Протокол привязанности

POV Илья Чемпионат мира через три недели. Илья знает это так же хорошо, как знает, сколько раз нужно провернуть конек перед четверным лутцем. Даты въелись в кожу — въелись так глубоко, что не смыть и не соскрести. Он просыпается с ними, засыпает с ними, видит их во сне — крупными цифрами, которые горят красным на табло его собственной тревоги. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Он считает не до чемпионата — он считает до того момента, когда сможет выдохнуть и сказать ей всё, не оглядываясь на камеры, на федерацию, на мать, которая смотрит сквозь него рентгеновским взглядом. Татьяна напоминает об этом каждый день. Не словами — нет, она умнее. Словами можно отмахнуться, словами можно притвориться, что ты слушаешь, когда на самом деле думаешь о другом. Татьяна напоминает контролем. Молчаливым, въедливым, безжалостным — как секундомер, который тикает где-то на границе сознания. — Ты вчера вернулся в половине одиннадцатого, — замечает она за завтраком, не поднимая глаз от тарелки. Сказано будто между прочим — но в этом «между прочим» столько веса, что воздух становится плотнее. Илья не вздрагивает. Он уже научился. Годы тренировок под прицелом материнских глаз сделали своё дело. — Я гулял, — отвечает он, намазывая джем на тост. — В одиннадцатом часу? — Да. — Один? Он кладет в рот кусок тоста и жуёт, не чувствуя вкуса. Джем — вишнёвый, любимый с детства — кажется кислым и чужим. — Один, — произносит он с набитым ртом, не глядя на неё. Татьяна поднимает глаза. Коротко, остро — как рентген, как лезвие конька, которое режет лёд. Илья чувствует этот взгляд на своей коже, на своей шее, на своём лице, которое он старается держать безучастным. — Не ври мне, — тихо говорит она. — Я не вру. Она смотрит ещё секунду — долгую, бесконечную, в которой Илья успевает прокрутить в голове все возможные улики: свет в окне её номера, свой взгляд на Леру на вчерашней тренировке. Татьяна отводит глаза первой. Но Илья знает: она не поверила. ******** Тренировка превращается в пытку. Рафаэль гоняет их в режиме «последний бой» — без скидок, без послаблений, без права на ошибку. Прыжки, каскады, вращения, дорожки шагов — одно и то же по кругу, пока мышцы не начинают гореть, пока лёгкие не сжимаются в тугой узел, пока мир за бортиком не становится размытым пятном. — Четверной лутц — десять раз, — командует Рафаэль, стоя у бортика с жёстким лицом тренера, который не принимает оправданий. — С каждого захода. Чисто. Без помарок. Илья выезжает на середину, разгоняется, группируется. Прыжок — один. Приземление чистое, но он чувствует: не то. Не хватает чего-то. Воздуха. Или легкости. Или той внутренней искры, которая раньше зажигалась сама собой, едва он касался льда. Два. Три. На четвертом срывается — приземляется на две ноги, заваливается вперед, едва удерживая равновесие. Лезвие конька противно скрежещет по льду. — Еще, — говорит Рафаэль. Ни разочарования. Ни злости. Просто факт: сделал плохо — переделай. Илья прыгает снова. Чисто. Технически безупречно. Но внутри — пустота. И не та, черная, которая была до нее — когда мир казался серым и плоским, а будущее измерялось только количеством медалей. Сейчас другая пустота. Тоска. Томительное чувство потерянности, когда вроде бы всё есть — здоровье, форма, прыжки, чемпионат мира — но нет чего-то главного, ради чего всё это имеет смысл. Она сидит на трибуне. В свитере с высоким воротником, который скрывает следы их последней ночи — следы, которые Илья помнит наизусть как расположение собственных шрамов. Пьёт кофе из пластикового стаканчика. Смотрит на лёд профессионально, отстранённо, как будто он для неё — просто спортсмен, один из многих. Клиент. Объект наблюдения. Она не смотрит на него. Илья срывает еще один прыжок — лутц выходит с недокрутом, и он почти падает, выезжая на одной ноге. Рафаэль вздыхает — тихо, но Илья слышит. — Иди, проветри голову, — говорит тренер, махнув рукой. — Пять минут. Вернись другим человеком. Илья съезжает к бортику, хватает бутылку с водой, делает несколько жадных глотков. Краем глаза видит Леру: она что-то записывает в блокнот, склонив голову, и прядь волос падает ей на лицо. Он знает, как убрать эту прядь. Он помнит, как пахнут её волосы — кофе, лёд, что-то неуловимо сладкое. Он хочет подойти. Сказать что-нибудь. Что угодно. «Привет», «как ты», «я не могу без тебя дышать» — неважно. Но здесь люди. Тренеры, фигуристы, персонал катка. И мама — она сидит в другом конце трибуны, но её взгляд Илья чувствует спиной, как чувствовал всегда, с самого детства. Контроль. Оценка. Любовь, которая умеет душить тихо, без криков. Он не подходит. Он просто стоит, сжимая бутылку с водой так, что пластик хрустит под пальцами, и смотрит на лед. Белый. Холодный. Пустой. ******** Сеанс назначен на четыре часа. Илья приходит ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни секундой позже. Раньше он опаздывал специально, проверяя границы. Раньше ему было всё равно. Сейчас он открывает дверь в кабинет с таким чувством, с каким входил когда-то на допинг-контроль — никак. Лера уже там. Сидит за столом — привычная поза, привычный блокнот, привычная стена в глазах. Когда он входит, поднимает голову, и их взгляды встречаются на секунду — ровно настолько, чтобы в груди что-то кольнуло. — Садись, — говорит она. — Здравствуй, — говорит он. — Здравствуй. Сухо. Официально. Как будто никогда не шептала его имя в темноте. Он садится на стул — не тот, ближний, который выбрал для себя ещё на первых сеансах, а тот, который дальше. На всякий случай. Чтобы расстояние между ними было хотя бы чуть-чуть больше. Но и этого расстояния слишком мало. — Как тренировка? — спрашивает она ровным голосом. Профессиональным. — Ты видела, — отвечает он. И в его голосе — не злость, нет. Горечь. Оседающая на языке металлическим привкусом. — Я видела прыжки, — мягко, но твёрдо поправляет Лера. — Я спрашиваю, как ты. — Нормально. — Илья. — Нормально, — повторяет он жестче, и слышит, как это звучит — грубо, почти по-хамски. — Всё нормально. Лера смотрит на него. В её глазах — не то профессиональное спокойствие, которое она так хорошо умеет изображать. Что-то другое. Усталость. Или боль. Или и то, и другое, смешанное в такой пропорции, что не различить. — Ты не хочешь разговаривать, — говорит она. Не спрашивает — констатирует. — Хочу. — Он подается вперед, , сокращая расстояние, которое сам же только что установил. — Но не здесь. Не так. — А как? Он молчит секунду. Смотрит на её руки — тонкие пальцы, ручка в пальцах, блокнот, в котором она пишет то, что никто никогда не прочитает. Он хотел бы прочитать. Всё. Даже то, что она думает, когда остаётся одна. — Как раньше. — Он понижает голос. — На крыше. На пляже. Где угодно, только не в этом кабинете, где ты делаешь вид, что я тебе чужой. Лера молчит. Ручка в её пальцах замирает. Он видит, как побелели костяшки — она сжимает её слишком сильно. — Мы не можем, — шепчет она, и в этом шёпоте — не отказ. Скорее мольба. Скорее констатация боли, которую они оба чувствуют. — Можем. — Он не отступает. — Ты просто не хочешь. — Хочу, — она закрывает глаза, и Илья видит, как дрожат её ресницы. — Боже, Илья, как же я хочу. Но если мы продолжим — она узнает. — Кто? — Он знает ответ. Но хочет услышать от неё. — Твоя мать. Илья откидывается на спинку стула — так резко, что стул скрипит. Нога, закинутая на колено, начинает трястись — нервная привычка, которую он ненавидит и не может побороть. — Она не узнает, — говорит он, но сам не верит в эти слова. — Она уже спрашивает. Следит. — Лера открывает глаза. В них — не паника, но что-то близкое к ней. — Сегодня утром она спросила, где я была вчера вечером. Сказала, что видела свет в моём номере в два часа ночи. Илья замирает. Два часа ночи — именно столько они проговорили тогда по телефону. Не о чем — о всякой ерунде. О её любимом фильме. О его детстве. О кошках. О том, какое небо в Вирджинии в это время года. — И что ты ответила? — спрашивает он, хотя боится услышать. — Что не спалось. — Правда. — Неправда. — Лера смотрит на него в упор, и в её взгляде — не осторожность, а честность. Та самая, которую он в ней полюбил. — Я не спала, потому что думала о тебе. Илья замирает. Воздух в кабинете становится тяжёлым, густым, почти осязаемым. Он слышит, как стучит её ручка по столу — отрывистый, нервный ритм, который выдаёт всё, что она пытается скрыть. — Лера... — начинает он, но она качает головой. — Не надо. — Её голос становится чуть громче, твёрже. — Не надо говорить, что всё будет хорошо. Потому что я не знаю. И ты не знаешь. Он встает. Не специально — ноги поднимают его сами, как будто сидеть на месте стало физически невозможно. Он обходит стол — не спеша, но и не останавливаясь. Останавливается напротив неё. Смотрит сверху вниз — на её лицо, на её губы, которые он целовал, на её глаза, которые сейчас смотрят куда угодно, только не на него. — Я знаю одно, — говорит он, наклоняясь, чтобы она слышала каждое слово. — Когда я с тобой — я могу дышать. Когда тебя нет — задыхаюсь. — Илья... — Ты нужна мне. — Он протягивает руку, берёт её за пальцы — через стол, поверх блокнота, поверх всех этих профессиональных границ и правил, которые они уже нарушили и продолжат нарушать, потому что не могут иначе. — Не как психолог. Как… Он замолкает. Слова кончаются. Остаётся только чувство — огромное, горячее, неповоротливое, которое не лезет ни в какие формулировки. Она ждет. Молчит. Смотрит на его руку, на его пальцы, сжимающие её ладонь. Он не заканчивает. — Как кто? — шепчет она. Один вопрос — и в нём всё: надежда, страх, любовь, которую она пока не разрешает себе назвать. Он молчит. Не потому что не знает. Потому что если скажет — это станет реальностью, которую нельзя будет отменить. — Ты знаешь, — произносит он наконец. Лера выдергивает руку. Резко, как будто обожглась. Отодвигается на стуле, создавая между ними пустоту — холодную, неправильную, чужую. — Не сейчас, — говорит она, и в её голосе слышится то, чего он боялся больше всего — страх. — Пожалуйста. Не сейчас. — А когда? — Он не отпускает. Не может отпустить. — После чемпионата мира. — Это три недели. — Я знаю. — Я не выдержу три недели. — Выдержишь. — Лера поднимает на него глаза, и в них — что-то твёрдое, почти упрямое. — Ты сильный. — Я не хочу быть сильным. — Он наклоняется ближе, опираясь руками на её стол, сжимая деревянную столешницу так, что пальцы белеют. — Я хочу быть с тобой. Лера смотрит на него. Долго. Тяжело. В её взгляде — всё, что она не говорит: скучаю, боюсь, хочу, не могу, люблю. Всё сразу. И ничего по отдельности. — Сеанс окончен, — произносит она. Голос ровный, казённый, ничего не выражающий. — Завтра в это же время. Илья выпрямляется. Смотрит на неё — на её опущенную голову, на руку, которая снова взялась за ручку, на блокнот, в который она сейчас уставилась, не видя ни слова. — Завтра, — говорит он. И уходит. Не хлопает дверью — закрывает тихо, осторожно, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит и не должен проснуться. Но в коридоре он останавливается. Прислоняется лбом к холодной стене. Закрывает глаза. — Завтра, — повторяет он одними губами. ******** Ночью он не спит. Кровать слишком большая для одного. Подушка пахнет ею — или ему только кажется, что пахнет, и это «кажется» хуже правды, потому что от правды можно избавиться — поменять наволочку, выбросить, забыть. А от памяти не избавиться. Он лежит на спине, глядя в потолок, на котором танцуют жёлтые блики от уличных фонарей. Телефон в руке — горячий, почти живой. Он сжимает его, открывает чат с ней. Последнее сообщение — от сегодняшнего вечера. Она прислала ссылку на песню и написала: «Ничего, что я тебе это скидываю?» Он ответил: «Скидывай что хочешь. Я всё равно прочитаю». Пальцы замирают над экраном. Он пишет: «Скучаю». Стирает. Пишет: «Не могу без тебя». Стирает. Пишет: «Я люблю тебя». Смотрит на эту фразу. Красную. Пульсирующую. Слишком правдивую, чтобы отправлять. Слишком опасную, чтобы оставлять на экране. Стирает. ilia_quadg0d_malinin: «Не спишь?» Через минуту — тик, сообщение от неё. valeria.ilatovskaya: «Не могу» Илья сжимает телефон. Ей тоже не спится. Она тоже думает о нём. И это знание — одновременно лекарство и яд. Лекарство — потому что он не один. Яд — потому что они оба хотят того, чего не могут себе позволить. Потом убирает телефон на тумбочку и закрывает глаза. Перед внутренним взором — её лицо. Серо-зелёные глаза, которые смотрели на него сегодня с такой болью, что у него самого заболело в груди. Её голос: «Я здесь. Но не сейчас». Он не знает, сколько ещё сможет ждать. Но он будет ждать. Столько, сколько понадобится. Потому что она — единственная, ради кого он готов научиться терпению.