Змеиная кожа

Гермиона устало вздохнула, сделав глоток из своего стакана. Там был чистый огневиски, без разбавки. Горло приятно обжгло, притупляя фоновую головную боль. — Тео, ты дебил, — беззлобно, на одном выдохе произнесла она. — Нельзя подделывать результаты гаданий ради собственного развлечения.  — Можно, — упрямо отозвался Нотт, крутя в пальцах карту Смерти. — Нельзя. — Можно, если никто не видит. — Тео. — Гермиона. Она хотела было пихнуть его локтем в бок, но в этот момент музыка в её голове будто разом выключилась. Сквозь общий гул, смех и звон стаканов долетел голос. Пьяный, надрывный, до боли знакомый голос, от которого у Гермионы внутри всё мгновенно покрылось ледяной коркой. — Ну конечно. Блять, кто бы сомневался. Тишина внутри неё появилась мгновенно. Та самая. Опасная, звенящая тишина. Пальцы, держащие стакан, едва заметно дрогнули. Рон Уизли стоял в нескольких метрах от их дивана. Лицо багровое, галстук Гриффиндора съехал набок, мантия расстегнута. В руке он сжимал наполовину пустой бокал. В глазах горела такая яростная, обида, копившаяся этими месяцами. Рядом стоял Гарри. Напряженный, сжавший кулаки так, что побелели костяшки. Поттер смотрел на Гермиону умоляющим, почти паническим взглядом, будто заранее понимал, каким кровавым месивом сейчас всё закончится. Он пытался удержать Рона за локоть, но тот дернул плечом, сбрасывая его руку. — Ты веселишься, — выплюнул Рон, делая шаг вперед. Его голос прозвучал как пощечина. — Ты, блять, сидишь тут и развлекаешься. С ними. Гермиона медленно, очень медленно повернула голову. — Да, — спокойно ответила она. — После всего? — Рон сделал еще шаг, его шатало, но злость держала его на ногах. В ту же секунду атмосфера на слизеринском диване изменилась. Тео, секунду назад казавшийся расслабленным дураком, сел ровнее. Пэнси Паркинсон, сидевшая чуть поодаль и болтавшая с Блейзом, перестала улыбаться. Её губы вытянулись в тонкую опасную линию. Блейз Забини медленно опустил руку на плечо Джинни Уизли, которая сидела рядом и при виде брата судорожно вздохнула. А Драко, который до этого сидел в тени, лениво крутя в руках янтарный бокал, медленно поднял голову. Его серые глаза сузились, фиксируя каждое движение Уизли.  Атмосфера в углу Выручай-комнаты стала настолько удушливой, что магия начала искрить. — После чего именно, Рон? — так же тихо и убийственно спокойно спросила Гермиона. — После того, как ты кинула нас! — Рон сорвался на крик, привлекающий внимание окружающих. — Ты просто исчезла! Насрала на всё, что между нами было, на все эти годы, на орден, на Гарри, на меня!  И вот тогда наступила тишина.  Настоящая. Полная, звенящая тишина, после которой в живых обычно не оставляют.  Гермиона смотрела на Рона, и в её голове проносились кадры: подвал, кровь на полу, крики, холод постели в Норе, где никто не слышал её ночных рыданий, потому что все были заняты. — Нас? — переспросила Гермиона. — Да! Нас! — Рон сделал еще шаг, его лицо было уже в полуметре от неё. — Мы были семьей, Гермиона! А ты повела себя как эгоистичная тварь! Плотина, которую Гермиона строила внутри себя все эти поствоенные месяцы, треснула. С треском, который услышала она одна. Вся боль, весь этот гребаный пепел, удушье, кошмары, сигаретный дым, слезы, которые она глотала каждую ночь, чтобы не сойти с ума — всё это хлынуло наружу ядовитой лавой.  Она поднялась с дивана. Медленно, во весь рост, и Гарри невольно сделал шаг назад, потому что Грейнджер сейчас выглядела как сама смерть. Она смотрела только на Рона. — Ты серьёзно сейчас открываешь свой рот и говоришь «нас», Уизли? — её голос задрожал. Но не от страха. О нет. Это была чистая, концентрированная, первобытная ярость. — После всего, что произошло, ты имеешь наглость говорить про себя и свои ущемленные чувства? Рон открыл было рот, чтобы выдать очередную тираду, но Гермиона больше не собиралась молчать. Никогда в своей жизни она больше не закроет рот ради чужого комфорта. — Я жила с мыслью, что могу не вернуться домой! Каждую хренову ночь на протяжении года в бегах! Когда на мне вырезали чертово клеймо! — Гермиона рванула рукав своей черной блузки вверх, обнажая уродливый, воспаленный шрам, который до сих пор подергивался болью. Рон отшатнулся. — Я засыпала и просыпалась с мыслью, что нас всех убьют. И ради чего? Ради того, чтобы ты сейчас стоял тут и предъявлял мне за то, что я не оправдала твоих блядских ожиданий?! — Я... я тоже был там! Мы все воевали! — попытался выкрикнуть Рон, но его голос дал петуха. — Где ты был, Уизли, когда я неделями не спала? — сделала шаг вперед Гермиона, буквально вжимая его в стену своим напором. — Когда я не могла находиться одна в комнате? Где ты был, когда я просыпалась в собственном поту?! — Гермиона... — прошептал Гарри, и в его глазах застыл ужас.  Он действительно ничего этого не знал. — Где ты был, когда я возвращалась в свой пустой дом и не могла смотреть в зеркало, потому что не узнавала ту, которая там отражается? — её голос сорвался на хрип, но она продолжала давить, выжигая слова прямо ему на подкорку. — Где ты был, когда я исчезла после войны? Ты хоть раз прислал письмо, в котором было что-то кроме «Гермиона, мама плачет», «Гермиона, нам нужно показаться в Министерстве», «Гермиона, почему ты не приехала на обед»?! Ты хоть раз, блять, спросил, хочу ли я вообще жить?! Рон побледнел. Он никогда не видел её такой. Перед ним стояла сломанная, опасная ведьма, которой больше нечего было терять. А она только набирала обороты. Впервые за много лет. Впервые за всё это время. — Ты знаешь, что самое страшное, Рон? — Она усмехнулась. Это была страшная, горькая, сумасшедшая усмешка, от которой у Пэнси перехватило дыхание. — Самое страшное — это не плен. Не война. И даже не Волдеморт с его пожирателями. Самое страшное — это в один день проснуться и понять, что люди, ради которых ты готов был сдохнуть не задумываясь, замечают твою боль только тогда, когда она начинает мешать им. Когда ты перестаешь быть для них удобной функцией! В Выручай-комнате повисла абсолютная, гробовая тишина. Музыка замолкла — кто-то из студентов в панике выключил проектор. Десятки глаз были прикованы к ним. — Ты всё время ходишь и скулишь, что я изменилась, что я стала холодной, что я курю, как не в себя, и что меня распределили на Слизерин, — Гермиона прошлась перед ним. — Конечно, я изменилась! Меня ломали, Рон. Меня уничтожали, выворачивали наизнанку и топтали ногами. А потом война закончилась, я вернулась и поняла, что никто — слышишь? — никто из вас даже не спросил, как мне, сука, жить дальше с этим месивом в голове! Зато все, регулярно спрашивали, почему я больше не улыбаюсь на колдографиях для «Пророка»! Почему я не строю из себя счастливую героиню! У Роно дрожали руки, бокал выпал из его пальцев, с глухим стуком покатившись по ковру. У Гарри лицо стало цвета мела. Он смотрел на свою лучшую подругу и, кажется, только сейчас начинал осознавать весь масштаб. — Ты скучаешь не по мне, Рон, — Гермиона остановилась прямо перед ним, заглядывая в его испуганные глаза. — Ты скучаешь по той послушной девочке, которая бегала за вами хвостиком, переписывала вам эссе и всегда, абсолютно всегда вас прощала. Но её больше нет. Её убили. И знаешь что? Я, ни секунды об этом не жалею. Потому что впервые за всю свою жизнь я выбрала себя. И это лучшее, сука, решение, которое я когда-либо принимала. — Это неправда... Гермиона, это не так, — тихо, сдавленно произнес Гарри. Это был первый раз за весь разговор, когда Поттер подал голос. Гермиона медленно перевела взгляд на него. Взгляд, которым она посмотрела на Гарри, был полон такой глубокой, неизбывной боли, от которой выть хотелось. — Правда, Гарри... — её голос упал до шепота, но этот шепот бил сильнее крика. Гарри молчал. Его губы дрожали, он открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Рон выглядел так, будто его эгоистичный мозг судорожно пытался найти оправдание. На его лице снова промелькнула эта тупая, упрямая злость. Он явно хотел сказать, что им тоже было тяжело, что они потеряли Фреда, что она не имела права... Но Гермиона больше не собиралась давать ему ни единого шанса осквернить её пространство. — И знаешь, что самое смешное, Рон? — она горько усмехнулась, качнув головой. — Прямо сейчас. В эту самую секунду. Ты стоишь тут и думаешь исключительно о себе. Не о том, что мне было больно все эти месяцы. Не о том, почему я ушла. Не о том, через какой ад я прошла. Тебя бесит только одно: как мои решения повлияли на твою хрупкую гордость. Твое эго просто разрывает от того, что я больше тебе не принадлежу. Что я наконец выбрала себя, а не тебя. Её голос сорвался. Совсем немного, на какую-то долю секунды, хрип слабости, который обычный человек бы пропустил. Но его заметили. Драко Малфой. Малфой смотрел на неё не отрываясь. Он видел её насквозь. Видел, что этот триумф ярости — это её последний рубеж перед полным ментальным обрушением. — Спасибо, — тихо, но отчетливо произнесла Гермиона, глядя Рону в глаза. Уизли нахмурился, тяжело дыша и тупо переспросил:  — За... за что? — За этот разговор. Теперь мне, наконец-то всё стало понятно. Между нами больше ничего нет. Вообще ничего. После чего она развернулась на каблуках. И пошла прочь. Толпа студентов восьмого курса беззвучно расступалась перед ней, образуя широкий коридор. Никто не посмел издать ни звука. Гермиона шла с прямой спиной, глядя строго перед собой. Она не оглядывалась. Не слушала, как Гарри кричит ей вслед её имя. Не замечала сочувственных или испуганных взглядов. Потому что она знала: если она остановится хотя бы на одну секунду, если замедлит шаг или обернется — она сломается прямо там, на глазах у всей этой толпы. Через несколько секунд после того, как тяжелая дверь Выручай-комнаты захлопнулась за Гермионой, из угла Слизерина поднялся еще один человек.  Драко Малфой. Он не сказал никому ни слова. Не посмотрел на Гарри, который закрыл лицо руками. Малфой просто пошел к выходу — стремительно, оставив всю эту убогую компанию позади.  Пэнси проводила его долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось четкое: «Найди её, Драко. Иначе ей пиздец». Гермиона уже почти бежала. Она не помнила, как миновала коридоры третьего и четвертого этажей. Ноги сами несли её по старой, привычной траектории — вверх. Туда, где было меньше всего кислорода, но где воздух казался чище. Шаг. Ещё шаг. И ещё один. Дышать. Сука, нужно просто дышать. Но легкие словно забило стекловатой. Воздух не проходил дальше горла, застревая там тугим, удушливым комком. Гермиона выскочила на открытую площадку Астрономической башни. Ледяной октябрьский ветер растрепал кудрявые волосы, но это не помогло. Наоборот. Холод заставил её тело содрогнуться в крупной, неконтролируемой дрожи. Она сделала еще два шага к перилам и рухнула на колени. Прямо на холодный, грязный камень. Грудь разрывало от боли. Сердце колотилось на бешеной скорости. Глаза застилали слезы, мир вокруг начал двоиться и поплыл пятнами. Паническая атака накрыла её с головой, как океанская волна.  Гермиона царапала ногтями собственное горло, пытаясь разорвать воротник блузки, хотя он и так был расстегнут. Ей не хватало кислорода. Мир вокруг начал стремительно темнеть, сужаясь до крошечной черной точки. Звуки ветра стали глухими, будто она погружалась под воду. Гермиона обессиленно повалилась на бок, утыкаясь лбом в холодный камень башни. Пальцы разжались. Последнее, что она запомнила перед тем, как окончательно провалиться в спасительную, глухую темноту обморока — это звук чьих-то быстрых, тяжелых шагов по ступеням и хриплый, напуганный до голос, который звал её по фамилии: — Грейнджер! Гермиона, блять! Задержи дыхание! Я здесь... Грейнджер!.. А потом наступила полная, благословенная темнота, где больше не было ни войны, ни боли, ни предательства. Только холод и тишина.