. «I don't want to be alone,» — сказал он себе. И удивился, потому что не знал, откуда взялась эта мысль. (Я не хочу быть один.) Машина почти тронулась. Шейн услышал звук — шаги, быстрые, почти бегущие. Кто-то бежал по асфальту парковки, не стесняясь, не скрываясь. Каблуки — нет, не каблуки, подошвы — стучали по мокрому покрытию. Дверь с его стороны распахнулась. Илья скользнул на сиденье рядом — быстро, плавно, как будто делал это сотни раз. Он тяжело дышал — не от бега, от чего-то другого. Его пиджак был расстёгнут, галстук отсутствовал, рубашка выбилась из брюк. Волосы растрепаны — русые пряди падали на лоб, одна застряла в ресницах. Трость он бросил на пол салона. Он повернулся к Шейну. Его глаза — зелёные, глубокие — смотрели с вызовом и чем-то ещё, чему Шейн не мог дать имя. Грудь тяжело вздымалась. Озон — его запах — был плотным, почти осязаемым, но не токсичным. Густым. Как туман перед рассветом. — Drive, — сказал Илья водителю. — Just drive. (Поехали. Просто поехали.) Водитель посмотрел в зеркало заднего вида. На Шейна. Его глаза спрашивали. — It's okay, — сказал Шейн. — I'll handle it. (Всё в порядке. Я справлюсь.) Водитель поднял шторку — тёмное стекло отделило переднее сиденье от заднего. Они остались вдвоём. Шейн смотрел на Илью. Ждал. Илья молчал. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась. Пальцы сжимали подлокотник — костяшки побелели. Он смотрел вперёд, на шторку, не на Шейна. — I'm an asshole, — сказал Илья наконец. Голос его был низким, хриплым. — A fucking asshole. (Я козёл. Грёбаный козёл.) Шейн молчал. Не помогал. Не подсказывал. Илья провёл рукой по лицу — от лба до подбородка, как будто пытался стереть что-то. Пальцы дрожали — Шейн заметил это. — I was flirting with him, — сказал Илья. Не глядя на Шейна. — I wanted to feel… I don't know. Like I still could. Like I was still… me. (Я флиртовал с ним. Я хотел почувствовать… не знаю. Что я всё ещё могу. Что я всё ещё… я.) Он замолчал. Его челюсть сжалась — Шейн видел, как ходят желваки. Шейн знал. Знал, почему Илья это сделал. Не потому, что ему нужен был этот омега — с его полынью и мёдом, с его деньгами и связями. А потому, что Илья хотел проверить себя. Убедиться, что он всё тот же — бабник, ловелас, человек, который может получить любого. Потому что после Венеции, после того, как он раскрылся перед Шейном — «красный туман», потеря контроля, страх, — ему нужно было что-то, что напомнило бы ему, кто он есть. Кем он был до Шейна. Шейн понял это не потому, что Илья сказал. А потому, что прочитал в его позе — ссутуленные плечи, руки, сжатые в кулаки, взгляд, устремлённый в пол. Это было не раскаяние. Это была растерянность. — He's going into heat soon, — сказал Шейн. Голос его был ровным — слишком ровным. — He's not taking pills. (У него скоро течка. Он не принимает таблетки.) Илья повернул голову. Посмотрел на Шейна. В его глазах — удивление? Нет, не удивление. Что-то другое. Шок? Понимание? — How do you know? — спросил он. (Откуда ты знаешь?) — He told me. In the bathroom. After I threw up from watching you two. (Он сказал мне. В туалете. После того, как меня вырвало, когда я смотрел на вас двоих.) Илья замолчал. Что-то изменилось в его лице — тень пробежала по скулам, по лбу. Стыд? Шейн не мог разобрать. — I didn't sleep with him, — сказал Илья. — I was going to. Maybe. But I didn't. (Я не спал с ним. Я собирался. Может быть. Но не спал.) — But you wanted to. (Но ты хотел.) — Yes. I wanted to. (Да. Хотел.) Тишина. Тяжёлая, удушающая, как озон перед грозой. Шейн смотрел на профиль Ильи — на его острый нос, на скулы, на родинку под глазом. Он чувствовал запах гор и мороза — и горечь собственной клюквы. И думал о том, что это — Илья. Настоящий. Без прикрас. Без масок. Без «хорошего парня», которым он притворялся в Венеции. «He's like this, — подумал Шейн. — He'll always be like this. He needs to test himself. He needs to feel that he still can. That won't change.» (Он такой. Он всегда будет таким. Ему нужно проверять себя. Ему нужно чувствовать, что он всё ещё может. Это не изменится.) Внутри что-то оборвалось. И тут же встало на место. — You said it yourself, — произнёс Илья тихо. Он всё ещё не смотрел на Шейна. — We're nothing. No strings. No promises. So I don't owe you… (Ты сам это сказал. Мы никто. Никаких обязательств. Никаких обещаний. Так что я тебе не должен…) Он не договорил. Потому что Шейн сорвался. Один момент он сидел, прижавшись к холодному стеклу. Следующий — его руки уже сжимали воротник пиджака Ильи, прижимая альфу к двери. Ткань затрещала. Пуговица отскочила и упала на пол — Шейн услышал, как она покатилась по резиновому коврику. — Shut up, — сказал Шейн. Голос его был низким — ниже, чем обычно. Грудным, почти животным. — Just shut the fuck up. (Заткнись. Просто заткнись, нахуй.) Он прижал Илью сильнее. Спина альфы ударилась о дверь — глухой звук, который водитель не услышал за шторкой. Илья смотрел на него. В его зелёных глазах — не страх. Удивление. И что-то ещё. Восхищение. Жадность. — You're mine, — сказал Шейн. Каждое слово было отдельным ударом. — Do you hear me? You. Are. Mine. (Ты мой. Ты слышишь меня? Ты. Мой.) Он рычал. Не доминантно — доминантные омеги рычали иначе, более низко, более угрожающе, более глубоко, проникая в кости. Он рычал по-звериному — тем рыком, который вырывался из груди, когда омега защищал своё. Свою территорию. Своего альфу. Илья не сопротивлялся. Не пытался оттолкнуть. Он смотрел на Шейна — и его запах менялся. Озон таял. Уступал место горам — чистым, холодным, далёким. — You said we're nothing, — Шейн сжал воротник сильнее. Ткань затрещала громче. — Fine. Then I'm making us something. We're in a relationship now. You and me. (Ты сказал, что мы никто. Хорошо. Тогда я делаю нас кем-то. Мы в отношениях сейчас. Ты и я.) Он приблизил лицо к лицу Ильи. Так близко, что чувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким привкусом виски. Виски — Илья пил виски на вечеринке. Шейн знал этот вкус. — You don't flirt with anyone else, — продолжал Шейн. Его голос вибрировал — рык не уходил, он стал частью речи. — You don't fuck anyone else. You don't even look at anyone else. Because you're mine. And I'm yours. And that's how it's going to be. (Ты ни с кем не флиртуешь. Ты ни с кем не трахаешься. Ты даже не смотришь ни на кого другого. Потому что ты мой. И я твой. И так и будет.) Он замолчал. Грудь тяжело вздымалась. Внутри всё горело — гнев, ревность, страх, желание. — Do you fucking understand me, Rozanov? — спросил он. Голос сорвался на шёпот. (Ты, блядь, понимаешь меня, Розанов?) Илья смотрел на него. Его глаза — зелёные, глубокие, бездонные — были полны чего-то, чего Шейн никогда не видел. Не восхищение. Не благодарность. Что-то другое. Что-то, для чего у Шейна не было слов. — Yes, — сказал Илья. Голос его был хриплым, почти неслышным. — Yes, I understand. (Да. Да, я понимаю.) Шейн смотрел на него. На его лицо — бледное в тусклом свете уличных фонарей, мелькающих за окном. На его губы — чуть приоткрытые. На его шею — с бьющимся пульсом, который Шейн видел, но не слышал. Он отпустил воротник. Откинулся на сиденье. Закрыл глаза. — Good, — сказал он. — Then take me home. (Хорошо. Тогда отвези меня домой.) Он не смотрел на Илью. Боялся — не физически, а чего-то другого. Боялся увидеть в его глазах насмешку. Или сомнение. Или что-то, что заставит его пожалеть о том, что он только что сделал. Тишина. Шейн чувствовал, как машина движется — плавно, ровно. Водитель не спрашивал адрес. Просто вёл, потому что всегда вёз Шейна домой после мероприятий. Парковка отеля осталась позади. Он всё ещё не смотрел на Илью. Смотрел на своё отражение в стекле — бледное, с красными глазами, с мокрыми ещё волосами. Илья молчал. Долго. Так долго, что Шейн начал думать, что он не ответит. Что он просто выйдет на следующем светофоре, откроет дверь и уйдёт — к Виктору, в его номер, в его постель. Но Илья не вышел. — Шейни, — сказал Илья тихо. Голос был низким, почти неслышным. Шейн не узнал в нём Илью — не того, кто стоял у окна, улыбаясь омеге с запахом полыни. И не того, кто лежал с ним в постели в Венеции, шептал «good boy». Кого-то третьего. Шейн открыл глаза. Повернул голову. Илья сидел ближе, чем он думал. Их разделяло несколько сантиметров. Илья смотрел на него — прямо, открыто, без защиты. В его зелёных глазах не было холода. Не было расчёта. Только что-то тёмное и жаркое, от чего у Шейна перехватило дыхание. — What? — спросил Шейн. Голос его был хриплым, с вызовом. — What do you want? (Что? Что тебе нужно?) Илья не ответил. Он просто наклонился — медленно, как будто давая Шейну время отстраниться, — и поцеловал его. Губы Ильи были горячими. Сухими. Жадными. Он целовал не нежно — требовательно, с той же энергией, с которой Шейн минуту назад сжимал его воротник и рычал. Его рука легла на затылок Шейна — пальцы вплелись в волосы, сжались, не давая отодвинуться. И вдруг Шейна накрыло. Не Илья. Не поцелуй. А что-то другое — старое, глубоко зарытое, то, о чём он не думал годами. То, что он похоронил под слоями тренировок, побед, славы, денег. Тёмная комната. Чужие руки. Голос, который говорил «тихо, не бойся, это просто игра». Ему четырнадцать. Он не умеет ещё рычать по-настоящему — доминантный рык придёт позже, с тренировками и годами. Сейчас он просто ребёнок, который не может защитить себя. Который не знает, что «нет» — это полное предложение. Сердце Шейна пропустило удар. Потом забилось слишком быстро — панически, хаотично, как птица в клетке. Грудную клетку сдавило, будто кто-то сел сверху. Глаза расширились, забегали — от лица Ильи к окну, от окна к двери, ища выход. Его руки упёрлись в грудь Ильи — рефлекторно, неосознанно — и оттолкнули. Сильно. Резко. Со всей силы, на которую были способны его дрожащие пальцы. Илья отстранился мгновенно. Не потому, что Шейн толкнул его — Илья был крупнее и сильнее, он мог не сдвинуться. Он отстранился потому, что почувствовал. Запах Шейна стал кислым — не ревнивым, не злым. Кислым от страха. Канифоль — третий слой его запаха — стала острой, почти токсичной. — Hey, — сказал Илья. Голос был низким, спокойным. — Hey. Look at me. (Эй. Эй. Посмотри на меня.) Он не пытался снова придвинуться. Не трогал Шейна. Только смотрел — в глаза, в эти бегающие, испуганные глаза. Его руки лежали на коленях, ладонями вверх — жест, который говорил: «я не угрожаю». — You're with me, — сказал Илья. — You're safe. It's just me. (Ты со мной. Ты в безопасности. Это всего лишь я.) Шейн дышал — часто, мелко, грудью, которая не хотела раскрываться. Воздух не проходил, застревал где-то в горле. — Breathe, — сказал Илья. — Slowly. Come on. In… and out. (Дыши. Медленно. Давай. Вдох… и выдох.) Он сам дышал — глубоко, размеренно, показывая пример. Его грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Шейн смотрел на эту грудь, на белый воротник рубашки, на золотую цепочку, которую он подарил Илье на Рождество — тонкую, с маленьким львом. И медленно, очень медленно, его собственное дыхание начало выравниваться. — That's it, — сказал Илья. — Good. You're okay. (Вот так. Хорошо. Ты в порядке.) Шейн моргнул. Глаза перестали бегать. Сердце всё ещё колотилось — но уже не панически, а просто быстро. Грудь всё ещё болела, но дышать стало легче. «It's him,» — подумал Шейн. — «It's just him. He won't hurt me.» (Это он. Всего лишь он. Он не причинит мне вреда.) Он не знал, как Илья понял. Не знал, что выдало его — изменившийся запах? Дрожь? Взгляд? Но Илья понял. И не спросил. Не потребовал объяснений. Просто был рядом, дышал и ждал. — I'm fine, — сказал Шейн. Голос сорвался, но он не стал его прятать. — I'm fine. Keep going. (Я в порядке. Я в порядке. Продолжай.) Илья посмотрел на него секунду. Другую. Потом снова наклонился — медленнее, чем в первый раз. Давая Шейну возможность отстраниться, сказать «нет». Шейн не отстранился. Илья поцеловал его — мягче теперь. Не требовательно, а осторожно, как будто спрашивая разрешения на каждом сантиметре. Его губы едва касались губ Шейна — пробуя, спрашивая. Шейн ответил. Его руки поднялись — дрожащие ещё — и легли на плечи Ильи. Не отталкивая. Притягивая. Илья углубил поцелуй — не напором, а теплом. Его рука снова легла на затылок Шейна, но не сжимала — просто держала. Пальцы гладили волосы у основания шеи — медленно, успокаивающе. Шейн выдохнул в его губы. И почувствовал, как напряжение уходит — не сразу, кусками, как падает штукатурка со старой стены. Илья валил его на сиденье — мягко, так, чтобы Шейн чувствовал опору под спиной, а не падение. Навис сверху, опираясь на локти, не прижимая всем весом. Целовал — долго, глубоко, с языком, с тем жаром, который был в машине секундой раньше. Шейн отвечал. Его руки скользнули под пиджак Ильи, пальцы нащупали мышцы спины — твёрдые, горячие даже через ткань рубашки. Кожа под тканью была горячей, сухой. Машина ехала. Водитель не оборачивался. Шторка была поднята. Они целовались на заднем сиденье чёрного «Мерседеса», и Шейн чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то отпускает. Сжатое в тугой узел — ревность, страх, гнев, старая боль — распускалось, нитку за ниткой. Илья оторвался от его губ — только чтобы перевести дыхание. Его лицо было раскрасневшимся, губы припухшими, волосы растрёпаны. — Шейни, — сказал он снова. Хрипло, почти беззвучно. Шейн смотрел на него снизу вверх. Его дыхание всё ещё было неровным, но уже не от страха. — You're heavy, — сказал Шейн. Голос звучал ровнее, чем он ожидал. (Ты тяжёлый.) — You put me here, — ответил Илья. (Ты сам меня сюда положил.) Шейн усмехнулся. Краем губ. Илья перекатился на бок — не слезая с Шейна, просто смещая вес. Шейн оказался прижатым к его груди, лицом к шее. Запах гор и мороза был сильным, почти осязаемым. Он чувствовал пульс Ильи — ровный, спокойный, шестьдесят ударов в минуту. Они лежали так несколько минут — может быть, больше. Шейн не знал. Время распалось на отдельные мгновения: дыхание Ильи, его пульс под ухом, тепло его рук на спине. И вдруг Шейн понял, что смеётся. Тихо, почти беззвучно. Только вибрация в груди, только чуть приоткрытые губы. Потому что Илья — этот огромный, длинный, неудобный человек — лежал на заднем сиденье Mercedes, и его ноги упирались в дверцу, а голова — в подлокотник, и он выглядел совершенно нелепо. Как сколопендра в спичечном коробке. «He's too tall for this car,» — подумал Шейн. — «Way too tall.» (Он слишком высокий для этой машины. Намного слишком.) Смех вырвался наружу — коротким выдохом, почти хрипом. Шейн закусил губу, пытаясь сдержаться, но плечи всё равно вздрагивали. Илья почувствовал. Шейн знал — по тому, как напряглись мышцы под его щекой. Как рука Ильи чуть сжалась на его пояснице. — What? — спросил Илья. Не требовательно, а скорее любопытно. (Что?) — Nothing, — ответил Шейн, уткнувшись лицом в его шею. (Ничего.) Илья молчал. Не переспрашивал. Шейн чувствовал, как Илья улыбается — без слов, без звука. Просто по тому, как его грудь чуть приподнялась, как выдох стал мягче. — You're a terrible liar, — сказал Илья. (Ты ужасный лжец.) — You're too tall for this car, — выдохнул Шейн, сдаваясь. — Your legs don't fit. (Ты слишком высокий для этой машины. Твои ноги не помещаются.) Илья замер на секунду. Потом коротко хмыкнул — почти смех, почти удивление. — And that's funny? — спросил он. (И это смешно?) — Yes, — сказал Шейн. — Very. (Да. Очень.) Он поднял голову. Посмотрел на Илью — на его лицо в тусклом свете уличных фонарей, которые мелькали за окном: жёлтые блики скользили по скулам, по лбу, по губам. Илья улыбался — по-настоящему, уголками губ, глазами. Так, как Шейн видел всего несколько раз. — Shut up, — сказал Илья и поцеловал его в лоб. (Заткнись.) Шейн снова уткнулся в его шею. Илья погладил его по спине — медленно, широкими движениями, от лопаток до поясницы. Они лежали в тишине. Только звук мотора, только шины по асфальту, только их дыхание. Илья постучал по перегородке. Водитель опустил стекло. — Take us to... — сказал Илья. Назвал адрес — не Челси, не квартиру Шейна. Свою. В Лондоне. Там, где он жил, когда не был в гонках. Там, где пахло книгами и кофе. Там, куда Шейн заходил всего дважды. (Вези нас к...) Водитель кивнул. Шторка поднялась. Шейн не двинулся. Не спросил «почему не ко мне?». Просто лежал, чувствуя, как под щекой бьётся сердце Ильи — ровно, медленно, спокойно. Машина повернула. Огни Лондона поплыли за окном — жёлтые точки, красные хвосты, белые фары. Где-то вдалеке слышался колокол Биг-Бена. Шейн закрыл глаза и позволил себе просто быть.