Promised to you

После возвращения Всадников с острова Изгоев в Большом Зале повисло напряжение. Никто не говорил Иккингу ни слова в упрёк, никто не тыкал пальцем и не называл предателем, но он чувствовал этот холод кожей каждый раз, когда заходил в помещение, где ещё недавно его встречали хлопками по спине и шумными приветствиями. Сморкала, с перебинтованным плечом и неестественно прямой спиной, проходя мимо, бросил что-то про то, как удобно сидеть над книжками, пока другие подставляют спины под когти, и хотя Забияка тут же пихнула его локтем в бок, Иккинг услышал. Рыбьеног, всегда готовый сгладить углы, теперь просто молчал и отводил глаза. Астрид не заговаривала с ним более, и её молчание было громче любого крика. Он больше не был частью стаи. Вечером его вызвал к себе Стоик Обширный. Он стоял у центрального очага, когда Иккинг вошёл, и вид у него был не грозный, а усталый, почти стариковский, и от этого Иккингу стало не по себе ещё до того, как отец открыл рот. Стоик заговорил об Иккинге, о том, что люди шепчутся за его спиной, что Всадники летают без своего лидера, что сын всё время пропадает на корабле у чужеземца, а Астрид ходит мрачнее тучи, и спросил в лоб, глядя прямо в глаза, что происходит между ним и этим Гримборном. Иккинг взорвался. Он сам не ожидал от себя такого, но слова хлынули потоком, горькие, копившиеся годами, слова о том, что отец никогда его не понимал, что всегда считал слабаком, что Вигго единственный, кто увидел в нём не бракованного викинга, а человека с умом и талантом, в то время как собственный отец когда-то сказал, что он не его сын. Стоик слушал молча, и его лицо менялось медленно, как каменная порода под напором воды, и когда он наконец заговорил, его голос звучал глухо и надтреснуто. Он сказал, что всегда видел в Иккинге сына, а не слабака, что любил его любого, даже когда тот не мог удержать топор, выкованный Плевакой по заказу на день рождения сына, но что этот торговец, видит в нём лишь выгоду, и что Иккинг ещё поймёт, кто из них был прав, но тогда будет поздно. Иккинг выскочил из Большого Зала, не помня себя. Ноги сами принесли его домой, и там, в пустой комнате, где Беззубик тревожно водил ушами и не решался подойти, он принял решение. Быстрое, отчаянное, как прыжок в ледяную воду. Он соорудил под одеялом подобие спящего тела, свёрнутая туника, запасная подушка и одеяло, подоткнутое так, чтобы со стороны казалось, будто он лежит, свернувшись на боку и, стараясь не шуметь, парень вышел через заднюю дверь. Если отец, мучимый совестью, всё же зайдёт проверить сына перед сном, он увидит спящую фигуру и уйдёт. А Иккинг в это время будет уже далеко. Корабль встретил его тишиной и привычным запахом сандала, смешанным с ночной сыростью. Вигго, казалось, не удивился его приходу, хотя час был поздний, а Иккинг был без предупреждения и без приглашения. Он сидел в каюте и был занят за столом, но, едва взглянув на гостя, отложил дела и поднялся, в его глазах промелькнуло нечто, чего Иккинг не видел раньше — тень беспокойства. Он усадил парня на скамью, налил чая, набросил ему на плечи тёплый плед, пахнущий чем-то приятным, и только потом заговорил. Он сказал, что ему жаль, что так вышло, что он не хотел становиться причиной размолвок с семьёй, и что, возможно, будет лучше, если он уйдёт, как только ветер переменится, и больше не вернётся на Олух, чтобы не сеять раздор между отцом и сыном. Он говорил это ровным, спокойным голосом, без тени манипуляции, и именно поэтому это сработало. — Нет, — выдохнул Иккинг почти с отчаянием. — Не уходи, пожалуйста... Ты единственный, кто меня понимает. Если ты уйдёшь, я... — он осёкся, не в силах закончить фразу. Вигго помолчал, глядя на него изучающим взглядом, от которого каждый раз перехватывало дыхание, а потом медленно, почти невесомо положил свою ладонь поверх ладони Иккинга. Его пальцы были тёплыми и на этот раз прикосновение длилось не секунду и не две, а целую вечность, за которую Иккинг успел почувствовать каждую фалангу, каждую костяшку, каждую линию на чужой коже. — Я не уйду, пока ты сам меня не прогонишь, — сказал Вигго, и это прозвучало как обещание. Иккинг поднял на него глаза. В горле стоял ком, но он всё же произнёс то, ради чего пришёл, то, что вертелось в голове весь вечер после ссоры с отцом, то, что пугало его самого своей непоправимостью: — Можно я останусь здесь? Только сегодня. Вигго ничего не ответил. Он поднялся, подошёл к узкой корабельной койке, откинул одеяло и жестом пригласил Иккинга лечь. В каюте было тепло, свечи догорали, и в их неровном свете тени на стенах казались живыми. Иккинг снял сапоги и протез, забрался под одеяло и замер, глядя в низкий деревянный потолок и чувствуя, как чужое тело опускается рядом, как кровать прогибается под его тяжестью, и его дыхание становится размереннее и спокойнее. Вигго не обнимал его. Он просто лежал рядом, достаточно близко, чтобы Иккинг чувствовал тепло его тела, и этого было более чем достаточно. Никто не говорил ни слова, да слова были и не нужны. Иккинг закрыл глаза и впервые за много дней провалился в сон без сновидений, без тревоги, без бесконечного прокручивания в голове одних и тех же фраз. На утро он проснулся от того, что солнечный свет пробивался сквозь маленькое окошко каюты. Вигго уже не спал, он сидел за столом с кружкой чая и что-то писал, но, услышав, шебуршание Иккинга позади него, отложил перо и слегка улыбнулся. — Доброе утро, мой дорогой Иккинг. Как ты себя чувствуешь? Иккинг сел на койке, сонно моргая, и вдруг осознал, что впервые за долгое время он чувствует себя в безопасности. Это было странное, почти забытое чувство, и от него хотелось плакать. Олух он увидел только к полудню. Он шёл по деревне под взглядами, которые уже ничего не скрывали, кто-то смотрел с любопытством, кто-то с осуждением, а кто-то просто отворачивался. Стоик стоял у дверей их дома, и по его лицу Иккинг понял, что подушка не помогла. Отец знал. — Где ты был? — спросил Стоик, и его голос прозвучал глухо, как камень, упавший на мёрзлую землю. — Я ночевал на корабле, — ответил немного помявшись Иккинг, не отводя взгляда. — С ним?! — злобно воскликнул Стоик. — Да. — ответил ему сын, перебираясь с ноги на ногу, будто он совершил проступок, недостойный прощения самого Тора. Повисла долгая пауза. Стоик смотрел на сына, и в его глазах было что-то, чего Иккинг никогда раньше не видел. Он ничего не сказал, только развернулся и ушёл в дом, и дверь за ним закрылась почти беззвучно. Иккинг остался стоять на пороге, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. Он выбрал. И теперь другого выбора больше не было.