На осколках луны

Глава 1. Искра в темноте Хогвартс, 1996 год Астрономическая башня, поздний вечер За окнами замка сгущались сумерки, окрашивая далекий Запретный лес в чернильно-синий цвет. Сырой октябрьский ветер пробирался сквозь щели в старых каменных стенах, и на лестничной площадке, что вела к Астрономической башне, пахло мокрым камнем и увядшей листвой. Гермиона Грейнджер сидела на верхней ступени, обхватив колени руками, и чувствовала, как мир вокруг неё рушится. Ещё час назад она шла по коридору с тяжелым пергаментом в руке, полная решимости отчитать Рона за очередное пропущенное занятие по ЗОТИ или, на худой конец, просто увидеть его. Увидеть его веселые голубые глаза, услышать его неуклюжие шутки — те самые, что раньше её раздражали, а теперь казались единственной музыкой, достойной внимания. Но судьба, как всегда, оказалась жестока. Она свернула за угол и застыла. Там, под тусклым светом факелов, Рон Уизли целовал Лаванду Браун. Целовал так, словно от этого зависела его жизнь. Руки Лаванды были запутаны в его рыжих волосах, а её идиотский, восторженный смех всё ещё звенел в ушах Гермионы, когда та, не помня себя, бросилась прочь. Ноги принесли её сюда. Наверх. Подальше от всего этого. Подальше от запаха духов Лаванды, от этой отвратительной сцены, которая теперь навечно врезалась в память. Гермиона не помнила, как начала плакать. Слезы просто пришли — горячие, соленые, несправедливые. Она ненавидела себя за них. Она была Грейнджер, лучшей на курсе, девушкой, которая никогда не позволяла эмоциям брать верх. Но сейчас ей было все равно. Она уткнулась лицом в колени, плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий, и в темноте лестничной площадки она казалась маленькой, совсем маленькой девочкой, которую мир только что предал самым жестоким образом. Она не заметила его с первого раза. Силуэт в углу. Неподвижный, молчаливый. Там, где тень от старой каменной колонны сгущалась до черноты, кто-то стоял, прислонившись спиной к холодной стене. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь высокое стрельчатое окно, едва угадывались очертания длинного черного пальто, бледного лица и тонкий, едва заметный колечко дыма, поднимающееся к потолку. Драко Малфой курил. И, судя по всему, делал это уже давно. Гермиона замерла в ту секунду, когда услышала его голос — низкий, усталый, чуть хрипловатый от дыма, но в этой тишине прозвучавший как раскат грома. — Жизнь — дерьмо, верно, Грейнджер? Она резко вскинула голову, и сердце её пропустило удар. Малфой. Из всех мест и всех людей — именно он должен был стать свидетелем её позора. Паника захлестнула её с головой. Она принялась торопливо, почти агрессивно стирать мокрые дорожки со щёк, но слезы не слушались, продолжая течь предательскими ручьями. — Не смотри на меня, — выдавила она голосом, полным слез и ярости. Он не отвел взгляд. Наоборот — в полумраке она увидела, как уголки его губ медленно изогнулись в привычной, холодной усмешке. — И что же так расстроило нашу золотую девочку? — протянул он, выпуская очередное кольцо дыма. — Получила «Выше ожидаемого» вместо «Превосходно»? Деканция? Или… — он сделал театральную паузу, и Гермиона поняла, что сейчас последует удар в самое больное место. — Или твой рыжий полудурок снова тебя обидел? Гермиона всхлипнула. Это вырвалось помимо воли — короткий, судорожный звук, который в тишине лестницы прозвучал оглушительно. — Попал, — тихо и горько произнесла она. На секунду повисла тишина. Даже ветер, казалось, замер, подслушивая этот странный, невозможный разговор между заклятыми врагами. Драко не смеялся. Он не отпустил ни одной язвительной шутки, не напомнил о грязнокровках. Он просто молчал и смотрел на неё. В его глазах, которые она прежде знала только злыми и высокомерными, сейчас мелькнуло что-то странное — нечто, похожее на усталое понимание. Гермиона отвернулась, снова уткнувшись лицом в колени. Ей было все равно, что он увидит. Ей было все равно, что он подумает. Где-то внизу, в Большом зале, Рон, вероятно, уже кормил Лаванду виноградом, а она, Гермиона Грейнджер, сидела в слезах на холодных камнях в компании Драко Малфоя. Абсурд. Чистый абсурд. — Знаешь, — голос Драко прозвучал мягче, чем она ожидала. Он говорил медленно, словно размышляя вслух. — Я всегда удивлялся, честно. Поттер… ладно. Я бы мог ещё понять. Избранный, мальчик-герой и, вся эта чушь. Но Уизли? — он усмехнулся, но усмешка вышла незлой. — Серьёзно, Грейнджер? Из всех людей на свете — он? Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то закипает. Обида, стыд, боль — всё смешалось в один тугой комок, рвущийся наружу. Она выпрямилась, и в тусклом свете луны Драко увидел её лицо — раскрасневшееся, мокрое от слез, но с горящими глазами. — Да что бы ты, Малфой, вообще понимал в таких вещах? — бросила она дрожащим голосом. — Ты, чье сердце, наверное, давно превратилось в кусок льда? Ты, которому плевать на всех, кроме себя? Какое тебе дело вообще до этого? Она встала. Колени затекли, подрагивали, но она заставила себя выпрямиться и шагнула к выходу с лестничной площадки — туда, откуда можно было спуститься вниз, в обжитые коридоры, подальше от этого разговора, от его пронзительного взгляда, от собственной слабости. Когда она поравнялась с ним, Драко не шелохнулся. Он стоял, запрокинув голову к потолку, и дым от его сигареты медленно растворялся в темноте. Гермиона остановилась. Зачем? Она и сама не знала. Может быть, чтобы бросить последнее слово. Может быть, чтобы доказать ему — и себе — что она не сломлена. Драко медленно опустил взгляд на неё. В его серых глазах плясали отблески лунного света. Он кривился — так, словно его мучила зубная боль, — и проговорил тихо, почти с сожалением: — Грейнджер, Грейнджер… Он покачал головой, не заканчивая мысли. В этом жесте было что-то… почти человеческое. То, чего она никогда не видела в нём раньше. А потом тишину разорвали звуки. Громкие, беззаботные, жестокие в своей обыденности. Смех Лаванды — звонкий, заливистый, похожий на звон колокольчиков, которые раньше Гермиона находила милыми, а теперь хотелось разбить о стену. И голос Рона — что-то шепчущего, такого близкого, такого родного, такого… чужого. Шаги приближались. Они вот-вот должны были свернуть за угол и увидеть эту сцену: заплаканную Гермиону и Малфоя, стоящего в углу. Время замедлилось. Гермиона не думала. Позже она будет пытаться анализировать этот момент, но так и не найдет рационального объяснения. Может быть, это была месть. Может быть, отчаянная попытка сделать больно в ответ на боль. А может быть… может быть, внутри неё что-то просто щелкнуло. Сломалось. И захотелось разрушить всё вокруг. Она резко наклонилась, схватила Драко за воротник его идеально выглаженной рубашки. — Что ты творишь, Грейнджер? — прошипел он, но не успел оттолкнуть её. Гермиона поцеловала его. Это был не нежный, не романтичный поцелуй. Это было отчаяние, смешанное с горечью, соленые слезы на губах и злость. Злость на Рона, на Лаванду, на себя, на этот дурацкий мир, который никогда не давал ей того, чего она хотела. Рука Драко взметнулась к её плечам. Он уже собирался оттолкнуть её — инстинктивно, брезгливо, как сделал бы любой Малфой, которого поцеловала грязнокровка. Его пальцы впились в её плечо, намереваясь отстранить её от себя. Но в этот миг дверь на лестничную площадку с грохотом распахнулась. — ЧТО ЭТА ТУТ БЛЯТЬ ПРОИСХОДИТ? — голос Рона сорвался на фальцет. Драко медленно, очень медленно повернул голову. Через плечо он увидел Уизли — покрасневшее лицо, сжатые кулаки, глаза, готовые выскочить из орбит. Рядом, прижав ладони к губам, стояла Лаванда Браун — её лицо выражало смесь шока и какого-то болезненного любопытства. Мгновение — и Драко всё понял. Этот порыв Гермионы. Эта отчаянная, глупая, гениальная попытка уколоть бывшего друга в самое сердце. И что-то — то ли усталость от постоянных войн, то ли внезапное уважение к её смелости, а может, просто желание позлить Уизли, — что-то заставило его не оттолкнуть её. Вместо этого Драко усмехнулся — той самой наглой, малфоевской усмешкой. Он убрал руку с её плеча, положил ладони на её талию и притянул Гермиону ближе — настолько, что она почувствовала запах дыма от его одежды и тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки. — Уизли, — произнёс Драко с ленивой, почти скучающей интонацией, — тут занято, не видишь? Иди поищи себе другой укромный уголок. Костяшки пальцев Рона побелели. — Малфой… — голос его дрожал от ярости. — Ты… ты… Он перевел взгляд на Гермиону. В его глазах она увидела не ревность — нет. Обиду. Оскорбленное самолюбие. И презрение. Презрение к ней. — Малфой? — повторил Рон, кривясь так, будто выплюнул что-то гнилое. — Ты серьезно, Гермиона? МАЛФОЙ? Ты спятила совсем? Гермиона не ответила. Она просто уткнулась лицом в плечо Драко — отчасти чтобы не смотреть на Рона, отчасти потому что земля уходила из-под ног, и если бы он не держал её, она бы просто рухнула. «Что я творю?» — пронеслось в её голове. — «Что я, черт возьми, творю?» Но отступать было поздно. Драко, почувствовав её дрожь, сам не понимая зачем, одной рукой обхватил её чуть крепче. Не нежно. Не заботливо. Скорее — собственнически. Взглядом он встретился с Роном и повторил уже холоднее, с металлическими нотками в голосе: — Свали уже, а? Не видишь — ты мешаешь. Рон развернулся. Ещё секунду он стоял, сжимая кулаки, словно собираясь броситься в драку. Но что-то — может быть, взгляд Гермионы, которую он не мог узнать, или холодная уверенность в глазах Малфоя — остановило его. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, громко топая сапогами по каменному полу. Лаванда бросила на Гермиону странный взгляд — в нем читалось не только торжество, но и что-то похожее на жалость — и поспешила за Роном. Дверь с глухим стуком закрылась. Тишина. Только ветер и прерывистое дыхание Гермионы. А потом она начала смеяться. Это был не радостный, не облегченный смех. То был истерический, срывающийся на всхлипы хохот человека, который только что разрушил собственную жизнь и невероятно, безумно, абсурдно счастлив от этого. Она смеялась, сгибаясь пополам, вытирая слезы. Голова кружилась. — Ты… ты видел его лицо? — выдавила она сквозь смех. — Он… он был… о Мерлин… — Тише, — сказал Драко. Без насмешки. Она не унималась. Тогда он взял её за подбородок — двумя пальцами, чуть грубее, чем следовало бы, — и поднял её лицо к свету. Их взгляды встретились. Её — заплаканные, красные, безумные. Его — усталые, серые,… задумчивые. — Не стоит лить слезы по такому придурку, — произнёс он тихо, почти серьезно. И, прежде чем Гермиона успела ответить, он большим пальцем стер последнюю слезу с её щеки — это движение вышло мягче, чем, вероятно, он сам планировал. Он замер на секунду, глядя на неё, на мокрые дорожки на её лице, на дрожащие губы, — а потом отстранился. Драко отстранился, отряхнул пальто, сделал последнюю затяжку — глубокую, жадную — и раздавил окурок о каменную стену, не заботясь о том, что оставляет след. Не оглядываясь, он направился к выходу. У самой двери его голос — приглушенный, усталый — донёсся до неё: — Если захочешь ещё раз поцеловаться с врагом, Грейнджер… — он чуть повернул голову, и в профиль она увидела кривую, полумрачную улыбку. — Ты знаешь, где меня искать. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна в темноте. Холодный ветер шевелил её волосы, а где-то внизу продолжалась обычная жизнь Хогвартса — жизнь, в которой у неё больше не было ни прежних надежд, ни прежних иллюзий. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и прошептала в пустоту: — Что же я наделала… Где-то там, внизу, Рон Уизли кричал на Лаванду, требуя объяснить, что это только что было. А где-то в другом конце коридора Драко Малфой шёл в подземелья, и впервые за долгие месяцы ему не хотелось ни пить, ни проклинать всё вокруг. Он просто шёл и думал о том, как вкусно пахнут волосы Грейнджер — корицей и дождём. Это была не любовь. Но это было начало.