Протокол привязанности

POV Лера Она смотрит на телефон и не верит своим глазам. Сообщение от Ильи пришло раньше, чем она успела отправить своё, а это значит, что он не прочитал ни слова из того, что она написала. Он отвечал на фотографию, которую кто-то успел ему переслать, пока она собиралась с духом, на чью-то насмешливую историю, подкинутую ему, чтобы разжечь его ревность и посмотреть, что из этого выйдет. Лера даже не знала, что такое фото существует, что кто-то за ними следил и счёл нужным вмешаться в их жизнь. Она просто сидела на скамейке в парке и разговаривала с человеком, который для неё ничего не значил, а мир вокруг уже рушился. «Значит, пока я тут борюсь за нас, ты уже нашла кого-то другого. Молодец, быстро». Она перечитывает эти слова раз за разом, и каждый новый раз они бьют сильнее предыдущего. Правды в этих сообщениях нет ни на грамм, только его боль, которая превратилась в злость и обида, которую он не сумел удержать внутри и теперь выплёскивает на неё, даже не разобравшись, что произошло на самом деле. Ей хочется ответить, выплеснуть всё сразу — про Никиту, который оказался случайным прохожим на чужой фотографии, про бессонные ночи, когда она лежала и смотрела в потолок, перебирая в памяти их разговоры, про тест, который она купила в аптеке и который перевернул её жизнь. Но слова застревают где-то в груди, и те, что всё же рвутся наружу, получаются злыми и колючими. А она не хочет быть колючей, даже когда внутри всё кипит. Она не замечает, как по щекам текут слёзы. Сначала одна, потом ещё, пока всё лицо не становится мокрым и солёным. Она читает дальше. «Что хватит? Ты уехала. Не отвечала неделями. Я волновался, не спал, думал, что с тобой. А ты в это время развлекалась с каким-то Никитой». Это больнее всего. Потому что она любила его так, как не любила никого, и уехала не потому, что хотела, а потому что боялась его разрушить. Он не знает этого. Он не знает, чего ей стоило сесть в самолёт и не оглядываться. Лера смотрит на экран, и в какой-то момент боль отступает, уступая место не облегчению, а странной, тягучей пустоте, которая разливается где-то в груди и не даёт сделать вдох. Он обвинил её в том, чего она не делала, даже не попытавшись разобраться в случившемся. Илья принял решение за них обоих, даже не спросив, хочет ли она такого финала, и теперь эта пустота пугает Леру сильнее любой боли, ведь боль хотя бы напоминает о том, что ты ещё способна чувствовать, а пустота означает, что внутри не осталось ничего, кроме холодного, безмолвного осознания собственного одиночества. Лера выключает телефон и не включает его до самого утра. Василиса возвращается через час и с порога понимает, что что-то не так, ещё не успев снять куртку. Лера сидит на диване, поджав колени к груди, и смотрит в одну точку на стене, не двигаясь и не подавая признаков жизни. На журнальном столике стоит кружка с остывшим чаем. Лера даже не притронулась к ней, хотя обычно пьёт чай горячим, не дожидаясь, пока он остынет. — Господи, Лерок, ты меня пугаешь, — Василиса скидывает куртку прямо на пол и садится рядом. — Что случилось? — Ничего, — голос Леры звучит ровно, почти безжизненно. — Лер, ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать, — Василиса заглядывает ей в лицо, пытаясь поймать взгляд. — Что случилось? Лера молча протягивает телефон. Василиса читает переписку, и её лицо меняется несколько раз: сначала недоумение, потом злость, потом какое-то недоумение снова. Она дочитывает последнее сообщение, замирает, а потом шумно выдыхает. — Он что, совсем дурак? — в её голосе звучит искреннее недоумение. — Я уже не знаю, что думать, Вась, — Лера проводит рукой по лицу. — Он обижен. — Он тебя обвинил в измене. — Василиса повышает голос. — Это он так обижен?  — Он думает, что у меня кто-то есть, — устало говорит Лера. — А еще, что я забыла его. — Тогда почему ты ему не объяснишь? — в голосе Василисы появляется эмоциональная нотка. — Возьмёшь и напишешь: «Послушай, ты идиот, это друг Василисы, у нас ничего нет, и вообще я тебя люблю». — Потому что он не дал мне слова вставить, — Лера говорит спокойно, почти холодно, но Василиса знает — это защита. — Он написал это, даже не прочитав моё сообщение. Он уже всё решил. Не спросил, не попытался разобраться — просто вычеркнул меня. Василиса замолкает, переваривая услышанное. Она обнимает Леру, но та не плачет — только сидит, глядя куда-то в стену, и Василиса чувствует, как подруга напряжена. — Вот придурок, — Василиса произносит это так, будто ставит диагноз. — Прости, Лер, но по-другому я его назвать не могу. — Я знаю. — И что ты теперь будешь делать? Сидеть и ждать, пока он одумается? Василиса смотрит на неё долгим взглядом, потом вздыхает. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но ты хотя бы подумай о том, что он не просто так написал эту чушь. Он ревнует. А ревнуют только тогда, когда боятся потерять. — Спасибо, Фрейд, — Лера почти усмехается. — Я серьёзно. — Я знаю. Но мне сейчас не до его страхов. — Ты скажешь ему про ребёнка? — Василиса произносит это тихо, почти шёпотом. Лера долго молчит, потом качает головой. — Не сейчас, — говорит она. — Не после этого. Я не могу, Вась. Василиса не настаивает. Она просто сидит рядом, обнимая подругу, и смотрит в темнеющее окно, за которым город продолжает жить своей жизнью, не зная и не желая знать, что у кого-то внутри сейчас всё рушится. Ночью Лера не спит. Девушка лежит на диване, смотрит в потолок и вспоминает, как он держал её за руку на крыше паркинга, когда она пришла к нему в самый трудный момент. Как он сказал: «Я не умею просить» и как она ответила: «Научишься». И ведь он научился просить, говорить о боли, не прятать страх. А она научилась верить ему. И эта вера оказалась хрупкой, как тот самый лёд, который трескается от одного неосторожного движения, но даже сейчас, перечитывая его жестокие слова, она не может заставить себя разлюбить его. В какой-то момент она понимает, что лежать без толку и надо встать. Девушка идёт на кухню, наливает себе чай и садится за стол, глядя на тёмное окно. В животе ещё никто не шевелится — срок слишком маленький, чтобы чувствовать толчки. Но она знает, что внутри неё уже живёт маленькая жизнь, которая не спрашивала разрешения и не интересовалась, готова ли она к ней. Через три дня она едет к врачу на первый скрининг. Василиса вызывается сопровождать, но Лера отказывается. Ей нужна поддержка, и она это знает, но страх, что слёзы, которые она сдерживает последние дни, прорвутся в самый неподходящий момент, оказывается сильнее. А если рядом будет кто-то свой, кто знает её слишком хорошо, остановить их будет невозможно. Клиника находится в центре Москвы, в белом здании с голубыми окнами, где внутри пахнет антисептиком, но этот запах смешивается с чем-то сладким, напоминающим кабинет стоматолога из детства. Лера сидит в коридоре, сжимая в руках направление и паспорт, и смотрит на дверь, из которой то и дело выходят женщины — кто-то с мужем, кто-то с мамой, кто-то одна, как она, с таким же белым конвертом в руках. Лера не может ни на кого смотреть. — Валерия Илатовская? — медсестра выглядывает из кабинета. — Да. Лера встаёт и заходит внутрь. Кабинет УЗИ маленький и полутемный, чтобы на мониторе лучше было видно, и на стенах здесь висят плакаты с развитием плода по неделям — от крошечной точки до почти сформировавшегося человека с ручками и ножками. Лера смотрит на эти картинки и понимает, что внутри неё сейчас происходит то же самое. Врач оказывается женщиной лет сорока с короткой стрижкой и внимательным взглядом, который одновременно и успокаивает, и заставляет чувствовать себя под микроскопом. Она просит Леру раздеться до пояса и лечь на кушетку, а потом выдавливает на живот прозрачный холодный гель, от которого Лера вздрагивает, хотя кожа на животе давно перестала быть чувствительной. — Холодно? — спрашивает врач. — Немного. — Сейчас привыкнете. Она водит датчиком по животу, и на мониторе начинает проступать серая рябь, которая постепенно складывается в очертания. И вдруг среди этой чёрно-белой пелены появляется маленькая точка. — Вот ваш малыш, — говорит врач. — Сердце бьётся, видите? Лера смотрит на экран и видит не просто точку, а чьё-то крошечное сердце, которое бьётся в такт её собственному. — Вижу, — шепчет она. Врач молчит несколько секунд, давая Лере время осознать увиденное, а потом снова начинает водить датчиком по животу, что-то замеряя и поглядывая на экран. — Шесть недель, — говорит она наконец. — Развитие нормальное. Показатели в порядке. Можете не волноваться. Лера кивает, не в силах говорить. — Пол пока не видно, — продолжает врач. — Рановато еще. Приходите через месяц, я скажу. Лера одевается и вытирает остатки геля с живота салфетками, которые молча протягивает врач, а потом выходит в коридор, сжимая в руках бумажный конверт с номером и датой приёма. На крыльце клиники она останавливается, еще раз достаёт снимок и долго смотрит на него, пытаясь разглядеть в этой серой ряби очертания будущего человека. После этого она прячет снимок в карман и идёт к метро, стараясь не думать о том, что первым, кто мог бы увидеть это фото, должен был быть Илья, который даже не подозревает, что через несколько месяцев станет отцом. Вечером, после ужина, они сидят на кухне, и Лера смотрит в окно, прислушиваясь к тому, что происходит у неё внутри. Василиса молчит, но Лера знает, что подруга сверлит её взглядом, а потом смотрит на снимок УЗИ, который так и лежит на столе между ними, никем не тронутый. За окном давно стемнело, фонари отбрасывают жёлтые блики на мокрый асфальт, но Лере сейчас нет дела до погоды. — Ну и козёл. Вот надо же ему было всё испортить, — выдыхает она. — Согласна, — Лера не спорит. — То есть ты даже не пытаешься его защитить? — А с какой стати? — Лера поднимает глаза. — Он написал мне эту чушь, не разобравшись. Он решил, что я ему изменила на основании одной фотографии. Он даже не прочитал моё сообщение. — Но ты его всё равно любишь. — Это не значит, что я обязана оправдывать его поступки. Василиса замолкает, потом вздыхает. — И что ты теперь будешь делать? — Не знаю, — Лера смотрит в окно. — Пока ничего. Пусть остынет. Василиса смотрит на неё долгим взглядом. — Ладно. Но ты ему всё равно скажешь про ребёнка. Не сейчас, но скажешь. — Скажу, — Лера не отводит взгляда. — Когда он будет готов слушать. И когда я буду готова это сказать. Ночью она не спит. Девушка лежит на диване, смотрит в потолок, где тени от уличных фонарей двигаются в такт проезжающим за окном машинам. Она берёт телефон, открывает чат с Ильёй и листает вверх, туда, где он ещё писал «спокойной ночи» и «скучаю», где между ними не было этой трещины. Лера доходит до самого начала, до того, как он писал во время завтрака «можно я тебя поцелую перед тренировкой?», в момент, когда его мама разговаривала с отцом. За окном то же самое ночное небо, что и в тот день, когда он сказал ей «ты моя», но теперь она знает, что если Илья не приедет сам, она не будет его звать.