Связанные молчанием

Когда Тилл проходит мимо знакомого кабинета, он не отворачивается, наоборот, старается держать спину ровнее, хотя каждый раз прикусывает нижнюю губу почти до крови. Он приказывает себе в голове, напоминает, что оборачиваться нельзя, иначе сердце забьется чаще и накатит черная тоска, из которой не выбраться. Мужчина даже знает, сколько шагов от кабинета Ивана до общего холла, где ему приходится сидеть большую часть времени. Сколько до кулера с водой и кабинета с дизайнерами, у которых вечно висит табличка «не беспокоить», хотя их все равно беспокоят. Наверное, для красоты повесили. Он задерживает дыхание, проходя мимо, глазами цепляясь за спасительный угол, в который быстро заворачивает и позволяет себе шумно выдохнуть и ссутулиться. Как бы Тилл ни старался, сердце все равно выбивает бешеный ритм, заставляя невольно возвращаться к мыслям о прошлом, о «а что если…» или просто думать об Иване. В университете все было проще — мысли о будущем, о карьере, совместной жизни с любимым человеком, о путешествиях и даже о том, сколько питомцев завести. Но после того как любимый говорит, что ему нужно жениться на другой, мыслей не остается вообще, кроме двух: закончить университет и не дать себе спрыгнуть с моста. Иван стоял перед ним в тот вечер будто не свой — губы изжеванные, на щеке алый след, оказавшийся отпечатком ладони отца, плечи мелко дрожали. Он пытался быть спокойным, не сорваться, сделать вид, что так действительно нужно, что двоим будет легче, но злые горячие слезы так непрошено застывали в черных глазах, что Тилл почти поверил, будто слова Ивана — правда. Кроме одной вещи: в них не было ни намека на то, что он разлюбил или дело в самом Тилле. Ничего этого не было. Просто два других человека заранее решили судьбу своих детей ради будущей выгоды, прессы и громких заявлений. Тилл не знал, что должен был чувствовать тогда, в двадцать, и не знает, как чувствовать себя сейчас, в тридцать два. Он никогда не видел Ивана плачущим, даже подумать не мог, что тот способен на подобное. Когда Тилл подошел вплотную, осторожно обхватив дрожащими пальцами пока еще родное запястье, то тихо спросил: — Тогда почему ты плачешь, Иван? Тилл не узнал собственного голоса, такого болезненного, будто он говорил из последних сил. Из легких насильно вытолкнули последний кислород, и он жадно пытался ухватиться за возможность снова вдохнуть полной грудью. Сам не замечая, он начинал дрожать почти в такт с Иваном, который не пытался… взять в ответ за руку, встать плотнее, как это всегда было, не пытался уткнуться плечом в худое плечо, чтобы смахнуть злые слезы. Наоборот — позволял им наконец стекать по щекам, будто осеннему дождю по окнам. Именно в этот момент Тилл понял — порции кислорода у него больше не будет, потому что Иван сделал все, чтобы забрать у него возможность дышать. — Я не плачу, — почти обиженно прошептал Иван, глядя в зеленые глаза напротив и криво улыбаясь. Привычка от Тилла — тот постоянно криво усмехался. Но только не сейчас. — Ты меня больше не любишь? — Тилл задал самый страшный вопрос, ответ на который боялся услышать. Но в ответе была лишь тишина, и это было хуже всего. Неизвестность, будто холодная пучина, и именно в ней оказался Тилл, сильнее задыхаясь от страха, боли и предательства. — Ты не понимаешь, Тилл, я просто долж… — Ты не ответил мне! — юноша почти сорвался на крик, а глаза, в которых обычно был яркий блеск жизни, потухли мгновенно. Теперь и Тилл пытался сдержать проклятые злые слезы. — Если ты не любишь меня, то хотя бы будет понятна причина. Жениться? На ком? Несколько часов назад ты целовал меня и говорил, что любишь. За те пару часов, что ты был у отца на ужине, у тебя внезапно нарисовалась будущая жена? Это даже звучало смешно, и Тилл правда пытался не засмеяться. Ему хотелось кричать громче, чтобы достучаться до Ивана, хотелось ударить его пару раз, думая, что это поможет выбить хоть что-то, кроме режущего взгляда, который ранил больнее, чем тишина вокруг. Иван подался вперед и второй рукой осторожно провел по мягким светлым волосам, убрал челку с глаз, а потом… просто отстранился, освобождая руку из пальцев Тилла. И это был ответ. Действия, которые громче любых слов. Тилл невольно подумал, что лучше бы Иван кричал, дал точно понять, что все же полюбил… другую. Или что их отношения — большая ошибка и ничего не значат. Оба громко дышали почти в унисон, как если бы занимались любовью, пытаясь поймать дыхание друг друга. Но правда была куда больнее, чем казалось. Тилл почти задыхался от обиды, предательства и разбитого сердца, которому позволил когда-то раскрыться перед другим человеком, а Иван устало проводил ладонью по лицу, закрывал глаза и шмыгал носом, не в силах больше сдерживаться. — У тебя все будет хорошо, Тилл, это точно. Такими были его слова перед тем, как он развернулся и ушел, оставив Тилла наедине с разбитым сердцем и горячим лицом от царапин, которые юноша оставлял на себе случайно, чтобы заземлиться, чтобы проснуться, чтобы соскрести все недавние прикосновения Ивана. Слезы обжигали царапины не так сильно, как удаляющаяся родная фигура. И все-таки жизнь — забавная штука. Особенно когда спустя несколько лет после выпуска получаешь идеально белый конверт с приглашением на свадьбу. Тилл, пробежав по нему беглым взглядом, разорвал на мелкие части и выбросил в унитаз, не раздумывая смыл. Иван умел причинять боль даже спустя годы, от чего безобразная рана на сердце не могла исцелиться, чем бы Тилл ни пытался. Он перепробовал все — от алкоголя и случайного секса на одну ночь до психотерапевтов. Несмотря на то что те действительно пытались помочь ему исцелиться от раны первой любви, уверяли, что время лечит, что нужно заводить новые отношения. Тилл тогда спросил у женщины-психотерапевта: — Это что-то из разряда: встречаться с кем-то из жалости? Женщина замялась, не отрывая взгляда от записей, которые делала во время сеансов со старшекурсником. — Это… Не совсем то, — сдержанно ответила она, поднимая глаза на парня. — Ну как же не то? Вы только что предложили мне отношения с кем-то другим в качестве «отвлечения». То есть вы предлагаете мне причинить боль другому человеку? Женщина замялась, нахмурилась так, что казалось, еще чуть-чуть — и ее брови окажутся ниже глаз. Позже она молча призналась, что вряд ли сможет помочь Тиллу пережить болезненное расставание, и рекомендовала некоторых своих коллег, но парень только отмахнулся. На чужую свадьбу он все же пришел, на удивление встретив большинство бывших одногруппников, смеющихся там и тут. Близко находиться к молодоженам он не хотел, поэтому предпочел с кем-то напиваться в углу, закусывая различными видами канапе. Правда, Тилл все же не удержался: так сильно хотелось еще раз посмотреть на Ивана. Однако дыхание снова сбилось, когда тот вышел вместе со своей невестой… Нет, женой. Уже официально с женой. Где-то он ее точно видел, но не мог вспомнить. Они так гармонично выглядели рядом. На лицах — сдержанные улыбки, поклоны гостям, легкие кивки и крепкие рукопожатия. Темные глаза Ивана перемещались по залу в поисках кого-то конкретного, и Тилл признавался — его это задевало, делало снова уязвимым, напоминало о том, что когда-то они строили планы вместе, спали в одной кровати и даже говорили, что это «на всю жизнь». «На всю жизнь» — это смотреть на любимого человека, который целует ладонь другой, и как та с теплом в глазах тянется к нему навстречу, губами касаясь его щеки. Нет, это было невыносимо, зря он сюда пришел. Тилл ушел, ладонью облокачиваясь о холодные стены, считая шаги, глядя в пол, чтобы не стошнило от выпитого и чтобы не захлестнула паническая атака. Он так наивно полагал, что, возможно, спустя несколько лет его сердце выдержит, стоит снова взглянуть на Ивана, но только больше убедился в том, что все, что он говорил тогда, — правда. Трус. Он ведь так и не сказал ему тогда, что не любит Тилла. Что полюбил другую. Трус, потому что не смог признаться, что Тилл был ему развлечением. Конечно, Иван рано или поздно женился бы! Ведь в Корее не существовало официальных однополых браков, но Тилл с замиранием сердца слушал о том, как эти двое рано или поздно… Нет. Даже думать не хотелось, сейчас в голове было только одно — как можно скорее добраться до дома, принять душ, лечь в постель и позволить себе прочувствовать накопившуюся боль, которая все это время жила внутри, как паразит, питающийся остатками его сердца. Только подумав об этом, он почти падает на выходе из здания в чьи-то руки, едва не сбивая с ног, и слышит пренебрежительное: — Эй, ты что, совсем оху… А дальше случилось то, что запомнится ему на всю жизнь как самое позорное действие, — он не смог удержаться, и желудок сделал сальто, его начало тошнить прямо на незнакомца. Удивительно, но крепкие чужие руки только крепче сжали его плечи, то ли пытаясь оттолкнуть это изрыгающее тело подальше, то ли смиренно стараясь удержать на месте. До Тилла дошло, что произошло, отчего захотелось провалиться под землю, сгореть на месте от смущения. Не зная, как реагировать, он не выдержал и просто начал плакать. Незнакомец явно растерялся, не зная, что делать, стоит ли помогать, но почему-то не сбросил с себя плачущего парня, который только что облевал ему ноги, а вместо этого потащил того к проезжей части и попытался поймать такси. Последнее, что помнит Тилл, это как его пытаются растормошить, задавая один вопрос: «Ты можешь сказать свой адрес?» Когда Тилл открыл глаза, первое, что он увидел, — знакомый потолок собственной квартиры. Голова раскалывалась так сильно, будто по ней прыгали, как на батуте. Губы пересохли, а горло саднило так, будто… тут же картинки перед глазами напомнили, что происходило несколько часов назад. Несколько часов назад? Тилл сел в кровати и огляделся в поисках часов. За окном — темная пасмурная ночь, в углу комнаты — теплый включенный торшер, который Тилл не включал несколько лет, как въехал в эту квартиру. Его кто-то привез или он сам добрался до дома? А что, если это Иван помог ему… Быть не может. Пока Тилл размышлял, борясь с пульсирующей болью в висках, краем глаза он заметил в дверном проеме белоснежную фигуру, облокотившись плечом о стену. — О, блевотная принцесса проснулась, — сказал незнакомец, не двигаясь с места. Тилл готов был поклясться, что уже где-то видел этого человека, но чем скорее он пытался вспомнить, тем сильнее раскалывалась голова. И что за блевотная… Ах, точно. Преследуемый своим паразитом по имени Иван, Тилл так разнервничался, запаниковал, вливая в себя несколько шотов подряд, что его желудок не выдержал такого объема и… случилось то, что случилось. Так этот молодой человек и есть жертва обстоятельств? И это он привез его домой? — Простите, пожалуйста, мне… стыдно, очень, — Тилл опустил глаза, сжимая в пальцах угол мягкого одеяла. Ему и правда было стыдно, очень, до почти рвущейся ткани в руке. — Ты уже извинялся миллион раз, избавь меня от этого повтора, договорились? — незнакомец наконец сдвинулся с места и направился к постели. Его белоснежная рубашка была расстегнута до ключиц, а серые спортивные штаны явно не вписывались в образ. Тилл понял — это же его штаны! Когда мужчина сел на край постели, убрав с глаз светлую челку, он почти сверлил взглядом Тилла, затем перевел его на свои бедра и снова в зеленые глаза напротив. — Ты разрешил мне одолжить свою одежду, если что. Мои ты так старательно заблевал, что даже в химчистку нести стыдно. Тилл снова сгорал со стыда, мочки ушей покраснели мгновенно, он так сильно хотел закрыть лицо ладонями, но старался держаться. Кто же перед ним? Он тоже был гостем на свадьбе Ивана? Очередной любовник, с которым тот поигрался и бросил? — Тилл, — мягкий голос вытащил парня из бесконечных вопросов, и тот с замиранием сердца посмотрел на бледное лицо незнакомца. — Ты помнишь меня? От чего-то парень смутился сильнее, но ему пришлось признаться самому себе в первую очередь — нет, он не помнил этого человека, после чего позорно покачал головой. — Прости, я не особо хорошо запоминаю лица, — говорить оказалось больно, неприятно, горло изнутри раздирало, будто там миллион мелких ссадин. — Университет «Досан», гуманитарный факультет. Ты ведь тоже там учился? Тилл кивком подтвердил. Из памяти всплыл смутный образ: парень, который всегда приходил на пары с опозданием, садился ближе к окну и при этом умудрялся получать хорошие оценки, хотя казался безразличным ко всему. — Лука, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Ага. — Тот легко кивнул. — Рад, что хоть кто-то запомнил. — Вчера ты выглядел… — Лука сделал паузу, подбирая слова. — Неважно. Я не стал спрашивать. Тилл закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает стыд. — Спасибо, что не бросил. — Не люблю, когда кто-то падает на чужих людей, — спокойно ответил Лука. — К тому же ты еще и блевал. Было бы странно просто уйти. — И ты решил остаться? — Тилл усмехнулся устало, без злости. — Мои брюки сейчас как раз крутятся в твоей стиральной машине, — пожал плечами мужчина. Молчание между ними густело, будто воздух становился плотнее. Тилл опустил взгляд, рассматривая собственные ладони. Не помнил, как оказался дома, кто открыл дверь, кто включил свет. — У тебя… аккуратная квартира, — неожиданно сказал Лука, оглядываясь. — Не ожидал. — Я тоже, — тихо ответил Тилл. — Обычно она выглядит хуже. Они оба едва улыбнулись, и это первое, что хоть немного разрядило воздух. Лука наконец встал с края чужой постели, сделал шаг вглубь комнаты, но остановился. — Ладно, я, пожалуй, пойду. Рад, что жив. — Подожди, — Тилл резко поднял взгляд. — Я… не знаю, как тебя отблагодарить. — Никак. — Лука усмехнулся, но без насмешки. — Просто не умирай посреди дороги в следующий раз. Он уже почти у двери, когда Тилл тихо добавил: — Лука. Спасибо. Тот обернулся, встретил взгляд зеленых глаз и на секунду задержался, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Спи. — Его голос звучал мягче, чем в начале. — Тебе это сейчас нужнее, чем разговоры. Дверь тихо закрылась, оставив после себя только теплый свет от торшера и запах чужого шампуня в воздухе. Тилл наконец-то входит в вестибюль и приглаживает волосы, здоровается с коллегами. Воздух пахнет кофе и бумагой, кондиционер гудит где-то под потолком. Он кивает секретарю, мимоходом бросает пару слов о погоде, о пробках — все как обычно. Но когда шаги затихают и он проходит чуть дальше, взгляд невольно скользит в сторону еще одного знакомого кабинета. — Кстати, — начинает он, будто между делом, застегивая пуговицу на рукаве. — А Лука еще не приходил? Кто-то отвечает, не отрываясь от компьютера: — Снова работает из дома. Пауза была едва заметной. Тилл кивает, будто и не ожидал другого. — Понял. И идет дальше — ровно, спокойно, но плечи на секунду будто опустились. Тилл не успевает дойти до своего стола, как рядом возник знакомый голос. — Эй, дружище! — Акорн хлопает его по плечу с привычной легкостью, чуть сильнее, чем нужно, — будто проверяя, на месте ли тот вообще. — Мы с ребятами думаем вечером выбраться. Выпить, как в прошлый раз. Ты как? Тилл чуть вздрагивает, но быстро натягивает вежливую улыбку. — Да, конечно. Почему бы и нет. Акорн довольно кивнул, будто и не сомневался в ответе. — Отлично! Тогда я тебе напишу ближе к вечеру. Когда тот ушел, Тилл остается стоять на месте, глядя в пол. «Как в прошлый раз» — повторяется у него в голове, и он чувствует, как за привычным согласием что-то внутри тихо хрустнуло. Последние месяцы такие вечера стали чем-то вроде спасения — или притворства. После работы, в шумных барах, где пахло спиртом и потом, он мог позволить себе не быть собой. Просто смеяться, поддакивать, пить, пока мысли переставали звучать. Это вошло в привычку, будто без этого день не имел конца. Он знал, что завтра снова будет тяжело. Но все равно кивал, все равно шел — потому что иначе пришлось бы возвращаться в тишину. А в ней было слишком много того, чего он не готов был слушать. Тилл смотрит, как Акорн уходит к лифту, бросая на ходу пару фраз кому-то из коллег. Шум вокруг постепенно растворяется в привычный гул офиса — клавиши, принтер, короткие звонки телефонов. Он остается стоять, глядя куда-то в пространство, а потом медленно вытаскивает из кармана телефон. Экран вспыхивает холодным светом — на мгновение отражает усталое лицо, красные глаза, тени под ними. Палец зависает над контактами. Там, чуть ниже последних сообщений от коллег, — «Лука». Просто имя. Без фото, без статуса. Тилл почти чувствует, как внутри все сжимается. Хочется написать что-то обыденное — «Ты сегодня дома?» или «Как там работа?» — но он тут же блокирует экран, как будто пойманный на чем-то постыдном Телефон мягко стучит корпусом о стол, и Тилл опускается в кресло. Он все еще ощущает на плече тяжелую ладонь Акорна, отголосок чужой легкости. А потом снова — пустоту. Завтра он, вероятно, согласится и на второй бокал. И на третий. Потому что, когда пьянеешь, легче не думать, кто сегодня снова «отвернулся на кресле от двери, чтобы не смотреть на Тилла». Поздний вечер. Город расползается огнями, как старый плед — не греет, но будто обещает, что все еще можно укрыться. Тилл выходит из бара, не попрощавшись. Воздух пахнет дождем и спиртом, шаги сбиваются, а мысли — тем более. Он не знает, зачем идет туда. Или знает но старается не произносить это даже внутри себя. Дверь в квартиру Луки привычно поддается после второго нажатия — Тилл помнит этот скрип, этот тусклый свет в прихожей. Лука встречает его хмурым взглядом, будто все понял заранее. На нем была домашняя рубашка, расстегнутая у горла, и этот вид почему-то злит Тилла — слишком спокойный, слишком уместный для вечера, когда внутри все рушилось. — Опять?.. — тихо спрашивает Лука, но ответа не ждет. Тилл делает шаг вперед. Слова сгорают, не дойдя до языка. Он просто смотрит — устало, запоздало, будто просит кого-то простить его за то, чего сам не мог себе простить. Лука отводит взгляд, но не отступает. Тишина между ними вязкая, как дым. Все, что происходит дальше, не требует слов. Только поцелуи — рваные, пьяные, горячие, между которыми можно было услышать умоляющий шепот.