На осколках луны

Хогвартс, 1997 год Июнь Весна превратилась в лето незаметно. Снег сошёл, Запретный лес оделся в густую зелень, а воздух наполнился запахом цветущих трав и приближающихся экзаменов. Но ни Гермиона, ни Драко, ни Блейз не думали об экзаменах. Они думали о смерти. Последние месяцы тянулись медленно, как патока. Гермиона и Драко почти не виделись — только украдкой в коридорах, только короткими взглядами, которые говорили больше, чем слова. Он выглядел всё хуже — бледный, осунувшийся, с тенями под глазами, которые не скрывала даже магия. Иногда, проходя мимо него в Большом зале, она замечала, как дрожат его пальцы, сжимающие вилку. Как он не ест, а просто ковыряет еду, делая вид. Как его плечи стали уже, будто он носит на себе невидимую тяжесть, которая гнёт его к земле. Она знала, что он готовится. Знала, что шкаф уже работает. Знала, что день приближается. Но не спрашивала, когда. Боялась ответа. Гарри тоже изменился. Он стал ещё более замкнутым, ещё более сосредоточенным. Дамблдор вызывал его почти каждый день, и каждый раз Поттер возвращался мрачнее тучи. Он что-то искал — Гермиона чувствовала это, — но не делился. Даже с ней. Она не давила. У каждого были свои секреты. Джинни была единственным светлым пятном в этом аду. Она не задавала лишних вопросов, не лезла с советами, просто была рядом. Иногда они сидели в гостиной до полуночи, пили горячий шоколад и молчали. И этого было достаточно. А потом наступил день. Гермиона не знала, что это будет именно сегодня. Никто не предупредил её. Воздух с утра казался тяжёлым, как перед грозой, но она списала это на погоду — небо хмурилось, собирался дождь, и редкие капли уже стучали в окна Большого зала. Последний урок закончился. Она шла по коридору к лестнице, прижимая к груди стопку книг, и думала о том, что нужно успеть закончить эссе по трансфигурации до ужина. Из-за угла вышел Блейз Забини. Она заметила его сразу — слишком быстро, слишком целенаправленно он шёл. И лицо у него было необычное. Без привычной ленивой усмешки. Без вальяжной расслабленности. Серьёзное, собранное, с твёрдым взглядом, который ей никогда не нравился. — Грейнджер, — сказал он, поравнявшись с ней. — Забини, — ответила она, делая шаг в сторону, чтобы обойти его. Он схватил её за локоть. Крепко. До боли. — Мы идём с тобой. — Что? — она попыталась высвободиться, но его пальцы сжались ещё сильнее. — Отпусти! Что ты делаешь? Он не ответил. Потащил её в сторону заброшенного класса — того самого, где они иногда встречались с Драко. Где он целовал её впервые после их ночи на башне. Где они прятались от всего мира. — Блейз! — крикнула она, ударяя его свободной рукой. — Прекрати! Он не обратил внимания. Втащил её внутрь, захлопнул дверь и наложил заглушающие чары одним плавным движением палочки. Тишина накрыла комнату — плотная, неестественная. — Ты с ума сошёл? — закричала она, пятясь к стене. — Отпусти меня немедленно! — Нет, — спокойно ответил он. — Не отпущу. Он достал палочку. Гермиона вскинула свою, но Блейз оказался быстрее. — Петрификус Тоталус. Зелёный луч ударил её в грудь. В то же мгновение тело перестало слушаться. Руки прижались к бокам, ноги выпрямились, спина застыла. Она стояла, как статуя, не в силах пошевелить даже пальцем. Только глаза остались живыми — широко распахнутые, полные ужаса, ярости и вопросов. — Прости, — сказал Блейз, опуская палочку. Он не выглядел торжествующим. Не выглядел злым. Только уставшим и каким-то пустым. Он подхватил её — окаменевшую, беспомощную — и перенёс к дальней стене. Аккуратно прислонил, чтобы она не упала. Поправил мантию, которая задралась во время борьбы. Потом сел на пол напротив, положил палочку на колени и сложил руки. — Не смотри на меня так, — сказал он, встречая её полный ненависти взгляд. — Я делаю это не потому, что хочу тебе зла. Я делаю это, потому что так надо. Гермиона не могла ответить. Только смотрела — и в её глазах горели десятки вопросов. Блейз вздохнул. Провёл рукой по лицу, откинул чёрные волосы со лба. — Я ничего тебе не расскажу, — сказал он. — Обещал. Так что сиди тихо и жди. Всё скоро закончится. Он отвернулся, принялся разглядывать стену — грязную, осыпающуюся, с трещинами, похожими на морщины старого лица. Но Гермиона видела: он не смотрел на стену. Он смотрел сквозь неё. Туда, где что-то происходило. Туда, где был он — Драко. Она попыталась пошевелиться — бесполезно. Петрификация была полной. Она могла только дышать, моргать и слушать. И ждать. А снаружи началось. Сначала были крики. Далёкие, приглушённые, но от этого не менее страшные. Голоса студентов, которые бежали по коридорам, голоса преподавателей, которые пытались их остановить. Потом — взрывы. Грохот, от которого задрожал пол, посыпалась известка с потолка. Гермиона почувствовала вибрацию под ногами — такую сильную, что, будь она подвижной, непременно упала бы. Чьи-то вопли — студенческие, испуганные, полные боли и паники. Женский голос кричал: «Пожиратели! Пожиратели в замке!», и этот крик оборвался так резко, будто кто-то зажал рот. Гермиона хотела закрыть уши, но не могла. Хотела закричать, позвать на помощь — но губы не слушались. Хотела вырваться, убежать, найти Гарри, найти Драко, найти кого угодно, кто мог бы объяснить, что происходит — но тело было чужим, мёртвым, не принадлежащим ей. А Блейз сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Иногда он закрывал глаза. Иногда сжимал палочку так, что побелели костяшки. Иногда шептал что-то — молитву? Проклятие? Она не разбирала слов. Но видела, как дрожат его губы. Он тоже боялся. Может быть, даже больше, чем она. Сколько это продолжалось — час? Два? Вечность? Гермиона потеряла счёт времени. Крики за стеной то стихали, то вспыхивали с новой силой. Однажды — или это показалось? — она услышала голос Гарри. Он кричал чьё-то имя. Потом голос оборвался, и наступила тишина. Гермиона закрыла глаза. Слёзы текли по щекам — единственное, что она могла. «Пожалуйста, — молилась она неизвестно кому. — Пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть они все будут живы». А потом случилось то, что перекрыло все остальные звуки. Пол под ногами содрогнулся — не так, как от взрывов. Иначе. Глубже. Будто сама земля застонала. А следом — тишина. Такая плотная, такая страшная, что уши заложило. Крики прекратились. Грохот стих. Наступила мёртвая тишина. Блейз поднял голову. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел на дверь, будто ждал, что она откроется. — Всё, — прошептал он. Голос его дрожал. — Свершилось. Гермиона смотрела на него широко раскрытыми глазами. Вопрос кричал в её взгляде: что свершилось? Кто? Где? Почему ты не скажешь? Блейз встал. Ноги его подкашивались — он опёрся о стену, постоял секунду, приходя в себя. Потом подошёл к ней. — Сейчас сниму, — сказал он. — Только не кричи. Не надо. Он взмахнул палочкой. — Фините. Гермиона рухнула на колени, как подкошенная. Ноги затекли, руки дрожали, всё тело болело. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Блейз накинул на неё мантию, поднял на ноги. — Что… — прохрипела она. — Что произошло? Он посмотрел ей в глаза. В его тёмных глазах плескалась такая боль, что у неё сжалось сердце. — Дамблдор мёртв, — сказал он. Просто. Без прикрас. — Пожиратели ушли. Эти слова ударили её, как заклинание. Она отшатнулась, прижала руку ко рту. — Как… кто… — Не спрашивай, — оборвал он. — Всё, что я мог сказать, я сказал. Он отпустил её, шагнул к двери. — Блейз! — крикнула она. — Где Драко? Он жив? Он замер на пороге. Долго молчал. Не оборачиваясь. — Он жив, — сказал он наконец. Голос его был глухим, сломленным. — Но он уже не тот, кого ты знала. Прости. И вышел. Гермиона бросилась за ним, выскочила в коридор — но его уже не было. Только эхо шагов, затихающее где-то внизу. И запах дыма — магического, чужого, оставляющего после себя горечь и пустоту. Она прислонилась к стене, сползла вниз и разрыдалась. А на башне за несколько минут до этого происходило то, что Гарри Поттер будет вспоминать в кошмарах до конца своих дней. Драко стоял в тени, сжимая палочку. Ждал. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он не мог дышать — воздух стал слишком плотным. В ушах звенело. Пальцы дрожали. Из темноты лестницы показался Дамблдор — медленно, тяжело, опираясь на посох. Рядом шёл Гарри Поттер — взлохмаченный, с решительным лицом, с палочкой наготове. Они о чём-то говорили, но Драко не слышал слов — только гул крови в ушах. «Ты можешь это сделать, — сказал он себе. — Ты должен. Ради матери. Ради неё». Но внутри всё кричало: «Нет! Не делай этого! Он не заслужил!» Он вышел из тени. — Добрый вечер, — сказал он. Гарри замер. Палочка взметнулась вверх, но Дамблдор остановил его. — Не надо, Гарри. — Профессор! — воскликнул Поттер. — Это Малфой! Он… — Я знаю, кто это, — спокойно ответил Дамблдор. — Я ждал его. Драко шагнул вперёд. Рука с палочкой дрожала — он не мог это контролировать. — Вы знали, что я приду? — Знал, — кивнул Дамблдор. — И знаю, зачем. — Тогда вы знаете, что умрёте. — Знаю. Гарри дёрнулся, но Драко был быстрее. — Петрификус Тоталус, — прошептал он, и Поттер рухнул на каменный пол, как подкошенный. Палочка откатилась в сторону, звякнув о камень. — Не трогай его, — спокойно сказал Дамблдор. — Он не нужен тебе. Только я. — Я знаю, — ответил Драко. Они говорили слишком тихо, и Гарри не мог разобрать слов. Он подошёл к Гарри, наклонился и накрыл его мантией-невидимкой. Тело Поттера исчезло из виду — только смутное очертание осталось на полу. — Я не хотел, чтобы он видел, — сказал Драко, не глядя на директора. — Иногда то, что мы видим, делает нас сильнее, — ответил Дамблдор. — Или убивает. Драко выпрямился. Повернулся к директору. Он должен был поднять палочку, произнести слова, покончить с этим. Но не мог. Стоял и смотрел на старика — на его добрые глаза, на его серебряные волосы, на его чёрную, мёртвую руку. — Я не хочу этого делать, — прошептал Драко. Голос его сорвался. — Знаю, — ответил Дамблдор. — Я не убийца. — Знаю. — Тогда почему вы заставляете меня? Дамблдор посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только сострадание. — Потому что иногда убийство — не самый большой грех, — тихо сказал он. — Трусость — вот что убивает душу. А вы не трус, Драко. — Вы ошибаетесь, — голос Драко дрожал. — Я трус. Я всегда был трусом. Я прятался за отцом, за именем, за чистокровностью. А теперь — прячусь за вашей смертью. — Вы спасаете свою мать, — возразил Дамблдор. — Это не трусость. Это любовь. — А если после этого она не захочет меня знать? — Драко почувствовал, как глаза защипало. — Если она посмотрит на меня и увидит убийцу? — Тогда она не та, кем вы её считаете, — мягко сказал Дамблдор. — Истинная любовь не умирает от одного поступка. Даже такого. Драко поднял палочку. Рука тряслась. Он не мог выровнять дыхание. — Вы готовы? — спросил он. — Я готов, — ответил Дамблдор. — А вы? — Нет, — честно сказал Драко. — Но выбора нет. — Выбора нет только у тех, кто его не ищет, — сказал Дамблдор. — Вы нашли. Вы здесь. И я благодарен вам. Драко сжал палочку так, что она впилась в кожу. — Простите, — прошептал он. — Не за что просить прощения, — ответил Дамблдор. — Вы делаете то, что должны. Драко закрыл глаза. Сделал вдох — глубокий, болезненный. Открыл их. — Авада Кедавра, — произнёс он. Зелёный свет вырвался из палочки — яркий, ядовитый, живой. Он ударил Дамблдора в грудь, и директор взлетел в воздух — медленно, почти грациозно. На его губах застыла улыбка. В глазах — спокойствие. Он перевалился через перила и исчез во тьме. Драко остался один. Палочка выпала из дрожащей руки и застучала по камню. Он опустился на колени, уставившись на пустые перила. Тишина. Ветер. Луна. Он убил его. Своими руками. Своим заклинанием. Своим выбором. Он поднёс руки к лицу — они дрожали. Смотрел на них и не узнавал. Это руки убийцы. Они касались её. Они ласкали её тело. А теперь — убили старика. — Чудовище, — прошептал он. — Я — чудовище. Из темноты лестницы вышел Блейз. Он молча подошёл к Драко, опустился рядом. Не обнял. Не сказал ни слова. Просто сел на холодный камень и положил руку ему на плечо. — Ты сделал это, — сказал он тихо. — Я убил его, — ответил Драко. — Я — убийца. — Нет, — Блейз сжал плечо. — Ты — человек, который спас свою мать. И её. Ты не чудовище. — Посмотри на меня, — Драко повернул к нему лицо — белое, мокрое от слёз, которых он не замечал. — Посмотри и скажи, что не видишь чудовища. Блейз посмотрел. Долго. Внимательно. — Я вижу своего друга, — сказал он. — Который сейчас ненавидит себя больше, чем кто-либо другой в этом мире. И который заслуживает прощения. — Мне не нужно прощение. — Она тебя простит. Драко сжал кулаки. — Не смей произносить её имя. Не здесь. Не после этого. — Хорошо, — согласился Блейз. — Пойдём. Нам нужно уходить. Он помог Драко подняться. Тот подобрал палочку — пальцы всё ещё дрожали. И бросил последний взгляд туда, где под мантией лежал Гарри. — Он меня ненавидит, — сказал Драко. — Да, — кивнул Блейз. — Он будет охотиться за мной. — Будет. — И возможно, убьёт. — Только если ты позволишь, — ответил Блейз. Драко кивнул, развернулся и пошёл вниз, не оглядываясь. Паника в замке стихала медленно. Студенты собирались в Большом зале, преподаватели пытались навести порядок, кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то впал в ступор. Тело Дамблдора нашли внизу — оно лежало на траве, раскинув руки, как спящий. Лицо было спокойным. Никто не знал, что он улыбался в последнюю секунду. Гарри нашёл её через час. Он выглядел ужасно — бледный, с красными глазами, с разбитыми губами — он их искусал в кровь. Он сжимал палочку так, что побелели костяшки. — Где ты был? — спросила Гермиона. — На башне, — ответил он. Голос был хриплым, чужим. — Я всё видел. — Что? — Всё, — он сжал кулаки. — Малфой убил его. На моих глазах. Авадой Кедаврой. Я лежал под мантией и смотрел. — Гарри… — Он стоял над Дамблдором и не дрожал, — Гарри усмехнулся — жёстко, больно. — Знаешь, что он сказал? «Простите». А потом убил. — Он не хотел… — Не смей его защищать! — взорвался Гарри. — Я видел его глаза. В них не было сожаления. Только пустота. Он схватил её за плечи, заглянул в глаза — зелёные, бешеные, полные ненависти, которая копилась годами. — Слушай меня, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Я уничтожу крестражи. Все. Я убью Волан-де-Морта. А потом — я лично уничтожу Малфоя. Клянусь. — Гарри… — Не говори ничего, — он отпустил её, отступил на шаг. — Ты или со мной, или против меня. Другого не дано. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Гермиона осталась стоять, прижимая руки к груди, где под свитером бился кулон-дракончик. Он был тёплым — всегда тёплым, будто живым. Она вцепилась в него, как в последнюю опору. — Ты не чудовище, — прошептала она. — Ты не чудовище. Но слёзы текли по щекам, и она не знала, в кого больше верит — в него или в себя. Джинни нашла её в коридоре — плачущую, сжавшуюся в комок у стены, сжимающую кулон так, что он впивался в ладонь. — Гермиона, — Джинни опустилась рядом, обняла её. — Тихо, тихо. Всё будет хорошо. — Не будет, — всхлипнула Гермиона. — Ничего не будет хорошо. Он убил его. Гарри видел. И теперь Гарри хочет убить его. Джинни молчала. Гладила её по спине, не задавая вопросов. Не осуждая. Не пытаясь найти слова, которых не было. — Что мне делать? — прошептала Гермиона. — Пока ничего, — ответила Джинни. — Просто держись. Больше ничего не было сказано. И ничего не нужно было. Похороны Дамблдора прошли под моросящим дождём. Вся школа собралась у Чёрного озера. Эльфы плакали в голос — их всхлипы разносились над водой. Русалки пели на границе вод — их печальные голоса сливались с шумом дождя. Фоукс издал пронзительный, раздирающий душу крик и улетел прочь — больше его никто никогда не видел. Гермиона стояла между Гарри и Джинни, держа их за руки. Гарри сжимал её пальцы так, что она чувствовала боль. Но не отнимала. Эта боль была единственным, что напоминало ей, что она жива. Она смотрела на белый саркофаг, на котором серебряными буквами было выведено имя того, кто верил в людей больше, чем они сами верили в себя. И думала о Драко. Где он сейчас? В Малфой-мэноре? В логове Волан-де-Морта? Смотрит ли на луну и вспоминает их ночи на башне? Жив ли ещё? Кулон на шее обжигал кожу. Но она не сняла его. Не смогла бы. Когда всё кончилось, когда гости разъехались, когда замок опустел почти полностью — они собрались в гостиной Гриффиндора. Гарри, Гермиона и Джинни. Три тени у догорающего камина. — Я ухожу, — сказал Гарри. — Не в Нору. Не в Лондон. Я иду искать крестражи. — Я с тобой, — сказала Гермиона. — И я, — добавила Джинни. Гарри посмотрел на неё — долго, тяжело. — Джинни, ты не обязана… — Не спорь, — отрезала она. — Я всё решила. Ты не пойдёшь один. И она не пойдёт одна. Он не спорил. В ту же ночь они собрали вещи. Рон оставался в Норе — он не простил, не понял, не захотел идти. Они не звали. Не было смысла. На рассвете они вышли из замка — три фигуры в сером предутреннем тумане. Три солдата, готовых к войне, которая только начиналась. У ворот Гарри обернулся. Посмотрел на Хогвартс — острые шпили, тёмные окна, Астрономическую башню, возвышающуюся над всем. Его дом. Его детство. Его утраченное спокойствие. — Мы вернёмся, — сказал он. — Когда всё закончится. Они вошли в Запретный лес. Тени сомкнулись над ними — густые, тёмные, как их будущее. Гермиона шла последней. На прощание она обернулась — на ту самую башню, где всё начиналось. Где он впервые сказал ей: «Жизнь — дерьмо, верно, Грейнджер?» Где они молчали часами, глядя на луну. Где он назвал её по имени — в первый и не последний раз. Она прижала кулон к губам, как будто целовала его. — Всё только начинается, — прошептала она в сырой лесной воздух. Ветка хрустнула под ногой. Джинни обернулась, протянула руку. — Пошли, — сказала она. Гермиона взяла её ладонь и шагнула во тьму. А в другом конце леса, на поляне, освещённой луной, стоял человек в чёрной мантии и смотрел на удаляющиеся огни замка. В его руке догорала сигарета. На предплечье пульсировала Метка. Он убил сегодня. И будет убивать снова. Но в груди, где должно было быть сердце, билась одна-единственная мысль: «Живи. Пожалуйста. Живи». Он не знал, что она прошептала его имя в тот же миг. Что она всё ещё верит в него. Что где-то там, в темноте, их ниточка — тонкая, хрупкая, почти оборванная — ещё держится. Война только начиналась. Конец первой части.