Личный счет

***

Гермиона Грейнджер умела работать в условиях давления. За последние дни давление, правда, успело приобрести какие-то совершенно карикатурные формы: оно приходило к ней в виде срочных писем с пометкой «немедленно», в виде усталых совещаний, где одни и те же люди по кругу повторяли одни и те же возражения. Она научилась сохранять спокойствие, когда вокруг рушились стены Хогвартса. Научилась говорить твёрдо, когда взрослые мужчины в дорогих мантиях пытались объяснить ей, что некоторые вещи «всегда были устроены именно так». Научилась читать между строк в отчётах, где неправда маскировалась под официальные формулировки, а жестокость — под слово «традиция». Она могла выдержать спор с главой департамента, задержку совиной почты, три срочных документа, две комиссии подряд и даже идиотский комментарий пожилого волшебника из Визенгамота. Гермиона выдержала всё это до одиннадцати утра. А потом снова вспомнила последнее сообщение Драко Малфоя. И вся её великолепная, выстроенная годами способность держать лицо дала едва заметную, но крайне неприятную трещину. С каждой секундой её выдержка, самообладание и благоразумие испарялись так стремительно, будто кто-то методично накладывал на них Исчезающие чары. Сообщение не стало приличнее от того, что она перечитывала его уже, кажется, двадцатый раз. Не стало менее наглым, менее бесстыдным или хотя бы менее… убедительным. Она просто не могла поверить, что он написал ей такое. Оно лежало там, на тёмном экране её телефона, как преступление, оставленное на месте человеком, который был настолько уверен в собственной безнаказанности, что даже не потрудился избавиться от улик. draco.malfoy Грейнджер, я хочу трахнуть тебя ещё раз, пожалуйста. Гермиона медленно положила телефон экраном вниз на стол. Потом, подумав, перевернула обратно. Потом снова вниз. — Нет, — сказала она самой себе достаточно резко, чтобы зачарованное перо, лежавшее рядом с её локтем, испуганно дёрнулось и оставило на полях документа тёмную чернильную точку. — Абсолютно нет. Телефон, разумеется, ничего не ответил. И это было к лучшему, потому что, если бы он вдруг заговорил голосом Малфоя — низким, самодовольным и до отвратительного живым в её памяти, — Гермиона, возможно, впервые за долгое время нарушила бы внутренние правила Министерства и швырнула маггловское устройство прямо в стену своего кабинета. Как он посмел? Нет, правда. Как он вообще посмел написать ей такое в разгар рабочего дня, в середине недели, когда она сидела среди отчётов, поправок и документов, касающихся прав маглорождённых, адаптационных программ и новой инициативы, которую она уже третий месяц пыталась протолкнуть через равнодушное болото министерской бюрократии? Как он посмел поставить в конце это «пожалуйста», будто вежливость могла смягчить содержание фразы, в которой не было ничего мягкого? Как он посмел сформулировать это так просто, так прямо, без единой попытки спрятаться за двусмысленностью, намёком или хотя бы приличной паузой? И хуже всего было то, что Гермиона злилась не только потому, что это было неприлично. Она злилась, потому что её тело отреагировало быстрее, чем разум успел выставить защиту. Рон никогда так с ней не разговаривал. Никогда не говорил прямо, чего хочет. Никогда не произносил вслух то, что между ними чаще всего оставалось в тишине, в привычке, в неловких прикосновениях и в каком-то странном, почти подростковом стеснении, которое с годами не исчезло, а только стало ещё заметнее. Тема секса у них всегда была чем-то полузакрытым, будто они оба знали, что она существует, но предпочитали обходить её осторожно, не задевая слишком острых углов. И Гермиона никогда особенно не задумывалась об этом. До того самого пьяного разговора с чёртовым Малфоем. До его насмешливого взгляда. До его голоса, который без всякого смущения называл вещи своими именами. Стоило ей только вспомнить, как он разговаривал с ней той ночью, как говорил вслух всё, что хотел с ней сделать, — небрежно, почти лениво, но с той опасной сосредоточенностью в глазах, от которой у неё подкашивались колени, — как в животе появлялось то самое предательское тёплое напряжение, которому не было места ни в её расписании, ни в её жизни, ни тем более в её кабинете, где она должна была писать очередное письмо о приёме маглорождённых специалистов на работу в Министерство. Стыд сразу же окутал её, он был странным. Не острым, не грязным, не таким, каким она ожидала. Скорее тяжёлым. Липким. Он цеплялся не к самой ночи, а к тому, как сильно ей понравилось. К тому, что она не могла честно назвать это ужасом. Ошибкой — да. Безрассудством — несомненно. Последствием алкоголя, боли и разбитого сердца — возможно. Но не ужасом. Драко не был груб с ней. Не был жесток. Не был тем, кем ей было бы удобно его назвать, чтобы всё упростить. Гораздо легче было бы, если бы утром он ухмылялся мерзко. Если бы сказал что-то настолько отвратительное, что Гермиона смогла бы разозлиться и спрятаться за привычное: Малфой остался Малфоем. Но он не сделал этого. Он дразнил её, да. Бесил, конечно. У него, кажется, был природный талант доводить её до желания применить заклинание без предупреждения. Но за всем этим была странная осторожность. Вопросы, которые он задавал ночью. Паузы. Гермиона закрыла глаза и на несколько секунд прижала пальцы к переносице. Ей двадцать четыре года. Она взрослая и разумная женщина. У неё есть работа, репутация, планы, задачи на день и, по всей видимости, полное отсутствие инстинкта самосохранения, если одно-единственное сообщение Малфоя способно выбить её из равновесия сильнее, чем три служебные жалобы за утро. На столе перед ней лежал черновик новой инициативы, над которой она работала последние несколько месяцев. Документ касался программы поддержки маглорождённых первокурсников — тех самых детей, которые получали письмо из Хогвартса и вместе с ним внезапно оказывались перед огромным, пугающим и совершенно незнакомым миром. Гермиона слишком хорошо помнила это чувство. Родители тогда старались изо всех сил. Они читали всё, что могли найти, задавали вопросы, делали вид, что не растеряны, когда впервые оказались в Косом переулке, но даже их спокойствие не отменяло того факта, что магический мир встречал таких, как она, не поддержкой, а ожиданием, что они сами как-нибудь разберутся. Найти нужный магазин. Понять, что такое галлеоны. Купить мантии, котёл, книги, ингредиенты, перья, телескоп и ещё десяток вещей, каждая из которых стоила денег, времени и нервов. Не выглядеть смешно. Не задавать лишних вопросов. Не показать, что ты чужая. Гермиона выросла и поняла, насколько несправедливым было само это ожидание. Поэтому теперь перед ней лежал проект программы, предусматривающей не только пособие на покупку всего необходимого для первого года обучения, но и обязательные консультации для семей маглорождённых детей, сопровождающих специалистов в Косом переулке, открытые вводные лекции о законах магического мира и отдельную линию помощи для родителей, которые вдруг узнавали, что их ребёнок умеет делать невозможное, но при этом не имели ни малейшего представления, как защитить его в обществе, где невозможное было нормой. Это была хорошая и нужная инициатива. И именно поэтому её всё время откладывали. Сначала из-за нехватки бюджета. Потом из-за «необходимости дополнительной оценки». Потом из-за опасений, что подобная программа «создаст ощущение особого отношения к отдельной категории учащихся». Один из членов комиссии даже имел наглость сказать, что маглорождённым детям полезно «сразу привыкать к самостоятельности», на что Гермиона ответила так спокойно, что сама удивилась, как её перо не сломалось в пальцах. Когда-то, ещё в школе, ей казалось, что если достаточно хорошо подготовиться, достаточно много знать и достаточно громко говорить правду, мир обязательно станет справедливее. После войны она поняла, что мир не меняется только потому, что ты права. Его приходится двигать с места самой — иногда голыми руками, иногда ценой нервов, иногда ценой того, что люди начинают считать тебя неудобной. Гермиона давно смирилась с этим словом. Неудобная. Она слышала его в разных вариациях лет с одиннадцати. При этом мужчин, которые вели себя точно так же, обычно называли перспективными. Гермиона усмехнулась, взяла перо и попыталась вернуться к тексту. Пункт 4.2. Каждая семья маглорождённого ребёнка, получившего письмо о зачислении в Хогвартс, имеет право на первичную консультацию представителя Министерства магии, включающую разъяснение базовых законов магического мира, финансовой системы, правил безопасности и порядка приобретения учебных принадлежностей… Она остановилась на середине предложения. Взгляд снова, против её воли, скользнул к телефону. Нет. Она не будет отвечать. Она даже думать об этом не будет. Гермиона решительно поставила точку в конце строки, хотя предложение ещё не было закончено, и потянулась к кружке. Кофе после часа неустанной работы давно остыл, но она всё равно сделала глоток исключительно из упрямства. Горький холодный и отвратительный. Примерно такой же, как её настроение. К вечеру Гермиона чувствовала себя так, будто провела день не за столом, а на дуэли, где противники менялись каждые двадцать минут. Встреча в три затянулась до половины пятого. Один из старших советников попытался назвать её подход «эмоционально мотивированным», за что получил от Гермионы такой спокойный, такой безупречно вежливый ответ, что младший юрист, сидевший у окна, уронил перо и больше не поднимал глаз до конца заседания. Домой она вернулась поздно, раздражённая, голодная и с твёрдым намерением не думать о Драко Малфое как минимум до следующего утра. Это намерение продержалось ровно до того момента, как она сняла туфли. Потому что в тишине собственной квартиры, без шелеста бумаг, без чужих голосов, без бесконечных правок и заседаний, его сообщение снова всплыло в памяти так отчётливо, будто было написано не в телефоне, а прямо на внутренней стороне её век. Грейнджер, я хочу трахнуть тебя ещё раз, пожалуйста. — Мерлин, — выдохнула она и опустилась на край дивана. — Он совершенно невыносим. И, что было гораздо хуже, невыносимо запоминающийся. Ей нужно было отвлечься. Сегодня был обычный будний день, и, по всем законам здравого смысла, она должна была принять душ, разогреть что-нибудь съедобное, проверить ещё пару документов и лечь спать в разумное время. Но здравый смысл, как выяснилось, был в отпуске вместе с её самообладанием, а ждать выходных Гермиона точно не выдержала бы. Ей нужен был девичник. Маленький. Домашний. Без каблуков, громкой музыки и необходимости делать вид, что она справляется лучше, чем на самом деле. Джинни, к сожалению, уже уехала на сборы по квиддичу, и увидеться с ней в ближайшие дни было почти невозможно. Это оставляло только один вариант. Луна Лавгуд. Гермиона написала ей короткое сообщение, стараясь, чтобы оно выглядело непринуждённо, хотя на деле в нём почти слышалось отчаянное: пожалуйста, приди и не дай мне сойти с ума из-за Малфоя. Она переоделась в мягкие домашние брюки и тонкий свитер, собрала волосы в небрежный пучок, открыла бутылку белого вина и достала из шкафа две чаши, которые Луна когда-то принесла ей в подарок. На одной были нарисованы звёзды, которые меняли расположение в зависимости от настроения того, кто держал бокал, а на другой — маленькие луны, исчезающие и появляющиеся по краю стекла. Гермиона до сих пор не знала, была ли в этом практическая польза, но ей нравилось. В квартире постепенно становилось уютнее. Она зажгла лампу у окна, убрала со стола стопку рабочих бумаг, которую принесла домой исключительно для того, чтобы чувствовать себя виноватой, если не откроет её вечером, и достала из холодильника сыр, оливки и виноград. Получился не ужин, а скорее видимость взрослой жизни, но на большее у неё не было ни сил, ни желания. Луна появилась ровно через десять минут, что для Луны означало почти военную пунктуальность. Она вошла через камин в облаке серебристо-зелёного пламени, стряхнула пепел с рукава длинного светлого пальто и улыбнулась так, будто пришла не в квартиру подруги, а в место, где её давно ждали растения, стены, чайник и все предметы мебели по отдельности. — О-о, Гермиона, дорогая, у тебя так много мозгошмыгов по всей квартире. Я заметила их, как только вышла из камина. Гермиона закрыла глаза и на секунду даже поверила в существование этих существ, про которых вечно говорила Луна. — Привет, Луна, — на выдохе сказала она и обняла её. — Привет. Луна обнимала мягко, без спешки, с тем странным спокойствием, которое всегда немного сбивало Гермиону с ног. В мире, где большинство людей либо требовали объяснений, либо торопились дать совет, Луна умела просто присутствовать рядом — так естественно, будто это было не усилием, а формой дыхания. И от этого сразу становилось легче — как физически, так и морально. А Гермиона нуждалась в этом сейчас как никогда. Они прошли на кухню. Луна устроилась на стуле, поджав под себя одну ногу, и взяла бокал со звёздами. Звёзды внутри стекла медленно собрались в причудливую спираль, будто тоже приготовились слушать. — Итак, — сказала Луна, внимательно посмотрев на Гермиону, — мы можем начать с вина, с работы, с того, как Джинни хочет проклясть Рона, или с того, почему у тебя лицо женщины, которая весь день спорила с идиотами, но думает не о них. Гермиона замерла с бутылкой в руке. — У меня нет такого лица. — Есть. Очень выразительное. Я бы назвала его: «меня раздражает то, что мне не должно нравиться». — Луна. — Да? — Иногда ты пугающе точна для человека, который верит в невидимых существ, живущих в чайных ложках. — Они не живут в чайных ложках, Гермиона. Они просто иногда используют их как временные убежища. Гермиона покачала головой, налила вино и села напротив. Несколько минут они говорили о безопасном: о работе, о новой статье Луны в «Придире», о том, что Джинни на прошлой неделе чуть не поссорилась с капитаном «Гарпий» из-за тактики, которую считала «преступлением против здравого смысла и красивого квиддича». Луна рассказывала легко, будто плела из слов тонкую нить, не заставляя Гермиону идти по ней быстрее, чем та была готова. Но Гермиона знала, что вопрос всё равно прозвучит. И когда он прозвучал, она даже не удивилась. — Ты правда закончила с Роном? — спросила Луна тихо, без нажима, глядя не в бокал, а прямо на неё. Гермиона медленно провела пальцем по ножке бокала. — Да. Слово оказалось короче, чем чувство, которое за ним стояло. Луна ничего не сказала. Просто ждала. — На этот раз окончательно, — добавила Гермиона, потому что в её жизни с Роном это уточнение было необходимо почти всегда. — Без паузы, без «нам нужно подумать», без очередного разговора, после которого всё возвращается на прежнее место, потому что так привычнее. Мы слишком долго делали вид, что если люди любили друг друга достаточно сильно в прошлом, этого хватит и на будущее. — А хватило? Гермиона усмехнулась, но усмешка вышла усталой. — Нет. Не хватило. И, наверное, это самое честное, что я могу сказать. Мы любили друг друга, Луна, — вздохнула она и отпила ещё вина. — В каком-то смысле, наверное, будем любить всегда. Просто не так, как нужно двум людям, которые собираются строить общую жизнь, просыпаться рядом, выбирать мебель, спорить о покупке продуктов и возвращаться друг к другу не потому, что больше некуда идти, а потому что хочется. Луна кивнула медленно, будто складывала её слова в какое-то особенное место внутри себя. — Иногда люди остаются в отношениях не потому, что им хорошо, а потому что расставание кажется слишком громким признанием того, что они ошиблись. — Да, — Гермиона выдохнула и посмотрела в окно, за которым вечерний Лондон тонул в сером свете. — Именно так. Рон был… — она замолчала, подбирая слово, которое было бы честным, но не жестоким. — Рон был частью моей жизни так долго, что временами я путала привязанность с выбором. — А теперь? — А теперь я понимаю, что выбор должен происходить снова и снова. Не один раз в семнадцать, когда мир рушится. Луна улыбнулась едва заметно. Она сделала глоток вина и на мгновение замолчала. Гермиона знала эту паузу. Луна не заполняла тишину ради удобства, и именно поэтому рядом с ней было легче говорить о том, что обычно хотелось спрятать под работу, раздражение или идеально составленное расписание. — Самое глупое, — сказала Гермиона наконец, — что после всего этого, после усталости, после разочарования, после чувства, будто я слишком долго пыталась сохранить то, что уже давно перестало быть живым, мне всё равно хочется отношений. Она произнесла это почти с вызовом, будто заранее защищалась от невысказанного обвинения. И именно поэтому она игнорировала Малфоя. Она боялась, что просто секса у них не выйдет, хоть ей и хотелось попробовать. Но Луна только чуть наклонила голову. — Почему это глупо? — Потому что должно было бы быть наоборот. Я должна наслаждаться свободой, личным пространством, отсутствием необходимости объяснять кому-то, почему я задержалась на работе или почему мне нужно воскресенье только для себя. Я должна хотеть одиночества, покоя, независимости. — А ты не хочешь? — Хочу, — признала Гермиона. — Но не только этого. Мне хочется… — она запнулась, раздражённая собственной уязвимостью. — Мне хочется, чтобы обо мне заботились. Не потому, что я не справляюсь сама, а потому, что кому-то важно, как прошёл мой день. Чтобы переживали не только обо мне, но и о том, что я делаю на работе. Чтобы кто-то замечал, что я устала, даже когда я говорю, что всё в порядке. Чтобы со мной делили не только постель или планы на выходные, но и эту странную, повседневную часть жизни, где есть счета, недопитый кофе, покупки, плохие дни и смешные сообщения без причины. Луна смотрела на неё с такой мягкостью, что Гермионе пришлось отвести взгляд. Она вдруг поняла, что не заметила, как опьянела, а язык сам собой развязался. Похоже, это входило у неё в привычку. — Это не глупо, — сказала Луна. — Это просто желание быть любимой не за героизм. Гермиона моргнула. Эти слова попали слишком точно. Не в голову — ниже, глубже, туда, где она редко позволяла кому-либо смотреть. — Возможно, — тихо сказала она. — Ты очень долго была человеком, который спасает, исправляет, находит выход, держит себя в руках и объясняет другим, что делать дальше. Иногда после этого хочется, чтобы кто-то просто принёс тебе чай и не спрашивал, заслужила ли ты отдых. — Чай звучит подозрительно романтично. — Всё может быть романтичным, если правильный человек приносит его. Гермиона рассмеялась, но в смехе было что-то неровное. Луна покрутила бокал в пальцах. Звёзды на стекле перестроились в созвездие, которое Гермиона не узнала. — Помнишь, в прошлом году, когда вы с Роном делали тот длинный перерыв, я сказала тебе, что иногда человеку после болезненных отношений нужна не новая большая любовь, а маленькая, красивая, совершенно необязательная интрижка? Гермиона застонала. — Я надеялась, ты это забыла. — Я многое забываю, но не хорошие идеи. — Это не была хорошая идея. — Это была очень здравая идея, просто ты тогда посмотрела на меня так, будто я предложила тебе вступить в тайный культ поклонения садовым гномам. — Потому что ты произнесла слово «интрижка» так, будто говорила о лечебной процедуре. — В каком-то смысле так и есть. Секс исцеляет. — Луна! — не сдержалась Гермиона. — Что? — Луна улыбнулась, но глаза её оставались серьёзными. — Я не говорю, что тебе нужно бросаться в чьи-то объятия только потому, что тебе больно или одиноко. Это редко заканчивается хорошо и почти всегда портит причёску. Я говорю о другом. Иногда полезно вспомнить, что ты не только бывшая девушка Рона Уизли, не только героиня войны, не только сотрудница Министерства с пугающим количеством перьев на столе. Ты ещё женщина, Гермиона. Живая и желанная. Та, у которой есть тело, желания и право на удовольствие без немедленного составления плана на пять лет. Гермиона открыла рот и так же резко его закрыла. Именно всё это, о чём сказала Лавгуд, она почувствовала с Драко. Драко Малфой, который стоял слишком близко, говорил слишком уверенно, касался её так, будто не спрашивал разрешения у мира, потому что спрашивал только у неё. Драко, чьё сообщение весь день лежало в её телефоне — наглое и невозможное. Драко, который идеально подходил бы для интрижки именно потому, что не обещал ничего лишнего, не требовал будущего, не смотрел на неё с ожиданием, что она должна стать частью его аккуратно устроенной жизни. Он был бы ужасным выбором. Идеально ужасным выбором. — Мне не нужна интрижка, — сказала Гермиона. — Хорошо. — Это было бы безответственно, нелогично и, скорее всего, катастрофически неразумно, а Гермиона Грейнджер не такая. — Звучит очень бодряще, когда ты говоришь о себе в третьем лице. — Луна! Та подняла руки, но улыбка не исчезла. — Я не призываю тебя ни к чему. Правда. Просто иногда, когда человек долго жил внутри правильных решений, ему кажется, что любое желание, которое не вписывается в список допустимого, обязательно разрушит ему жизнь. Но желание — это не приказ. Это только сигнал. Его можно услышать и всё равно выбрать иначе. Гермиона медленно выдохнула. Эта мысль была опасно утешительной. Потому что если желание — не приказ, значит, она не обязана немедленно уничтожать его, как ошибку в документе. Но если желание — сигнал, значит, нельзя просто притвориться, что его не существует. — Я не умею несерьёзно, — призналась она после паузы. — В этом, наверное, вся проблема. Я могу сказать себе сколько угодно раз, что мне нужна лёгкость, что мне нужно отвлечься, что я могу позволить себе что-то без обязательств, но в глубине души я всё равно… — она замолчала, чувствуя, как щёки становятся горячее. — Я всё равно хочу любви. Луна не улыбнулась и не пошутила. Не смягчила момент странной фразой. Она просто кивнула с ласковой улыбкой. — Я знаю. — Я знаю, как жалко это звучит, — всхлипнула Гермиона. — Нет. Многие люди хотят, чтобы их хотели. Это проще. Быть желанной можно один вечер, одну ночь, один поцелуй в тёмном коридоре. А хотеть любви — значит признавать, что тебе важно не только то, как на тебя смотрят, но и останется ли человек рядом, когда свет включат. Гермиона сглотнула. В груди стало тесно. — Я хочу, чтобы было как у моих родителей, — сказала она и сама удивилась тому, как тихо прозвучал её голос. — Не идеально. У них никогда не было этой книжной, безоблачной любви, где люди не ссорятся и всегда понимают друг друга с полуслова. Они спорили. Много. Иногда из-за ерунды. Папа забывал покупать молоко, мама делала вид, что это не раздражает её сильнее, чем должно, а потом всё равно читала ему лекцию о бытовой ответственности. Они могли три дня обсуждать, какой цвет стен лучше для кухни, и оба были уверены, что уступили больше другого, — улыбка накрыла её, как только она начала говорить о родителях. Луна улыбнулась. — Звучит прекрасно. — Да, — Гермиона тоже улыбнулась, но на этот раз улыбка была грустной. — Потому что за всем этим всегда было что-то крепкое. Они выбрали друг друга очень рано, ещё почти со школы. Прошли вместе учёбу, первые работы, маленькую съёмную квартиру, долги, меня, мою магию, которую они сначала не понимали, но всё равно приняли так, будто я просто принесла домой необычный школьный дневник. Наверное, поэтому я всегда сходилась с Роном. Мне хотелось, чтобы было как у них. Она посмотрела на свои пальцы. И, как всегда, когда речь заходила о родителях, где-то под рёбрами шевельнулась старая вина. Не острая, как в первые годы после войны, но глубокая, въевшаяся, меняющая форму в зависимости от дня. А потом она забрала у них память. Гермиона почти никогда не говорила об этом подробно. Произнести: «Я наложила на родителей чары забвения» — было почти легко, если говорить быстро и держаться за практическую сторону вопроса: война, опасность, защита, необходимость. Гораздо труднее было помнить, как её мать смотрела на неё за завтраком в тот последний день, ничего не подозревая. Гермиона уже знала, что через несколько часов этого взгляда больше не будет. Что она оставит в их головах чужую жизнь, чужие имена, чужие мечты об Австралии, потому что так будет безопаснее. После войны Гермиона нашла их почти сразу. Не в тот же день, конечно, но быстро. Она искала так, будто если остановится хотя бы на час, то всё станет необратимым. И когда она вернула им память, это не было похоже на красивую сцену из романа. Они не бросились к ней со слезами счастья. Не сказали сразу, что всё понимают. Мама плакала. Папа молчал так долго, что Гермиона думала: он никогда больше с ней не заговорит. Они злились. И имели на это право. Она приняла решение за них. Пусть ради их безопасности, пусть в ситуации, где у неё почти не было выбора, но всё равно — за них. Долгое время между ними было что-то надломленное. Родители любили её, она это знала, но рядом с этой любовью жила осторожность. Будто они боялись, что однажды Гермиона снова решит, что знает лучше, как им будет безопаснее. Сейчас было лучше. Они говорили об этом много раз. Ссорились, плакали, писали друг другу письма, потому что иногда в письмах проще сказать то, что вслух застревает. Они поняли, почему она это сделала. Не сразу, но поняли. И, наверное, это звучало странно, но после всего их связь стала даже крепче. Уже не такой простой, как раньше. Не детской, где родители — это люди, которые всегда защитят, а ты просто возвращаешься домой. Теперь они все знали, что могут ранить друг друга, могут ошибаться, могут делать невозможный выбор. Но всё равно выбирали оставаться семьёй. Она не заметила, что замолчала на какое-то время, пока Луна не протянула руку через стол и не накрыла её ладонь своей. Гермиона не знала, откуда взялось столько мыслей. Возможно, она слишком устала. Возможно, расставание с Роном наконец перестало быть фактом и стало пустым пространством, которое нельзя было заполнить работой. А возможно, одно наглое сообщение от Драко Малфоя каким-то образом вытащило на поверхность не только желание, но и всё то, что она пыталась держать глубже. И среди этой плотной, неловкой тишины она вдруг снова подумала о родителях. О том, что давно не была у них не по обязанности, не на быстрый ужин между делами, не с подарком, купленным в последний момент, а просто так. Чтобы посидеть на кухне, выпить мамин чай, послушать, как отец ворчит на соседей, спросить, как у них дела, и не пытаться контролировать каждую неловкую паузу. Ей нужно было увидеть их. — Я должна к ним съездить, — сказала Гермиона вдруг. Луна не уточнила к кому. Она поняла. — Скоро? — Как можно скорее. Может, в эти выходные, если освобожусь раньше. — Думаю, это хорошая мысль. Но мысли опять завели её к Малфою, как только она посмотрела на телефон. И впервые за весь день мысль о нём не показалась ей только ошибкой, которую нужно срочно исправить. Скорее вопросом. Опасным, неуместным, совершенно несвоевременным вопросом, на который она пока не была готова отвечать. Гермиона взяла бокал, сделала маленький глоток и посмотрела на Луну. — Только чтобы мы прояснили, — сказала она, стараясь вернуть голосу твёрдость. — Я не собираюсь заводить интрижку. Луна невинно моргнула. — Разумеется. За окном Лондон окончательно потемнел. В квартире пахло вином, бумагой, старым деревом и чем-то почти домашним. На кухонном столе лежал телефон с сообщением, которое она не должна была перечитывать. Перед ней сидела Луна, спокойная и странная, как всегда слишком точная в самых неудобных местах. — Знаешь, — сказала Луна после долгой паузы, задумчиво взгляда, — я думаю, тебе нужно выйти из дома. Гермиона насторожилась. — Я выхожу из дома каждый день. На работу. — Это не считается. Работа — это не жизнь, Гермиона. Это просто место, где люди в мантиях медленно вытягивают из тебя душу и называют это совещанием. Гермиона фыркнула, не удержавшись. — Очень поэтично. — Спасибо. Я старалась. — Луна поставила бокал на стол. — Я говорю серьёзно. Давай на этой неделе куда-нибудь сходим. В клуб, например. Гермиона посмотрела на неё так, будто Луна только что предложила ей добровольно подать заявку на участие в турнире по борьбе с мантикорами. — В клуб? — Да. — Луна, я только что рассталась с Роном, едва не сошла с ума из-за работы, выпила слишком много вина на ужин. — Именно поэтому клуб звучит идеально. — Это звучит как начало катастрофы. — Или как начало очень хорошего вечера. Гермиона прищурилась. — Я не собираюсь никого искать. — Разумеется, — мягко сказала Луна. — Мы просто пойдём. Потанцуем. Выпьем что-нибудь, что светится неестественным цветом. Посмотрим на людей. Притворимся, что у нас нет работы, бывших парней и нерешённых вопросов к собственным желаниям. — Луна… — А если ты случайно с кем-нибудь познакомишься, — невинно добавила она, — это будет просто приятный бонус. Гермиона открыла рот. — Бонус? — Да. Как бесплатная вишенка на десерте. Или дополнительная защита от мозгошмыгов. Гермиона покачала головой, но уголки её губ всё же дрогнули. — Я не собираюсь знакомиться с кем-то в клубе. — Конечно нет. — И танцевать с незнакомцами тоже. — Даже не сомневалась. — И пить что-то светящееся я точно не буду. — Это уже печально, но я переживу. Гермиона посмотрела на телефон. Экран был тёмным, но она всё равно прекрасно знала, что там, внутри, лежит сообщение, которое весь день делало вид, будто оно не просто сообщение, а личная катастрофа в одном предложении. Она должна была сказать «нет». Вместо этого Гермиона взяла бокал и сделала маленький глоток. — Только на пару часов, — сказала она наконец. Луна улыбнулась так, будто именно этого и ждала. — Разумеется. — И без интрижек. — Конечно. — И если ты скажешь Джинни, она заставит меня надеть что-нибудь неприличное. — Я скажу Джинни. — Луна! — Что? — Луна невинно моргнула. — Иногда правильное платье само по себе лечебная процедура. Гермиона застонала и закрыла лицо рукой.