JUS GLADII

— Дуэнья призвана следить за благонравием своей воспитанницы. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы в Золотых землях встретилась девица благонравнее, чем эрэа Окделл. Я прошу вас обратить свое внимание к вещам более прозаичным. — Рокэ Алва отставил эмалевый кубок, который занимал его прежде, и обратил взгляд на собеседницу. — В сознании герцогини телесное и духовное пребывают в конфликте. Между тем, презрение к мирскому в столь нежном возрасте нередко вводит в крайности, губительные для разума. Попробуйте донести до неё эту мысль. — Я постараюсь, соберано, — заверила дама с располагающей улыбкой. — Прекрасно. — Рокэ ответил ей тем же. — Рэй Суавес покажет вам дом. Располагайтесь с удобством. Уже немолодая сударыня почтительно кивнула, поднялась и величаво прошествовала к выходу из кабинета. У самых дверей Алва заговорил вновь: — Ни мне, ни вам не ведомы тонкости надорского воспитания. Посему будьте сдержанны. — Уголок красивых губ едва заметно дрогнул, скрадывая усмешку. — Девочку, по-видимому, легко задеть. — Разумеется. — Желаю вам успеха, дора Мариса, — проникновенно сказал герцог на прощание и потянулся к недавно опустевшему кубку. Благородная Мария-Исабель Дельгадо была вдовой лихого зеленоглазого рэя и состояла в свойстве с маркизом Дьегарроном. С домом Алва её связывало детство, проведенное в воспитанницах герцогини Долорес, и теперь — неординарное предложение соберано. Не будучи женщиной алчной, Мария в глубине души желала, как всякая кэналлийка, жизни свободной и роскошной. Первый маршал предоставлял ей оную своим покровительством и так обретал союзницу в вопросе непростом и деликатном. Договор, устроенный в письмах, был скеплен её приездом в столицу, и дело сталось за малым: найти общий язык с высокородной подопечной. Юная герцогиня — тонкокостная, русоволосая, светлоглазая — оказалась тиха и учтива. Она носила серый эсператистский траур, мало ела и много молилась. Мария искала в её замкнутости сокрытые страх или злобу, жажду мести за убитого отца — но находила лишь острую неразделенную горечь. Пребывая с ней неотрывно, дуэнья вскоре обнаружила, что девица лишена даже хваленого северного высокомерия. Эрэа Агнес просто чахла вдали от прежнего своего дома, как иной цветок из дальнего края отвергает тепличную почву. Здешняя жизнь была девочке непереносимо чужда. — Доброе утро, дора Мариса. Все в особняке обращались к ней на кэналлийский манер, и Агнес приняла это как должное. Она приветствовала дуэнью безупречным реверансом и заняла место за столом. Завтракали рано — эрэа за редким исключением поднималась с рассветом — и с недавних пор переместились в малую столовую. Мария находила здешнюю обстановку, устроенную в теплых тонах, более располагающей. — Вам не нравится баранина? — спросила она, когда их уединенная трапеза близилась к завершению. — Уверена, с ней всё замечательно, — отрешенно отозвалась девочка, откладывая приборы. — Вы вовсе не едите мяса, — с мягкой укоризной заметила Мария. Эрэа была худа до нездоровья, и скорбный надорский наряд, закрытый до самого горла, лишь подчеркивал это. — Нынче пост. — Воспитанница мимолетно улыбнулась, не поднимая глаз, промокнула губы салфеткой и поднялась. — Прошу меня простить. — Вы торопитесь? — У меня есть вопрос к мэтру Геттару. И я надеялась повторить кое-что до урока. — Конечно. Агнес прилежно училась — как исполняла всё, чего требовало её положение. Марию пугала эта безукоризненная покорность. Их редкие беседы, если не касались распорядка и привычек подопечной, вращались вокруг рукоделия. Женщина вовсе не знала её чувств. Её собственная жизнь была иной. Мария была совсем мала, когда родители умерли и многоликий пестрый Алвасете, необъятно огромный для детского взгляда, стал ей домом. Под южным солнцем всякий дом не чужой и всякий кэналлиец что родич — так затем говорил её Хосе, отчаянный красавец с горячей кровью, навсегда оставшийся молодым. Исабель потеряла своего cariño, когда иные ходили ещё в девицах, и не сменила вдовий браслет на венчальный. Однако срок скорби минул, она перебралась в Дьегаррон и стала заботиться о младших детях деверя — там она обрела новый смысл и источник радости. Теперь, слушая мерный стук удаляющихся шагов, дора Мариса подумала, что Агнес Окделл, должно быть, суждено перенести свою скорбь в стойком одиночестве. Иного пути к освобождению гордая дочь Скал себе не позволит — и каждому здесь, даже всесильному Ворону, остается с тем только смириться.

***

Рокэ толкнул резную створку, та поддалась беззвучно — Хуан следил за подобными мелочами с бергерской тщательностью. Немедленно повеяло сухим холодом, кожей и деревом; библиотека традиционно не отапливалась. Полкруга тому явились, конечно, знатоки и умельцы: так при Георге Втором погибла половина кабитэлского собрания в королевском архиве, оснащенном по свежайшей моде десятком каминов. Алва допускал, впрочем, что причины сего несчастья имели к каминам опосредованное отношение. Маленькая герцогиня устроилась у самого окна, в стылом сафьяновом кресле. На её коленях покоился дряхлый свиток времен распада Империи — список с давно истлевшего гальтарского подлинника. В задумчивости она гладила бережно выделанный орнамент на своей шали и безотчетно покусывала губы, набравшие от того цвет. Рокэ отдавал себе отчет, что поступает не вполне достойно, вторгаясь в чужую интимность, но живое свидетельство тому, что эрэа не всегда подобна натянутой до предела струне, было по-своему приятно наблюдать. — Вас занимают гальтарские древности? — небрежно поинтересовался он. Девочка встрепенулась мгновенно, как потревоженная птица. — Сидите, эрэа, я не ваш король и не тюремщик. — Алва выступил из своего укрытия с эхом неясного сожаления в груди. — Так что же? — Здесь обширное собрание. — Агнес тихо перевела дыхание. — Ваши предки трепетно относились к своей истории. — Увы, напрасно по крупицам собирать то, что было некогда утрачено. — Ничто не может быть ни полностью понято, ни до конца утрачено, — возразила эрэа без тени полагающегося пафоса. — Схоластика, — отрезал он. — Вы так думаете? Мне кажется это верным в отношении наследия. — Зависит от характера наследия. — Герцог меланхолично скользнул пальцами по корешкам; камни в серебре, до того казавшиеся черными, блеснули пронзительной синевой. — Если бы вам от великого предка досталась пара древних проклятий… — Вы верите в проклятия? — Агнес чуть вскинулась, в голосе проявилась краска. — Охотнее, чем в благословения, — заверил он со всей серьезностью, какую позволял неожиданный предмет их беседы. Прелюдийная болтовня должна была на том кончиться, но девочка вдруг заглянула в глаза — бесцеремонно, так мог бы он сам, — и Рокэ ощутил, как его ожгло цепким прикосновением чужой воли. — Знакомому легче верить, — распевно произнесла она. — Закат принять и понять куда проще, чем вообразить себе Рассветные Сады. Я читала об этом у кого-то из святых отцов. Впрочем, это не есть аргумент pro или contra в богословском смысле. — Полагаете, мы живем в Закате? — осведомился он, чтобы только не молчать ошеломленно. — Не я заговорила о проклятиях, сударь. — Агнес коротко улыбнулась. — Или вы верите, что ваша кровь особенная? — Будь ваша кровь такой же, как у всех, эрэа, ваш род не звался бы Повелителями Скал, — парировал герцог не без удовольствия. — Возможно, мои предки, как и ваши, были более удачливы в истреблении себе подобных, потому им досталась власть, — шепнула девочка в сторону. — Удивительно здравые взгляды для юной особы. Агнес отвернулась к окну, и он позволил себе недолго созерцать ясный профиль на фоне тяжелого выбеленного неба. Он обнаружил даже маленькую родинку, притаившуюся в складке нежного воспаленного века — у вышивальщиц, говорят, есть привычка тереть глаза. — Прогуляйтесь со мной, эрэа. Вы в настроении говорить, и у меня найдется для вас исключительный собеседник. В приступе милосердия он не стал мучить её этикетом — не подал руки. Она поднялась, ничем не выдавая волнения, — тяжелая шаль скользнула с плеч. — Возьмите с собой, — посоветовал Алва. — Чтобы попасть в оранжереи, нужно пройти через сад. Будет скверно, если вы простудитесь. Ей стоило бы узнать о герцогском госте и может разумно попытаться избежать встречи, но эрэа смиренно следовала по коридорам, невыносимо душным после выстуженной библиотеки. — Вы не получали моих писем, герцог? — спросила она в полутемном переходе малой лестницы. — Новостей из Надора нет. — Прибавить к сему факту было решительно нечего, но девочка вся обратилась в слух, ожидая хоть нескольких слов. Рокэ остановился оправить манжету, изобретая утешение, которое не было бы ложью. — Могу заверить, что ваши родичи в здравии — в противном случае меня бы известили. — Дайте слово, что я получу письма от родных. — Что вам мое слово? — отмахнулся кэналлиец. — Не станете же вы всерьез верить мерзавцу? — Я верю людям, пока они не подают повода к обратному. Рокэ шумно, зло рассмеялся, откинув голову. — В высшей степени наивно, эрэа, — хлестко произнес он. — Вам простительно в силу возраста, но я, право, начинаю думать, что это фамильная черта. Неосмотрительная вера стоила вашему отцу жизни. Ибо позволить сладкоголосым подлецам управлять собой — не благородство, а дурость. Учитесь видеть реальность как она есть. Не повторяйте чужих ошибок, чтобы не платить затем по чужим счетам. Жизнь спросит с каждого, эрэа, и поверьте, расплачиваться за содеянное по собственной воле много приятнее, пусть вас всегда и убеждали в обратном. — Я прислушаюсь, герцог, — очень тихо ответила Агнес, когда справилась с дыханием.

***

Статная фигура кардинала картинно возвышалась над клумбой селекционных анемон. Герцогиню Долорес с юности восхищали эти растения – ярким ли видом или символичным наименованием – и она всюду окружала себя ими. Рокэ не выносил тревожных алых цветков, сколько себя помнил. Он собирался избавиться от них вовсе, но старик Серхио горячо убеждал сохранить выведенный сорт для будущих поколений. Молодой герцог уступил. Вопреки всеобщему мнению, он не полагал свои вкусы единственно безупречными и допускал, что кто-нибудь в королевстве способен разделить любовь покойной его матушки к этому бездыханному ядовитому безобразию. — Ваше Высокопреосвященство. — Агнес взглянула на длинные узловатые пальцы с пасторским кольцом — и сделала реверанс. Жест непокорности, выразительный и напрасный. — Ваша Светлость. — Дорак тонко улыбнулся, но ему никогда не удавалось казаться приятным: слишком много напряжения скрывалось в заостренных чертах. — С позволения господина герцога, я бы хотел побеседовать с вами наедине. — Мне нечего скрывать от герцога Алва. Я бы предпочла, чтобы он остался. Сильвестр бросил в сторону маршала убедительный взгляд — Алва в ответ одарил его кошачьей усмешкой. Он откровенно забавлялся сценой и не был намерен подыгрывать кардиналу. — Как пожелаете, дитя мое. Скажите, вы довольны своим пребыванием в Олларии? — У меня нет причин роптать, — голос герцогини прозвучал резче обычного. Рокэ подумал было, что истовой эсператистке изменило самообладание перед лицом олларианской ереси. — Вам должно быть одиноко здесь, — заметил кардинал с интонацией покровительственного участия. Девочка опустила глаза, но линия подбородка проявилась жестче. Не будь они представлены, Рокэ узнал бы дочь Мирабеллы сейчас. Когда она заговорила, тон её был совершенно непроницаемым. — Следует ценить всё, что посылает нам Создатель, ни в чем не отвергая воли Его. — Несомненно, эрэа. — Сильвестр сдержанно кивнул. — Как слуга Создателя, я хотел бы знать, чем могу облегчить вашу участь. — Я не нуждаюсь в утешении. Его Светлость, госпожа Дельгадо и почтенные менторы проявляют ко мне должное участие. — Отрадно знать, что вы столь высоко цените гостеприимство герцога. – На это Алва не замедлил исполнить замысловатый жест, выражающий нечто среднее между досадой и благодарностью. Кардинал между тем продолжал: — Девица вашего происхождения могла бы надеяться стать фрейлиной Её Величества. — Придворная жизнь никогда не была моим желанием, — медленно выговорила Агнес, пытаясь разгадать, к чему ведет этот маневр. — Неужели вы намерены пребывать в уединении? Разве это не претит юной натуре? — светски удивился Сильвестр. — Уединение подобает моему нынешнему положению и отвечает душевным склонностями. — Вы не носите траура, — заметил он. — Разве? — Я ошибся? Вы облачены не в черное, дитя мое. Провокация была стара как мир. Серый эсператизм оставался вне закона, и Дорак собирался вывести девочку на неловкое оправдание или неосторожное откровение. — Так повелела моя матушка. — Ваша матушка более не имеет над вами власти, — сообщил кардинал назидательно. — Пусть так, — легко согласилась эрэа, слишком поспешно, чтобы успеть обдумать следующие слова. — Создатель властвует над всеми. Он велит нам почитать своих родителей. Если же цвет платья важнее моих намерений и мыслей, то мне нечего сказать. Алва усмехнулся. У маленькой герцогини тоже были зубки, которые она разумно предпочитала прятать от окружающих. Однако старик прекрасно справился с тем, чтобы как следует их разглядеть. Дораку нужно было знать, что за отраву успели вложить добрые родичи в эту овечку, прежде чем отослать её на заклание. Задумавшись обо всей той грязи, что творилась нынче в Талиге, Рокэ упустил несколько фраз, и, когда стал слушать вновь, речь отчего-то зашла о молитвах. — …об искуплении грехов. О милосердии и прощении. О моей семье. И обо всех чадах Создателя. — И о своих врагах? — вкрадчиво поинтересовался Сильвестр, наблюдая девочку, словно бабочку, дрожащую на игле. — У меня нет врагов. Если я причиняла ближним зло, всегда получала от них прощение. Агнес Окделл верила своим словам — это видел маршал, видел и кардинал. — Воистину, ваши помыслы чисты, — удовлетворенно заключил последний. Алва раздраженно крутанул на мизинце перстень с карасом, который обычно не трогал. Когда, оставив Сильвестра среди буйства оранжереи, они следовали мерзлыми дорожками к особняку, Рокэ посчитал нужным внести ясность. — Вы останетесь здесь, эрэа. Никто не отошлет вас во дворец. Девочка вдумчиво куталась в свою шаль и откликнулась не сразу. — Я знаю. — На куртуазные изыски её не хватило; слишком скоро поняла, что попалась на чужие уловки. Справедливости ради, в противостоянии с Дораком шансов не было и у более маститых противников, хоть едва ли сие известие могло её теперь ободрить. Проводив девицу до внутренних дверей, Рокэ взглянул на неё вновь: от уличного холода на бледных щеках проступил румянец, губы чуть заметно дрожали, и вся она стала изнуреннее и несчастнее, несмотря на прежнюю осанку. — Как только от вашей семьи придет весть, я передам её вам, — буднично произнес он и, откланявшись, оставил эрэа наедине с воспоминаниями о минувших часах. — Благодарю, — запоздало шепнула Агнес, когда герцог уже не мог её расслышать.