Per aspera ad astra

Квартира Ильи в Лондоне находилась на верхних этажах старого здания в Кенсингтоне — не того пафосного новодела, который любили показывать в журналах, а настоящего, с лепниной на потолках и скрипучими половицами. Шейн был здесь всего дважды, и оба раза ему казалось, что он заходит в чужой сон — тёплый, тихий, где время течёт иначе. Илья толкнул дверь — та открылась без ключа, просто от нажатия. Внутри было темно, только уличный свет пробивался сквозь высокие окна, выходящие во внутренний двор. Шейн шагнул через порог и услышал, как Илья закрыл дверь — негромко, почти невесомо, с мягким щелчком замка. — I need to call Marcus, — сказал Шейн, не оборачиваясь. — He's worried. (Мне нужно позвонить Маркусу. Он волнуется.) — Sure, — ответил Илья. Голос его был низким, спокойным, как всегда после бурь — отстранённым, но не холодным. (Конечно.) Он прошёл вглубь квартиры, зажёг одну лампу — торшер в углу гостиной с абажуром из тёмной ткани, который давал мягкий, янтарный свет, — и исчез на кухне. Шейн слышал, как зашумел чайник, как звякнула посуда, как открылась и закрылась дверца шкафа. Шейн достал телефон. Пальцы всё ещё дрожали — не только от холода, но и от всего, что случилось сегодня: взгляд Ильи в зале, улыбка Виктора, полынь и мёд, тошнота, слова «он уже согласился». Адреналин ещё не выветрился из крови, пульсировал где-то в висках. Он нашёл контакт Маркуса, нажал вызов. Один гудок. Два. Три. Четыре. — Shane? — Голос Маркуса был напряжённым, почти испуганным, с той особенной ноткой, которая появлялась только после Венеции — когда Маркус боялся, что Шейн исчезнет. Или умрёт. — Where are you? Are you okay? (Шейн? Ты где? Ты в порядке?) — I'm fine, — сказал Шейн, прислоняясь спиной к стене коридора. Древесина была прохладной, гладкой, покрытой слоем старого лака. — I'm with Ilya. At his place. (Я в порядке. Я с Ильёй. У него дома.) Маркус выдохнул — так громко, что Шейн услышал даже через динамик. Этот выдох был полон облегчения, смешанного с остатками паники. — Jesus Christ, babe. You scared me. You didn't answer your phone, I thought… I thought something happened. I thought he… (Господи Иисусе, детка. Ты меня напугал. Ты не отвечал на телефон, я думал… я думал, что-то случилось. Я думал, он…) — I know, — перебил Шейн. — I'm sorry. I just… needed to get out of there. I'll explain tomorrow. I promise. (Я знаю. Прости. Я просто… мне нужно было уйти оттуда. Я объясню завтра. Обещаю.) — You promise you're okay? — Маркус не унимался. В его голосе слышалась та самая паранойя, которая появилась после Венеции — когда Илья запер их в гостиной, когда озон стал удушающим, когда Маркус считал удары сердца и готовился умереть. — He didn't hurt you? You're not… bleeding or something? (Ты обещаешь, что ты в порядке? Он не причинил тебе боль? Ты не… кровоточишь или что-то в этом роде?) Шейн усмехнулся — коротко, без веселья. Скорее привычный жест, чтобы Маркус успокоился. — I'm fine, Marcus. I'll call you tomorrow. Go home, get some sleep. You look like shit. (Я в порядке, Маркус. Я позвоню тебе завтра. Иди домой, поспи. Ты выглядишь как дерьмо.) — I always look like shit, — ответил Маркус, и в его голосе впервые за вечер проскользнула тень улыбки. — Okay. Call me. I mean it. Even if it's three in the morning. (Я всегда выгляжу как дерьмо. Ладно. Позвони мне. Я серьёзно. Даже если это три часа ночи.) — I will, — сказал Шейн и нажал отбой. (Я позвоню.) Он убрал телефон в карман брюк и закрыл глаза. Прислонился затылком к стене. Древесина была прохладной, гладкой. Он слышал, как на кухне продолжает шуметь чайник — Илья, наверное, ставил его на плиту. Где-то вдали, за окном, проехала машина, и свет её фар на секунду скользнул по коридору. Он не услышал шагов. Только почувствовал — сначала тепло, потом прикосновение, потом запах. Руки Ильи легли на его талию — широкие ладони, длинные пальцы, чуть шершавые от работы. Медленно скользнули вперёд, обхватывая его живот. Не сжимая — просто касаясь. Илья прижался грудью к его спине, уткнулся носом в макушку. Его дыхание было тёплым, ровным. — Ты пахнешь страхом, — сказал Илья тихо. — И усталостью. И ещё чем-то… сладким. Как будто внутри тебя что-то цветёт. Шейн не ответил. Его дыхание сбилось — не от страха, от чего-то другого. От облегчения, может быть. Или от того, что он наконец мог перестать держать спину прямо, мог расслабить плечи, мог просто стоять и не притворяться. Илья поцеловал его в висок — губы были тёплыми, сухими, чуть шершавыми. — У тебя холодные руки, — заметил он. — На улице холодно, — ответил Шейн. Он старался говорить на русском, но всё ещё получалось с акцентом. — Внутри не холодно, — Илья сжал его чуть сильнее, прижимая к себе. — Я согрею. Они стояли так в темноте коридора — несколько секунд, полминуты, может быть, больше. Шейн потерял счёт времени. Только чувствовал тепло Ильи за спиной, его дыхание в волосах, его руки на своём животе. И напряжение уходило — капля за каплей, как вода из протекающего крана. Потом Илья ушёл на кухню доваривать чай, а Шейн прошёл в гостиную. Он стоял у окна — высокого, арочного, выходящего во внутренний двор. За стеклом было темно, только отражение его собственного лица — бледное, с резкими чертами, с чёрными глазами, которые казались ещё глубже в полумраке. Он думал. О том, что Маркус сказал про вес. О том, что рубашка натянулась на животе — не сильно, всего на полсантиметра, но он чувствовал это. О том, что последние недели он ел больше обычного, тренировался меньше обычного, пропускал утренние пробежки и заказывал десерты в ресторанах. «He'll notice,» — думал Шейн, глядя на своё отражение. — «He'll take one look at me and realise I'm not the same. That I've let myself go. That I'm… not good enough anymore.» (Он заметит. Он посмотрит на меня и поймёт, что я не тот, что был раньше. Что я запустил себя. Что я… больше не достаточно хорош.) Он провёл ладонью по животу — там, где ткань белой рубашки натягивалась чуть сильнее, чем месяц назад. Кожа под тканью была тёплой, мышцы — он знал это, чувствовал — всё ещё были там. Пресс не исчез, кубики прощупывались, но сверху появился тонкий слой жира, который делал живот мягче. Совсем немного. Но для Шейна, который привык видеть в зеркале рельефные мышцы и острые скулы, это было катастрофой. «What if he laughs?» — продолжал Шейн, и от этой мысли внутри всё сжималось. — «What if he looks at me and says, "You're too fat for me now"? What if he just… leaves? Walks out the door and never comes back?» (А что если он рассмеётся? Что если он посмотрит на меня и скажет: «Ты слишком толстый для меня теперь»? Что если он просто… уйдёт? Выйдет за дверь и никогда не вернётся?) Он знал, что это иррационально. Илья никогда не был таким — или, по крайней мере, никогда не показывал этого. Илья говорил ему «красивый». Илья трогал его тело с жадностью, с голодом, с восхищением. Илья прислал ему шубу, которая пахла тайгой и лесом. Илья смотрел на него так, будто он был самым желанным существом на земле. Но страх не слушал логику. Страх жил в другом месте — в той части мозга, которая помнила человека, говорившего «ты никогда не будешь достаточно хорош». Которая помнила мальчишек в техасской школе, дразнивших его за то, что он омега. Которая помнила… Шейн зажмурился. Сжал край подоконника — мрамор был холодным, гладким, безжалостным. «Stop,» — приказал он себе. — «You're not fourteen anymore. You're not weak. You're not helpless. You're Shane Hollander, motherfucker. You don't cower. You don't beg. You don't…» (Остановись. Тебе уже не четырнадцать. Ты не слабый. Ты не беспомощный. Ты Шейн Холландер, мать твою. Ты не съёживаешься. Ты не умоляешь. Ты не…) Он открыл глаза. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. — Чай готов, — раздался голос Ильи из кухни. — Иди сюда. Шейн выдохнул. Выпрямил плечи. Поднял подбородок. И пошёл. Кухня была маленькой — уютной, с деревянными столешницами, потемневшими от времени, и старыми шкафами, которые, наверное, помнили ещё хозяев пятидесятых. Пахло кофе, деревом и чем-то ещё — мятой, кажется, или сушёной лавандой. Илья стоял у плиты в одних брюках — пиджак и рубашку он снял, оставшись в белой хлопковой майке, которая обтягивала его широкие плечи и грудь. Он налил чай в две кружки — простой чёрный, без сахара, крепкий, почти чёрный. Протянул одну Шейну. Их пальцы встретились на секунду — Илья не убрал руку, пока Шейн не взял кружку. — Садись, — сказал он, кивая на маленький обеденный стол у окна. Шейн сел. Обхватил кружку ладонями — керамика была горячей, почти обжигающей, и это было хорошо. Тепло переходило в пальцы, в запястья, поднималось выше. Илья сел напротив. Смотрел на него. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросил он. Не «что случилось», не «почему ты убежал». Просто — хочешь ли? Его голос был ровным, без давления. — Нет, — ответил Шейн. — Не сегодня. Илья кивнул. Не настаивал. Они пили чай в тишине. Слышно было только тиканье настенных часов — старых, механических, которые когда-то принадлежали чьей-то бабушке. Шейн чувствовал на себе взгляд Ильи — не тяжёлый, не давящий, а изучающий. Илья смотрел на его лицо — на скулы, на губы, на длинные ресницы. На руки — как они держат кружку. На то, как Шейн пьёт — маленькими глотками, обжигаясь. — Что? — спросил Шейн, отставляя кружку. — Ничего, — ответил Илья. — Просто смотрю. Его глаза скользнули ниже — по шее, где Шейн забыл застегнуть пуговицу, по ключицам, по груди. Задержались на том месте, где рубашка натягивалась на животе. Шейн почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. «He noticed, — пронеслось в голове. — He noticed. Now he'll say it. Now he'll…» (Он заметил. Он заметил. Сейчас он скажет. Сейчас он…) Но Илья ничего не сказал. Не рассмеялся. Не спросил «ты поправился?». Только поднял глаза снова на лицо Шейна — и в его взгляде всё ещё был тот же голод. Тот же жар. Тот же «я хочу тебя», который не менялся с первой их ночи. Шейн поставил кружку на стол. — I want you tonight, — сказал он. Голос его был низким, ровным, без тени сомнения. Он смотрел прямо в глаза Илье — не отводя взгляда, не моргая. — But I want something different. (Я хочу тебя сегодня. Но я хочу кое-что другое.) Илья замер. Его брови чуть приподнялись — удивление, смешанное с интересом. — What did you have in mind? (Что ты имеешь в виду?) Шейн не ответил сразу. Он медленно поднялся из-за стола — не торопясь, плавно, как кошка перед прыжком. Его пальцы поднялись к воротнику рубашки. Первая пуговица. Он расстегнул её — медленно, кончиками пальцев, глядя в глаза Илье. Вторая. Третья. Ткань разошлась, открывая ключицы, грудь, серебряную цепочку на шее, которую подарила Оливия. Шейн знал, как он выглядит сейчас. Знал, что свет от торшера падает на его лицо, делая скулы острее, а глаза глубже. Знал, что его губы чуть приоткрыты, что дыхание стало глубже — специально, чтобы Илья видел, как поднимается и опускается его грудь. — I want you to be rough, — сказал Шейн, расстёгивая четвёртую пуговицу. — I want you to tie me up. With your belt. I want you to spank me. Pull my hair. Call me names. (Я хочу, чтобы ты был грубым. Я хочу, чтобы ты связал меня. Своим ремнём. Я хочу, чтобы ты шлёпал меня. Дёргал за волосы. Называл именами.) Он говорил медленно, с паузами, с лёгким придыханием. Его голос был тише обычного, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину кухни, как камень в воду. Он чувствовал, как взгляд Ильи скользит по его телу. — I want you to talk to me in Russian, — продолжал он. — Dirty. Like you do. And I don't want you to hold back. I want you to take what you want. (Я хочу, чтобы ты говорил со мной по-русски. Грязно. Как ты умеешь. И я не хочу, чтобы ты сдерживался. Я хочу, чтобы ты брал то, что хочешь.) Рубашка упала на пол. Шейн стоял перед Ильёй в одних брюках, в цепочке, босиком. Свет падал на его тело — на плечи, на грудь, на живот. Живот был чуть мягче, чем раньше. Шейн знал это. Чувствовал. Но он не спрятал его, не прикрыл руками. Он стоял прямо, подняв подбородок, и смотрел на Илью с вызовом и желанием одновременно. «Don't look away, — сказал он себе. — Don't show that you're afraid.» (Не отводи взгляд. Не показывай, что боишься.) Илья смотрел. Его лицо не изменилось — ни отвращения, ни удивления, ни насмешки. Только голод. Только жар. Только «я хочу тебя» — написанное в каждой линии его лица. — Are you sure? — спросил Илья. Голос его был низким, чуть хриплым. (Ты уверен?) — Yes, — ответил Шейн. — I want you to fuck me until I can't walk. Until I forget my name. Until I forget why I was scared today. (Да. Я хочу, чтобы ты трахал меня, пока я не смогу ходить. Пока я не забуду своё имя. Пока я не забуду, почему я боялся сегодня.) Илья поднялся из-за стола. Медленно — так же медленно, как Шейн расстёгивал рубашку. Подошёл к нему. Остановился в шаге. — Safe word, — сказал он. (Стоп-слово.) — Red, — ответил Шейн. (Красный.) — Хорошо, — Илья взял его за подбородок — грубо, сжимая пальцами, заставляя смотреть в глаза. Шейн почувствовал, как его губы дрогнули в улыбке — не той, вежливой, а настоящей, хищной. — Тогда идём, — Илья отпустил его подбородок, взял за руку и повёл в спальню. Спальня была такой же, как и всё в этой квартире — старой, тёплой, с высокими окнами и тяжёлыми шторами из плотной ткани цвета слоновой кости. Кровать с деревянными столбами, льняные простыни, одеяло из верблюжьей шерсти. На прикроватной тумбе — стопка книг на русском и итальянском, стеклянная пепельница, пачка сигарет. Илья зажёг торшер. Свет был мягким, почти живым, и в этом свете всё выглядело иначе — старее, теплее, интимнее. — Раздевайся, — сказал Илья. Не просьба — указание. Голос его был низким, без привычной мягкости. Шейн не торопился. Он стянул брюки — медленно, наблюдая за лицом Ильи. Тот стоял у кровати, сложив руки на груди, и смотрел. В его взгляде не было нетерпения — только ожидание. Брюки упали на пол. Шейн остался в одном белье — чёрном, облегающем. Он знал, что Илья видит его ноги — длинные, мускулистые, с рельефными икрами и бёдрами. Видит живот — не идеально плоский, но всё ещё с намёком на кубики. Видит грудь — широкую, с развитыми мышцами, с тёмными сосками. Илья смотрел. И ничего не говорил. Шейн снял бельё — одним движением, без ложной скромности. Встал перед ним, полностью обнажённый. Чувствовал, как воздух касается его кожи — прохладный, чуть влажный. Как свечной свет скользит по его телу, высвечивая родинки, шрамы, изгибы мышц. — Иди сюда, — сказал Илья и шагнул к нему. Он взял Шейна за подбородок — грубо, сжимая пальцами, заставляя поднять голову. Посмотрел в глаза — долго, изучающе. — Ты хочешь, чтобы я был грубым. Я буду грубым. — Да, — выдохнул Шейн, и его голос дрогнул от предвкушения. — Хорошо, — Илья отпустил его подбородок, развернул к кровати и толкнул на постель. — Ложись. Шейн лёг на живот. Простыни были прохладными, пахли льном и чем-то ещё — лавандой, которую Илья, наверное, клал в шкаф. Он вытянулся, положил голову на сложенные руки. Он услышал, как Илья снимает ремень. Кожа скользнула по петлям брюк — тихий, знакомый звук, от которого внутри всё сжалось в ожидании. — Руки за спину, — сказал Илья. Шейн сложил руки за спиной — запястье к запястью, ладони наружу. Илья обмотал ремень вокруг них — не слишком туго, но достаточно, чтобы нельзя было вырваться. Кожа была мягкой, старой, с потёртостями от пряжки. Она пахла Ильёй — озоном, горами, чем-то неуловимо мужским. — Слишком сильно? — Нет, — ответил Шейн. — Какой цвет? — Зелёный, — сказал Шейн. — Хорошо, — Илья провёл рукой по его спине — от лопаток до поясницы, потом ниже, по ягодицам, по задней поверхности бёдер. Ладонь была горячей, чуть шершавой. — Ты пахнешь… не так, как обычно. Шейн замер. Сердце ёкнуло. — Клюква стала слаще, — продолжал Илья. — Табак-ваниль — глубже. А канифоль… канифоль пахнет страхом. Но не сейчас. Сейчас она пахнет ожиданием. И желанием. Он наклонился, поцеловал позвоночник — между лопаток, где кожа была особенно тонкой. Губы были тёплыми, чуть влажными. — Ты хочешь этого, — сказал Илья. Не спросил — утвердил. — Да, — выдохнул Шейн в простыни. — Тогда не дёргайся. Илья не спешил. Он гладил спину Шейна — медленно, широкими движениями, от шеи до копчика. Пальцы скользили по позвонкам, по мышцам, по коже, находя напряжённые узлы и разминая их. Иногда он нажимал сильнее — в плечах, где мышцы были особенно зажаты, и Шейн чувствовал, как боль смешивается с облегчением. — Я знаю, что сегодня было, — сказал Илья. — Тот омега. Твоя тошнота. Маркус. Я не буду спрашивать. Но я вижу, что ты не в себе. Он наклонился, поцеловал Шейна в плечо — туда, где начиналась шея. — Поэтому я буду делать то, что ты просишь. Жёстко. Грязно. Но если я перейду черту — ты скажешь. Обещай. — Обещаю, — ответил Шейн, и голос его был твёрдым. Илья выпрямился. Стянул с Шейна остатки одежды — хотя их почти не было — и встал на колени между его ног. — Раздвинь ноги, — приказал он. Шейн раздвинул. Широко, насколько мог, не размыкая связанных за спиной рук. — Шире. Шейн раздвинул ещё. Чувствовал, как холодный воздух касается влажной плоти, как мышцы внутри сжимаются от ожидания. — Уже мокрая, — сказал Илья, проведя пальцами по половым губам — от клитора до входа, не проникая, просто скользя. — Я даже не начал, а ты уже мокрая. Грязная девочка. Он шлёпнул Шейна по ягодице — резко, звонко. Кожа нагрелась, покраснела. — Я не девочка, — выдохнул Шейн. — Какая разница? — Илья шлёпнул ещё раз, сильнее. — Мокрая дырочка не знает, кто ты. Она просто хочет, чтобы её трахали. Он раздвинул ягодицы Шейна, провёл пальцами по влажным складкам — медленно, дразняще. Обвёл клитор — твёрдый, набухший, пульсирующий. Нажал — Шейн застонал. — Тебе нравится, когда я грубый, да? — спросил Илья, массируя клитор круговыми движениями. — Тебе нравится, когда я не спрашиваю? Когда я просто беру? — Да, — простонал Шейн, и его бёдра задрожали. — Да — что? — Да, нравиться, — выдохнул Шейн. — Хороший мальчик, — сказал Илья и вошёл в него. Резко, до конца, одним толчком. Шейн вскрикнул — не от боли, от неожиданности. Илья был большим, всегда был большим, и каждый раз Шейну казалось, что он не сможет принять его. Но тело помнило. Тело раскрывалось, сжималось, пульсировало вокруг члена Ильи. — Тише, — сказал Илья, замирая внутри. — Терпи. Ты хотела грубости — получай. Он начал двигаться — глубоко, тяжело, выбивая из Шейна звуки, которые тот не мог контролировать: стоны, всхлипы, сдавленные проклятия. Его рука легла на затылок Шейна, прижимая лицом к подушке. — Ты чувствуешь, как пахнет? — спросил Илья, не сбавляя темпа. — Озон. Гроза. Это я. Я так пахну, когда хочу тебя. Когда я внутри тебя. Когда я чувствую, как твоя киска сжимается на моём члене. Он шлёпнул Шейна по ягодице — раз, два, три. Не больно — скорее ритмично, в такт движениям. — Ты пахнешь клюквой и табаком, — продолжал Илья. — И страхом. Сладким страхом. Тебе нравится, когда я грубый, да? Тебе нравится, когда я не спрашиваю? Когда я просто беру? — Да, — простонал Шейн в подушку. — Да — что? — Илья сжал его волосы, оттягивая голову назад. — Да, нравится, — выдохнул Шейн. — Хороший мальчик, — сказал Илья и поцеловал его в шею. — Моя хороший грязный мальчик. Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже. Шейн чувствовал, как внутри всё горит, как мышцы сжимаются вокруг Ильи, как клитор пульсирует от каждого движения. — Я чувствую тебя, — сказал Илья. — Ты сжимаешься вокруг меня. Ты хочешь кончить, да? Но я не разрешу. Не сейчас. Его рука скользнула вперёд — пальцы нашли клитор Шейна, твёрдый и мокрый. Илья нажал — не лаская, а просто давя, дразня. — Жди, — приказал он. — Не кончай, пока я не скажу. Шейн закусил губу. В глазах темнело от напряжения. Он кончил три раза. Как и обещал Илья. Первый раз — когда Илья, не выходя из него, перевернул его на бок и вошёл снова, ещё глубже. Шейн кончил с криком, сжимаясь вокруг члена Ильи, чувствуя, как внутри всё пульсирует, как по бёдрам текут его собственные соки. — Один, — сказал Илья. — Ещё два. Второй раз — когда Илья прижал его к изголовью кровати, закинув ноги себе на плечи, и трахал его жёстко, почти жестоко. Его пальцы сжимали запястья Шейна — поверх ремня, который уже впивался в кожу. — Ты такая красивая, когда кончаешь, — прошептал Илья. — Твои глаза становятся пустыми. Твоя киска сжимается так сильно, что я чувствую каждую мышцу. Ты вся — моя. Шейн кончил снова — глубже, дольше, до спазмов в ногах. — Два, — сказал Илья. — Последний. Третий раз — когда Илья целовал его грудь, покусывая бледную кожу, и вошёл снова. Его рука сжимала горло Шейна — не душа, просто держа. Другая рука массировала клитор. — Смотри на меня, — сказал Илья. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончаешь. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Шейн смотрел. В зелёные глаза Ильи. В его расширенные зрачки. В пот на его лбу. — Кончай, — приказал Илья. — Сейчас. Шейн кончил. В третий раз. Без крика — без звука вообще. Просто тело содрогнулось, спина выгнулась, глаза закатились. Его вырвало из реальности на несколько секунд — или минут, он не знал. Когда он вернулся, Илья всё ещё был внутри него. Не двигался. Ждал. — Хорошо, — сказал Илья. — Моя очередь. Он кончил быстро — несколько глубоких толчков, и он замер, уткнувшись лицом в шею Шейна, кусая его плечо, чтобы не кричать. Шейн чувствовал, как внутри разливается тепло — его соки, сперма Ильи, что-то ещё. Они лежали так несколько минут. Илья тяжело дышал ему в спину. Шейн смотрел на стену. — How are you? — спросил Илья. (Как ты?) — Fine, — ответил Шейн. Голос его был хриплым, чужим. (Отлично.) — Хорошо, — Илья поцеловал его в плечо. — Я сейчас. (Good. I'll be right back.) Он вышел из Шейна, развязал ремень, поцеловал запястья — красные полосы, следы кожи. Шейн лежал, не двигаясь. Тело болело — везде: мышцы ныли, между ног горело, запястья саднили. Но внутри было пусто. Или полно. Он не мог разобрать.

***

Шейн пошёл в ванную, когда Илья задремал. Ноги дрожали — каждый шаг был усилием. Он дошёл до двери, нажал на ручку, зашёл внутрь. Включил свет — яркий, беспощадный, который резанул по глазам. Зеркало над раковиной показало ему отражение: растрёпанные волосы, красные пятна на шее — следы пальцев, запястья в полосах от ремня. Он смотрел на себя и не узнавал. Потом опустил взгляд. Кровь. На бёдрах. На внутренней стороне ног. Кровь — не много, но достаточно, чтобы увидеть. Тёмно-красная, почти бордовая, с мелкими сгустками. Шейн замер. Прислушался к себе. Низ живота болел — не остро, а тупой тянущей болью. «It's from the sex,» — подумал Шейн, глядя на кровь. — «He was too rough. Happened before.» (Это от секса. Он был слишком грубым. Так уже было.) Он сел на край ванны — белый чугун, холодный. Открыл воду. Тёплая, почти горячая, полилась из крана, и пар начал подниматься к потолку. Он залез в ванну. Вода обожгла кожу — но это было хорошо. Боль отвлекала от другой боли. Он мылся долго. Полчаса. Может быть, больше. Он потерял счёт времени. Кровь стекала из него в воду. Медленно, неохотно, как будто не хотела уходить. Вода становилась розовой — потом почти прозрачной. Шейн смотрел на этот розовый водоворот и чувствовал странную отстранённость, будто это происходило не с ним. «First time,» — подумал он, и воспоминание накрыло его, как холодная волна. (Первый раз.) Четырнадцать лет. Вечеринка у старшего брата его друга. Родители уехали на выходные, дом был полон старшеклассников — шестнадцати, семнадцати, восемнадцати лет. Шейн был младше всех, но его взяли, потому что он был «крутым» — уже тогда доминантным омегой, уже тогда с характером. Тот альфа был на четыре года старше. Высокий, светловолосый, с длинными руками и холодными глазами. Он подошёл к Шейну с улыбкой, протянул стакан с чем-то сладким и липким. «Drink, — сказал он. — You're not a child, are you?» (Пей. Ты же не ребёнок.) Шейн выпил. Потом ещё. Потом перестал помнить. Он очнулся в тёмной комнате на втором этаже. Чужие руки на его теле. Чужой запах — потом, алкоголем, чем-то металлическим. Боль. Острая, раздирающая боль между ног. Он попытался закричать, но рот был зажат чужой ладонью. — Quiet, — прошептал тот альфа. — You wanted it. You wanted it yourself. (Тихо. Ты же хотел. Ты сам хотел.) Шейн не хотел. Он не помнил, чтобы хотел. Но слова застряли в горле, потому что он был пьян, потому что он был напуган, потому что он был один. Кровь была везде. На простынях. На его бёдрах. На руках альфы. Утром Шейн ушёл. Никому не сказал. Не мог. Боялся, что отец скажет «сам виноват». Боялся, что мать заплачет. Боялся, что Оливия пойдёт к тому альфе и тот сделает с ней то же самое. Он похоронил это воспоминание. Зарыл глубоко, под слоями тренировок, побед, славы, громких интервью и скандальных фотосессий. Иногда оно всплывало — во сне, в случайных триггерах, — и он давил его, как давят таракана. Но сейчас, сидя в ванне с розовой водой, он не мог его задавить. Оно стояло перед глазами: четырнадцатилетний мальчик, который плачет в пустой комнате, и никто не приходит. «It's not the same,» — сказал он себе. — «Ilya'd stop if I asked. Ilya didn't hurt me. Not like that.» (Это не то же самое. Илья остановился бы, если я попросил. Илья не причинил мне боль. Не так.) Он выключил воду. Встал. Ноги дрожали, но он заставил себя стоять прямо. Вытерся — жёстким полотенцем, которое царапало кожу и оставляло красные полосы. Посмотрел в зеркало. Глаза были красными — от воды, от пара, от слёз, которых он не заметил. «You're fine,» — сказал он своему отражению. — «You're fine. It's just blood. Happens. You're not fourteen anymore. You're not weak. You're not…» (Ты в порядке. Ты в порядке. Это просто кровь. Бывает. Тебе уже не четырнадцать. Ты не слабый. Ты не…) Отражение не ответило. Шейн вернулся в спальню через сорок минут. Может быть, больше. Он не знал. Свет был приглушённым — горела только та свеча, которую Илья зажёг в начале. Фитиль уже почти догорел, воск стекал по стеклу неровными каплями. Илья лежал на кровати, на спине, прикрыв глаза рукой. Он не спал — Шейн видел это по его дыханию, слишком ровному для сна. Простыни были белыми. Чистыми. Другими. «He changed them,» — понял Шейн. — «He saw the blood.» (Он сменил их. Он видел кровь.) Он подошёл ближе. Пол был холодным под босыми ногами. Шейн чувствовал каждую половицу, каждый шов. Илья убрал руку с глаз. Посмотрел на него. В его взгляде не было ни отвращения, ни осуждения, ни насмешки. Только — беспокойство. — Иди сюда, — сказал он тихо. Шейн лёг рядом. Дрожа всем телом — не от холода, от напряжения, от того, что сейчас начнётся. Он ждал. Ждал вопросов. Ждал «что это было?», «ты больной?», «почему ты не сказал?». Ждал отвращения — взгляда, который говорил бы «ты мне противен». Или — ещё хуже — молчания. Игнорирования. Такого, будто ничего не случилось. Но Илья не спросил. Не сделал вид, что ничего не было. Он повернулся на бок, придвинулся ближе. Положил руку на живот Шейна — широкую ладонь, тёплую, чуть шершавую. Не на грудь, не на плечо — на живот. На то место, которое Шейн считал слишком мягким. — Тебе больно? — спросил Илья. Голос был низким, без привычной жёсткости. В нём слышалась усталость — и что-то ещё, чему Шейн не мог дать имя. — Немного, — ответил Шейн. Голос его сорвался. — Я сделал тебе больно? — Илья смотрел на него. В его глазах не было насмешки, не было осуждения. Только беспокойство. И страх — крошечный, затаившийся в глубине зрачков. Илья боялся. Илья Розанов, который разрывал глотки, который рычал на брата, который не боялся никого — боялся, что сделал Шейну больно. — Не ты, — сказал Шейн. — Не так. Илья молчал. Его рука на животе Шейна была неподвижной — просто лежала, грела. Ладонь была широкой, пальцы длинными, и они закрывали почти весь живот. — Я видел кровь, — сказал Илья. — На простынях. Я испугался. Шейн не знал, что ответить. Илья пугался? Илья, который запер их в гостиной, который пах озоном и смертью — испугался крови на простынях? — Я подумал, что сделал тебе слишком больно, — продолжал Илья. — Что порвал что-то внутри. Что ты… что ты мог умереть. Он замолчал. Его пальцы чуть сжались на животе Шейна — не больно, просто держали. — Это не от тебя, — сказал Шейн. — Это… что-то другое. Я не знаю. Бывало и хуже. — Что значит «хуже»? — спросил Илья, и в его голосе появилась сталь. Шейн закрыл глаза. — Не сейчас, — сказал он. — Пожалуйста. Не сейчас. Илья молчал. Долго. Так долго, что Шейн начал думать, что он снова спросит — надавит, потребует ответа. Но Илья не спросил. — Хорошо, — сказал он наконец. — Не сейчас. Но потом — расскажешь. Шейн кивнул. Не открывая глаз. Илья натянул на них одеяло — шерстяное, тяжёлое, пахнущее им. Им и чем-то ещё — домом, может быть. Или безопасностью. — Спи, — сказал Илья. — Я здесь. Рука Ильи всё ещё лежала на его животе. Тёплая. Неподвижная. Она грела то место, где ещё час назад была боль, — и боль уходила. Не сразу, не вся, но уходила. Запах мороза и гор — чистый, холодный, далёкий — окутал его, как одеяло. Отослал тревогу, прогнал воспоминания о четырнадцатилетнем мальчике в тёмной комнате, заставил дышать глубже. Шейн открыл глаза. Посмотрел на Илью — тот уже спал. Ресницы дрожали, лицо было расслабленным, губы чуть приоткрыты. Во сне он выглядел моложе — и уязвимее. «He didn't leave, — подумал Шейн. — He saw the blood and didn't leave. He changed the sheets. He asked if I was in pain. He's afraid he hurt me.» (Он не ушёл. Он увидел кровь и не ушёл. Он сменил простыни. Он спросил, больно ли мне. Он боится, что сделал мне больно.) И странное дело — внутри, где час назад было пусто, начало разливаться тепло. Не то, которое было от секса. Другое. Глубокое. Тихое. Шейн придвинулся ближе. Уткнулся носом в плечо Ильи — в то место, где запах был самым сильным: озон, горы, мороз, и теперь ещё что-то новое. Что-то, что пахло им. Шейном. Клюквой, табаком-ванилью, канифолью. Они пахли друг другом. Смешивались. Становились чем-то одним. Шейн закрыл глаза. Рука Ильи на его спине сжалась — не больно, просто держала. Даже во сне. Шейн уснул — впервые за долгое время — без страха.