Протокол привязанности

POV Илья Илья покупает билет за десять минут, даже не успев толком подумать, стоит ли это делать. Он сидит за компьютером в своей комнате, смотрит на рейс до Москвы — через сутки, с пересадкой в Нью-Йорке, — и когда пальцы замирают над кнопкой «оплатить», он понимает, что его останавливает не сомнение. Он не боится лететь, не боится чужого города и не боится того, что она может отказаться его слушать. Он боится только одного: что, когда он окажется там, где она живёт без него, окажется, что уже слишком поздно что-то менять. Илья нажимает кнопку, и через минуту на экране появляется подтверждение, но даже глядя на него, он не может поверить, что действительно сделал этот шаг. Это не импульсивное решение, которое пришло в голову под влиянием момента, и даже не попытка успокоить собственную совесть, которая мучила его все эти дни. Это последняя попытка всё исправить, и он знает, что если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда. В гостиной он застаёт родителей за теми же вечерними занятиями, что и всегда: Мать устроилась в кресле перед телевизором, но её глаза закрыты, и она, кажется, давно уже не смотрит, а просто слушает негромкий гул голосов из экрана. Отец сидит рядом с газетой, которую не переворачивает уже несколько минут, уставившись в одну точку на странице. Илья несколько секунд стоит в дверях, глядя на них, а потом всё-таки решается нарушить эту тишину. — Я купил билет в Москву, — произносит Илья, и эти слова звучат тяжелее, чем он ожидал. Он сам не знает, чего ждёт от родителей — запрета, спора, попытки переубедить. Но что-то подсказывает: просто так они его не отпустят. Татьяна открывает глаза и смотрит на него несколько секунд, не двигаясь, прежде чем медленно выпрямиться в кресле. Роман откладывает газету, складывает её пополам и кладёт на подлокотник, прежде чем поднять голову. — Когда? — спрашивает отец. — Завтра. Татьяна с Романом переглядываются — быстро, молча, как это бывает у людей, которые десятилетиями читают мысли друг друга без слов. — Ну наконец-то, — говорит она, и Илья слышит в её голосе не облегчение, а скорее подтверждение того, что она давно ждала этого решения. — Что? — Я говорю: наконец-то, — она встаёт с дивана и подходит к нему. — Ты сам должен был догадаться, а не ждать, пока мы тебе разрешим. Илья не верит своим ушам. — Я думал, вы будете против. — С чего бы это? — Роман поднимается с кресла. — Ты взрослый человек. Если ты решил, что она тебе нужна, кто мы такие, чтобы тебе мешать? — Но федерация, спонсоры… Я же всё испорчу. — Это всё решится, — Роман машет рукой. — А если нет — найдёшь других. Татьяна молчит, глядя на сына. Потом поправляет воротник его рубашки — коротким, привычным движением. — Лети, — говорит она. — Мы тебя здесь подождём. — А если я не смогу её вернуть? — спрашивает Илья. — Тогда будешь знать, что попробовал, — отвечает Роман. Татьяна берёт его за руку и сжимает. — Илья, — говорит она наконец. — Мы тебя растили не для того, чтобы ты боялся ошибок. Их нужно уметь исправлять. Илья кивает. — Спасибо. — Не за что, — говорит Татьяна. — Возвращайся. И не один. В аэропорту Даллеса толпы людей, и Илья идёт к стойке регистрации, сжимая в руке паспорт и стараясь не смотреть по сторонам, потому что каждый встречный взгляд, каждая случайная улыбка незнакомца или чужая суета могут сбить его с этого хрупкого, едва удерживаемого настроя, который он собирал по кусочкам всю дорогу сюда. Он сдаёт багаж, проходит контроль и в зале вылета садится на скамейку, уставившись на взлётную полосу, где самолёты взлетают и садятся с монотонной, почти гипнотической регулярностью, которая немного успокаивает, отвлекая от того, что ждёт его впереди. — Извините… Голос звучит робко и по-детски неуверенно, и Илья поднимает голову, чтобы увидеть перед собой девочку лет тринадцати со светлыми волосами, большими глазами и телефоном, который она сжимает обеими руками, будто боится выронить. Рядом с ней жмётся мальчик, который держится за её куртку и смотрит на Илью с недоверием. — Вы… вы Илья Малинин? — девочка краснеет. — Да. — Я… я фигуристка, — она сжимает телефон так, что костяшки белеют. — Вы мой кумир. Можно сфотографироваться? Илья улыбается впервые за много дней, и эта улыбка получается живой и тёплой, совсем не похожей на те, которыми он привык светить перед камерами. — Конечно. Девочка подходит ближе и наводит камеру, но в этот момент мальчик начинает хныкать: сначала тихо и неуверенно, будто проверяет, отреагируют ли на него, а потом громче, пока не переходит в отчаянный, захлёбывающийся плач, от которого у Ильи внутри что-то неприятно сжимается. — Тише, Энтони, тише, — шипит девочка, но мальчик не успокаивается. Он тянет её за куртку, плачет и зовёт маму. — Дай его сюда, — мягко говорит Илья. Он берёт мальчика на руки, и тот сначала вырывается, дрыгая ногами и пытаясь выскользнуть, но Илья держит его крепко, не причиняя боли, но так, чтобы ребёнок понял: его не уронят. — Всё хорошо, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Не бойся. Сейчас найдём твою маму. Мальчик постепенно затихает, только всхлипывает иногда, уткнувшись носом в Ильино плечо, и это напоминает Илье о том, как когда-то давно он точно так же держал Лизу, когда она была маленькой и плакала по ночам. — Как у вас получилось? — в голосе девочки звучит искреннее удивление. — У меня младшая сестра есть, — Илья пожимает плечами. — Она в таком возрасте еще капризнее была.   — А мама говорит, что я не умею… — Научишься, — Илья улыбается. — Пойдём, искать вашу маму. Они идут по залу: девочка бежит вперёд, то и дело оглядываясь, а Илья шагает следом, держа мальчика на руках. Ребёнок уже не плачет, только иногда всхлипывает и утыкается лицом в его плечо, и Илья вдруг вспоминает, как когда-то точно так же на руках у отца засыпала маленькая Лиза, и как он сам завидовал её спокойствию. — Вон она! — кричит девочка. Женщина, на вид лет тридцати, с растрёпанными волосами и перекошенной от страха сумкой на плече, подбегает к ним и практически выдёргивает мальчика из рук Ильи, сразу крепко прижимая к себе. — Элис! Энтони! Я обыскалась вас! — она смотрит на Илью, и в её глазах — благодарность и облегчение. — Спасибо вам огромное. Он у вас не плакал? — Успокоился почти сразу, — Илья пожимает плечами. — Хороший мальчик. Просто маму потерял. — Спасибо, — повторяет женщина, прижимая к себе ребёнка и, кажется, не замечая, что говорит одно и то же в третий раз. — Спасибо вам большое. Илья кивает, не зная, что ещё добавить, и, поймав взгляд девочки, которая смотрит на него с немым обожанием, коротко машет ей рукой и отходит к стойке вылета, чувствуя, как на душе становится чуть теплее. Она уходит, унося сына и что-то быстро говоря дочери, а девочка на прощание успевает щёлкнуть телефоном и убегает следом, не оглядываясь. Илья смотрит им вслед и думает о том, что когда-нибудь, может быть, он тоже будет стоять в аэропорту с ребёнком на руках, пока Лера будет искать их в толпе. В самолёте он сидит у окна и смотрит на облака, которые медленно проплывают где-то далеко внизу, белые и плотные, как вата. За иллюминатором простирается океан, холодный и бесконечный, и Илья летит через него, чтобы увидеть её — ту, ради которой он бросил всё и потратил почти сутки, чтобы оказаться в чужом городе, где его пока никто не ждёт. Илья закрывает глаза и с ужасом понимает, что толком не продумал, куда ехать дальше. У него есть только адрес, который Василиса прислала без лишних вопросов, когда он попросил, и смутная надежда, что этого окажется достаточно, потому что никакого плана, никакого запасного варианта и даже внятных слов, которые он скажет, когда увидит Леру, у него нет. В самолёте он почти не спит, только дремлет урывками, проваливаясь в тягучую полудрёму и просыпаясь от каждого толчка, каждого изменения давления в салоне. В голове бесконечно прокручиваются слова, которые он скажет Лере, когда увидит её, но он тут же их забывает, потому что знает: когда этот момент настанет, все заготовленные речи рассыплются, как карточный домик, и он скажет совсем не то, что планировал, а что-то другое, может быть, даже то, что никогда не осмеливался произнести вслух. Москва встречает его холодным ветром, который пробирается под куртку и заставляет пожалеть, что он не взял шапку, и низким, тяжёлым небом, будто накрывшим город серым одеялом. В аэропорту он садится в такси, называет адрес и почти не слушает водителя, который что-то рассказывает о пробках и погоде, кивая через слово и глядя в окно. Город за стеклом мелькает серыми домами с облупившимися фасадами, широкими проспектами, где машины застыли в бесконечных пробках, людьми, которые спешат по своим делам, не замечая ни друг друга, ни чужого парня в такси, который чувствует себя здесь лишним. Москва чужая, холодная и огромная, и Илья не понимает, как Лера могла выбрать этот город, если у неё была возможность жить в Вирджинии. Он стоит под дверью уже несколько минут, сжимая в руке телефон и не в силах заставить себя нажать на звонок. Сердце колотится где-то в горле, ладони потеют, и он поднимает руку, замирает на секунду, а потом опускает, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. В голове бешено проносятся мысли: «А что, если она выгонит? А что, если скажет, что всё кончено?» Илья слышит шаги за дверью — кто-то быстро прошёл по лестничной клетке, громко цокая каблуками, а потом хлопнул дверью этажом ниже. Из соседней квартиры доносятся голоса и детский смех — кто-то смотрит мультики или играет, не важно. Обычная жизнь, которая идёт своим чередом, пока он стоит здесь, в подъезде, где пахнет кошками и старой пылью, и не может сделать самый простой шаг — нажать на кнопку звонка. Он закрывает глаза и звонит. Дверь открывает Василиса, и Илья видит, что на ней мягкий домашний свитер, волосы небрежно собраны в пучок, а под глазами залегли тёмные круги, которые сразу заметны, даже несмотря на плохое освещение в подъезде. — Ты приехал, — наконец произносит она. — Я приехал, — Илья чувствует, как его голос звучит глухо, будто он сам не верит в то, что говорит. — Леры нет, — Василиса отступает в сторону, пропуская его. — Она в магазин ушла. — Я понял, — Илья переступает порог и замирает посреди прихожей, не зная, куда себя деть. — Если честно, мне неловко. Я тут без приглашения.. — Всё нормально, — Василиса закрывает дверь. — Ты же не чужой. Заходи. Он проходит в маленькую, но уютную комнату. На стенах висят фотографии в рамках, на полках теснятся книги, и каждая вещь здесь кажется живой, не просто заполняющей пространство, а имеющей свою историю. — Садись, — Василиса кивает на диван. — Чай будешь? — Да, спасибо, — Илья садится и сразу замечает на спинке дивана Лерин свитер. На стуле стоит её сумка, на вешалке в прихожей висит куртка. Она здесь. Она живёт здесь. Без него. Василиса возвращается с двумя кружками и протягивает одну Илье. — Держи. — Спасибо. Она садится в кресло напротив, отпивает глоток и смотрит на него поверх кружки. — Ты выглядишь… — она замолкает, подбирая слово. — Знаю, — Илья криво усмехается. — Херово. — Я хотела сказать «усталым», — Василиса не улыбается в ответ. — Я не спал. — Лера тоже, — она ставит кружку на стол. Илья сжимает кружку так, что горячая керамика обжигает пальцы, но он не отпускает. — Как она? — Плохо, — Василиса смотрит на него в упор. — Ты написал ей такое, что она не выходила из дома несколько дней. Я не знаю, что ты хотел этим сказать, но она поняла, что ты считаешь её… не знаю… способной на предательство. — Не знаю, что на меня нашло. Это не оправдание, но я правда не знаю. — Илья опускает голову. — Но ты приехал, — Василиса не спорит. — Это уже что-то. — Она меня ненавидит? Василиса некоторое время молчит, будто решает, говорить ли правду. — Нет, — отвечает она наконец. — Если бы Лера тебя ненавидела, она бы не плакала по ночам. Она бы вычеркнула тебя и жила дальше. — А она…? — Страдает, — просто говорит Василиса. — Потому что любит тебя, и от этого ей ещё больнее. Илья чувствует, как внутри всё переворачивается. — Я не знаю, что ей сказать, когда она придёт. — Скажи правду, — Василиса пожимает плечами. — Что ты боялся. Что ревновал. Что не хотел её отпускать. И не забудь упомянуть, что ты идиот. — Это я уже понял. — Отлично, — Василиса почти улыбается. — Тогда ещё скажи, что любишь её. И что будешь ждать сколько понадобится. — А если она не захочет ждать? — Илья, ты прилетел через океан, — Василиса смотрит на него без жалости, скорее с усталой иронией. — Неужели думаешь, что всё закончится через пять минут разговора? — Не знаю, — он проводит рукой по лицу. — Я вообще ничего не знаю. Василиса откидывается на спинку кресла. — Слушай, — говорит она, и её голос становится серьёзнее. — Я не хотела тебе говорить, но… она изменилась. — В каком смысле? Василиса молчит, сжимая кружку и глядя куда-то в стену. — В прямом, — наконец отвечает она. — Она уехала от тебя разбитой. А тут ещё эта история с фото, твои сообщения… она не спала, не ела, просто сидела и смотрела в одну точку. — Я не знал, — Илья сжимает кулаки. — Знал бы — что изменилось бы? — Я бы приехал раньше. — Правда? — Василиса смотрит на него без привычной насмешки. — Ты бы бросил всё и приехал? — Да. — Тогда почему не сделал этого сразу? Илья открывает рот, чтобы что-то сказать, но вдруг понимает, что у него нет ответа — ни хорошего, ни плохого, ни даже такого, который можно было бы назвать оправданием. Есть только пустота, которая разлилась где-то в груди, и острое, почти физическое чувство собственной глупости, стоившее ему нескольких дней, которые он мог бы провести с ней, если бы не упрямство, не ревность и не это дурацкое неумение признавать ошибки вовремя. Василиса вздыхает. — Ладно, — она встаёт. — Она скоро придёт. Я пойду на кухню, не буду мешать осваиваться. Она уже выходит из комнаты, но на пороге останавливается. — Илья. — Да? — Когда она придёт, не дави. Не лезь с объятиями, не начинай сразу говорить о своих чувствах. — А что мне делать? — Ничего, — Василиса качает головой. — Просто… будь с ней аккуратен. Илья остаётся один и смотрит на дверь, за которой, как он знает, через несколько минут появится она. Время начинает тянуться медленно, мучительно медленно, будто кто-то нарочно растягивает каждую секунду, чтобы он успел как следует испугаться. Он считает про себя, прислушивается к шагам за дверью, к голосам на лестничной клетке, к своему собственному дыханию, и не представляет, что скажет, когда она войдёт.