Связанные молчанием

Тилл должен был понять, что что-то не так ещ с самого утра. Ночной кошмар преследовал его даже после пробуждения, из-за чего гитарист не понимал, где заканчивается сон и оказался ли он уже в реальности. Во сне он пытался дотянуться до Ивана, тронуть того за плечо, развернуть к себе лицом. Голос срывался на крик, в приказном тоне, потом умолял его остановиться. Тилл переходил на бег, но будто оказывался еще дальше. И только когда он останавливался, чтобы перевести дыхание, успокоить беспокойное сердце, бьющееся в панике, — Иван тоже останавливался. Его плечи были напряжены, Тилл замечал это даже с такого расстояния. Он мысленно умолял: «Вернись, вернись, вернись», не замечая, как шепотом произносил эти слова вслух — будто в молитве, которая наконец была услышана. Иван оборачивался, и Тилл, который так долго ждал, умолял и гнался за ним, в ужасе прикрывал рот ладонью, сдерживая крик. Лицо Ивана… В нос ударял противный металлический вкус, рот предательски наполнялся слюной — Тилл ясно представлял, какой на вкус кровь на родном лице. Его начинало тошнить, а Иван смотрел в его зеленые глаза и широко улыбался, будто не его лицо было обезображено до неузнаваемости, будто не его белоснежная рубашка была залита кровью. Тилл пытался сдержать рвоту, не отрывая ладонь от лица — на всякий случай. Медленными шагами он приближался к Ивану, убеждаясь в том, что наконец сможет… дотронуться до него. — Иван, — Тилл осмеливался позвать его шепотом, тянул к нему руку, осторожно обхватывая худое запястье. — Что случилось? Кто это сделал? Тишина, бьющая в виски и в самое сердце, давила, будто пресс на перерабатывающей фабрике. Но Тилл выжидал до последнего, намереваясь получить ответы. Но вместо них получал только страх и чувство вины. Иван резко подорвался с места, хватаясь за плечи юноши. Его безумная улыбка становилась шире, обнажая белоснежные зубы. В глазах — темная звездная ночь. И если раньше Тилл находил в них спокойствие, пытаясь сосчитать их всех, то сейчас они пробуждали панику и желание спрятаться, чтобы его не настиг метеоритный дождь. Он хватал Ивана за локти, пытаясь отстраниться. Пальцы пачкались в чужой крови. Он боялся посмотреть в глаза, которые полюбил, но сейчас не решался взглянуть в них, чтобы не встретить там собственное отражение. Иван проводил ладонью по щеке Тилла, оставляя на бледной коже кровавые следы, после чего наклонился к нему и шептал почти в самые губы: — Тилл, это ведь из-за тебя. Он целовал его в последний раз, оставляя на губах свою кровь — в надежде, что этот вкус горечи и печали запомнится ему надолго. Обычно Тилл не придавал значения снам, периодически страдая кошмарами после тяжелого дня. Но именно этот вызвал в нем беспокойство. На часах было шесть утра — он мог позволить себе поспать еще пару часов, но фантомная, застывшая кровь на лице, губах и руках не давала покоя. В горле пересохло так сильно, что язык прилипал к небу, но об этом Тилл думал в последнюю очередь, когда рукой залез под подушку в поисках телефона. Четырехзначный пароль. Контакты. Точнее — один конкретный: «NERD» с глупым смайликом, закатывающим глаза. Он не знал, ответит ли ему Иван сейчас — чтобы убедить себя, что с ним все в порядке и что Тилл… ни в чем не виноват. Дрожь в руках не с первого раза позволяла перейти в сообщения.

[02/14, 6:12]

спишь?

Такой идиотский вопрос. NERD [02/14, 6:12] Нет. Но даже на него Иван отвечает с такой легкостью, будто это нечто важное.

[02/14, 6:13]

а ты… в норме? ну, в плане. почему не спишь? [02/14, 6:13] ладно. мне приснился кошмар. я испугался… за тебя.

NERD [02/14, 6:13] Нужно было поговорить с отцом до его отъезда, и теперь не могу уснуть. [02/14, 6:14] Что тебе снилось?

[02/14, 6:14] я не знаю… как объяснить. мне кажется, я не хочу говорить об этом. у меня только руки перестали дрожать.

NERD [02/14, 6:14] Хочешь, я спою тебе колыбельную? [02/14, 6:15] И ты поспишь еще несколько часов до репетиции. До репетиции, после которой Иван тащил Тилла в «секретное место», о котором говорил почти месяц, напоминая, что совсем скоро День всех влюбленных, который они обязаны провести вместе. И день рождения Ивана… Тилл не придавал таким праздникам значения и не планировал отмечать их всю жизнь — особенно после школы, когда 14 марта его отвергла девчонка, которой он подарил белый шоколад (который, между прочим, готовил сам). А уже 14 апреля они собирались с такими же «одинокими» и отвергнутыми одноклассниками, чтобы поесть лапшу — такую же одинокую и отвергнутую на вкус.

[02/14, 6:16] должен признаться, что жду не дождусь вечера.

[02/14, 6:16]

я никогда не праздновал день всех влюбленных… ну. как пара.

NERD [02/14, 6:17] Я тоже.

[02/14, 6:17]

ты тоже! не верю.

NERD [02/14, 6:18] Я не вру тебе. Ты — первый. И вот так всегда: сначала Иван заставлял сердце биться в панике, врываясь в чужой сон, пачкая одежду и разум, а потом — пропускать несколько важных ударов до покалывания в кончиках пальцев, когда Тилл кусал уголки губ, чтобы не расплыться в широкой улыбке.

[02/14, 6:19]

все, отвали. я спать.

[02/14, 6:19]

спасибо тебе.

NERD [02/14, 6:19] Глупый? За что спасибо-то.

[02/14, 6:19]

просто так. что ты есть.

Тилл должен был понять, что что-то не так, когда проспал назначенный будильник на целый час. Должен был понять по нескольким пропущенным от Хёны и Исаака. Должен был понять это потому, что от Ивана сообщений больше не было. Он должен был понять, что что-то не так, когда вышел на кухню и заметил, как мать долго и встревоженно пыталась разглядеть в нем хоть что-то. Он должен был понять это и тогда, когда вошел в их небольшую студию для репетиций, встречая на себе несколько пар обеспокоенных глаз. Сегодня все с утра будто решили свести его с ума своим подозрительным молчанием и убийственными взглядами. Тилл не выдержал: — Ну что?! Почему вы все на меня так смотрите, как будто увидели призрака?! Он с силой захлопнул дверь и бросил рюкзак на пол — в надежде хоть как-то расшевелить эту мертвую тишину. Исаак и Дью, которым было свойственно постоянно улыбаться, почти скалиться, переглянулись между собой, не в силах выдавить из себя ни слова. Они посмотрели на Джейкоба, надеясь, что тот поможет найти нужные слова или решится первым сказать хоть что-то. Но и тот перекинул ответственность дальше. Хёнву стоял, опустив голову и скрестив руки на груди. Он бесшумно стучал подушечками пальцев по предплечью, пытаясь отвлечься. — Тилл, — разорвать эту молчаливую цепочку все же решилась Хёна. — Ты разве… не видел новости? — Какие из? — Тилл был явно раздражен происходящим. Он шумно прошел вперёд, протискиваясь между застывшими парнями, и схватил гитару — цепляясь за нее, будто за спасательный круг. Провел пальцами по грифу, а после надел на себя, перекинув толстый ремешок через шею и опуская инструмент на плечи. Хёна осторожно подошла и опустила теплую ладонь ему на плечо. И только в этот момент он наконец решился посмотреть ей прямо в глаза. — Ивана… О нет. Тилл знал этот взгляд. Эту интонацию. Этот страх, который окутывал людей, когда им нужно было сообщить плохие новости — когда глаза намеренно отводили в сторону, чтобы скрыть слезы. Он знал это и по себе. Когда был маленьким и шел со школы домой, на его глазах произошло происшествие: ребенок, на несколько лет младше него, выпал из окна многоэтажного дома. Все случилось слишком быстро — он и понять ничего не успел. Но детское любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения, и он решил проверить сам — что это было. Кажется, с тех пор он больше никогда не носил розовые очки. Тилл резко хватает девушку за запястье, заставляя ее вернуться в болезненную реальность, в которой она даже не успела сообщить страшную правду. — Что случилось? Что с Иваном? Он был уверен: сердце пропустило несколько ударов, а потом болезненно ударилось о ребра, будто пытаясь сломать их — как клетку. Вся группа потратила не так много времени на то, чтобы выяснить, в какой больнице находится Иван. Но им пришлось столкнуться с еще одной страшной реальностью — они не могли получить никакой информации о его состоянии. Они даже не имели права знать, жив ли он вообще. И как после этого Корея может считаться страной со свободными устоями, если ты не можешь узнать у врачей состояние своего близкого человека? А если он сирота? Или, что еще хуже, у него вовсе нет ближайших родственников, которым могли бы сообщить об инциденте? Тилл пытается успокоить ребят — и только потом самого себя. Они находятся в длинном, светлом, слишком стерильном коридоре, где в одной из палат лежит Иван. Это значит, что он как минимум не в реанимации, а значит, состояние… Черт. Тилл, вообще-то, не врач. Он понятия не имеет, в каких еще случаях, кроме смертельных, человека могут держать в реанимации. Но все же — они здесь, а не этажом ниже, ближе к реанимации и моргу. А значит, это уже хорошая новость. Когда он озвучивает эти мысли вслух, ребята его поддерживают. Говорят, что, скорее всего, так оно и есть. Хёна пытается улыбнуться, толкает Хёнву в плечо и говорит, что Иван от них так просто не отвяжется. Гитарист выдыхает. Ему нужно было услышать согласие с собственными мыслями, чтобы окончательно не сойти с ума. Он цепляется за идею, что все будет хорошо. С Иваном обязательно все будет хорошо. И все же что-то подсказывало ему: все не так просто. Трудности только начинаются. Хрупкая медсестра с планшетом прижатым к груди проходит мимо них уже несколько раз. Она заглядывает в одну и ту же палату, не задерживается там надолго, быстрыми мелкими шагами выходит и снова исчезает в коридоре. Тилл решает — почему-то совершенно уверенно, — что именно там находится Иван. Он не знает, откуда это чувство. Просто… что-то ведет его туда. Но он все еще не решается сделать и шага. Когда медсестра в очередной раз появляется из-за угла, снова направляясь в ту палату, Тилл не выдерживает. В один широкий шаг он оказывается прямо перед ней, и женщина вздрагивает, почти подпрыгивая от неожиданности. Гитарист стыдливо опускает голову и кланяется. — Простите, но… — он запинается. — Вы направляетесь в палату к… Ивану, да? К сожалению, я не знаю его полного имени, фамилии… вообще ничего, — он осекается, внезапно осознавая, как мало знал о таких, казалось бы, незначительных вещах. И обещает себе это исправить. Пусть только Иван выживет. — Мы очень беспокоимся за него и приехали так быстро, как смогли. Пожалуйста, скажите нам, как он. Все ли с ним будет хорошо? Медсестра шумно набирает воздух в легкие. Для Тилла это происходит будто в замедленной съемке. Не дожидаясь отказа, он снова наклоняется — почти всем корпусом, как можно ниже. Закрывает глаза, сжимает ладони в кулаки, так что даже короткие ногти больно впиваются в кожу. — Умоляю! Мы его близкие друзья. Мы не знаем телефонов родственников, даже не уверены, в курсе ли они вообще. Отец Ивана постоянно занят, матери давно нет в живых, других родственников у него нет. Пожалуйста… Хёна одной из первых решается подойти. Она осторожно кладет теплую ладонь ему на плечо, ведет ею вверх-вниз, а потом бесшумно постукивает подушечками пальцев, заставляя выпрямиться. Медсестра снова делает попытку заговорить. Тилл уже перебирает в голове новые жалостливые речи, готовясь услышать отказ. Но вместо этого из-за угла доносится низкий, насмешливый бас. Все оборачиваются. Высокий, широкоплечий мужчина с темной густой бородой — ухоженной настолько, что можно было только позавидовать. Волосы цвета черной смолы. Совсем как у Ивана. Темные глаза смотрят уверенно, а широкие ладони поправляют тугой галстук. Серый костюм в полоску смотрится чужеродно на фоне больничных стен, а резкий парфюм словно въедается в воздух, не собираясь покидать его даже после проветривания. За мужчиной следует женщина средних лет — красная атласная рубашка и черная юбка-карандаш подчеркивают подтянутую фигуру. Она старается не отставать, одновременно печатая что-то в телефоне, ловя каждое слово, которое мужчина надиктовывает громким голосом. По другую сторону от нее идет еще один мужчина — немного моложе, в черном костюме без галстука. Его взгляд спокойный, почти расслабленный, будто все происходящее разворачивается не в больнице, а в парке воскресным днем. Верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, и его это нисколько не смущает. На безымянном пальце — обручальное кольцо. Свободной рукой он осторожно касается плеча идущей рядом с ним девушки. Совсем юной. В школьной форме — несмотря на то, что до начала учебного года ещё несколько недель. Черные волосы подстрижены в аккуратное каре, одна прядь убрана за ухо, открывая острые скулы. Взгляд — уверенный и спокойный. По ощущениям, вся эта компания приехала сюда на переговоры, перепутав больницу с офисом. Медсестра, будто забыв о существовании ребят, поворачивается к ним спиной и слегка кланяется. — Господин Унша, спасибо, что прибыли так быстро. — Речь идет о моем сыне, — четко отвечает он. И до Тилла наконец доходит вся цепочка происходящего. И то, что это не сон. Он не проснется, даже если ущипнет себя изо всех сил. Он даже успевает подумать, что совсем не так представлял себе первое знакомство с отцом Ивана — имя которого в Корее не знал разве что еще не родившийся младенец. Тилл ловит на себе тяжелый взгляд — сначала одного из сопровождающих, затем самого Унши. Тот даже не пытается скрыть раздражение и отвращение при виде столпившихся возле палаты ребят. Одним жестом он останавливает ассистентку, не позволяя ей войти внутрь. Женщина послушно кивает и отходит к окну, тяжело выдыхая — словно собираясь с силами перед тем, как снова включиться в рутину «большого человека». Тилл замечает, как Хёнву закатывает глаза и толкает Дьюи в бок. Волна осуждающих взглядов прокатывается по группе. — А вы еще кто? — громко спрашивает Унша. Тон — пренебрежительный. Такой, каким обычно разговаривают с теми, кого не считают достойным ответа. Рядом с ним неловко останавливается девушка-школьница, не решаясь первой войти в палату. Она одергивает юбку на худых бедрах, разглаживая несуществующие складки. — Мы… друзья Ивана, — слова даются Тиллу с трудом. Воздух будто выбили из легких. Тяжелый парфюм, тяжелый взгляд, тяжелая атмосфера. — Узнали об инциденте и сразу приехали. — Зачем? — не дает он договорить. — Потому что друзья поступают именно так. — Хёна, заметившая растерянность Тилла, осторожно положила ладони на его напряженные плечи. Она попыталась выдавить из себя улыбку, зная наверняка, что думает о том, какой это идиотский вопрос — от отца, от которого она могла ожидать чего угодно. Унша на это ничего не ответил — видимо, ответ его не особо впечатлил. Он перевел тяжелый взгляд на медсестру, которая сразу же направилась в сторону палаты. Все трое скрылись за дверью, все еще оставляя в неведении группу, у которой даже название толком не успело появиться, как один из участников уже захотел отправиться на тот свет (случайно). Они все уверены, что случайно. Молчание между всеми затягивалось, и даже Исаак с Дью не решались вставлять колкие фразочки, чтобы хоть немного разбавить атмосферу. В коридоре, помимо них, осталась женщина-ассистентка, уже бедром облокотившаяся о подоконник и бесшумно набиравшая что-то на экране телефона, и мужчина, чья дочь, видимо, сейчас находилась в палате у Ивана. Кто она? Может, кузина? Или… подруга детства? Тилл не мог перестать думать об этом. В голове копились вопросы, разочарование в происходящем и особенно — в себе. За то, что, как он теперь знал, он совсем не знал Ивана. Он давно понял: пока сам не спросишь — Иван и не расскажет. А Тилл… действительно ли он пытался его узнать, или ему только так казалось? Почему он не знает о той девушке, которая вместе с его отцом направилась в палату? Почему ей это разрешено? Рассказывал ли Иван об отце что-то, кроме имени и того, что тот большую часть времени находится в разъездах? В каких они отношениях? Почему Иван… поет? Боже. До Тилла медленно доходило даже то, что он не знает, на какую специальность Иван поступал в университет. И это при том, что оба должны были учиться в одном заведении. А знал ли он вообще что-то об Иване, что мог бы рассказать ребятам из группы, или они уже знали о нем больше, чем он сам? Мысли становились тяжелыми, тягучими — будто болото, затягивающее в свою бесконечность. Минуты превращались в часы. Исаак и Дью уже несколько раз измерили узкий коридор шагами, даже попытались соревноваться, у кого их окажется меньше, указывая на широкие шаги (или жульничество). Хёнву уткнулся в телефон, активно с кем-то переписываясь. Кажется, Хёна упоминала, что у него появилась девушка — и что она надеется, что младший брат отстанет со своей больной опекой. Тилл коротким ногтем пытался сковырнуть облупившийся черный лак. Ногти ему на днях накрасил сам Иван. Вышло почти идеально — будто он занимался маникюром всю жизнь. Тилл все равно носил их с гордостью, запоминая осторожные прикосновения к тонким пальцам. Дверь палаты резко открылась, и из нее сначала вышла девушка, а затем и отец Ивана. Вся группа устремила на них полные надежды взгляды, пытаясь ухватиться за обрывки чужих разговоров — как за последнюю ниточку, чтобы узнать, что с Иваном и будет ли он в порядке. Тилл знал, что будет. По-другому просто не могло быть. Унша даже не смотрел в их сторону, будто боялся обжечься о чужое любопытство, к которому наверняка давно привык. Медсестра, задержавшаяся у Ивана чуть дольше, наконец появилась и осторожно прикрыла дверь. Она несколько раз кивнула мужчине, крепко сжимая планшет с бумагами, прижатый к груди. Все происходило слишком быстро. Она уже подалась вперед, кланяясь в прощании. Девушка с каре сделала то же самое. Мужчина, стоявший у окна, подошел к ней и осторожно положил широкие ладони на ее хрупкие плечи. Автоматический жест — и Тиллу от него почему-то стало не по себе. Он почти бесстыдно рассматривал школьницу, которая даже не дернулась. Женщина-ассистентка поправила выбившуюся прядь волос из тугого хвоста и тоже присоединилась к разговору, иногда поджимая губы и покачивая головой. Интересно, они обсуждали Ивана — или уже свои рабочие процессы, наплевав на сына? Стоило допустить эту мысль, как все развернулись и направились к выходу, так и не взглянув на «друзей Ивана», которые, в отличие от родного отца, оказались в больнице быстрее и убивали себя ожиданием уже несколько часов. Хёнву вскочил с места, сжимая пальцы в кулаки. Хёна осторожно обхватила его за запястье и попыталась усадить обратно. Никакие слова не помогли бы — это уже все поняли. Не таким людям, как эти. Девушка с черным каре замедлила шаг, отставая от сопровождающих, и все же обернулась, встречаясь взглядом с Тиллом. Он был уверенным, с блеском надежды, но грусть на ее лице казалась хронической — холодной, безэмоциональной. Она дождалась, пока все уйдут, и широким шагом направилась к «друзьям Ивана». Все сразу поднялись со своих мест, скрипнув стульями. Молчание повисло плотной пеленой. Парни будто задержали дыхание, боясь спугнуть хрупкую фигуру напротив. Тилл оказался рядом с ней. — У Ивана обычно не было друзей. Тем более — в таком количестве, — ее голос был приятным, напоминал личи, с которого осторожно снимают кожицу, прежде чем обнаружить совсем другой вкус. — Он был бы рад знать, что вы здесь. — «Был бы»? Он что, умер?! — Дью не выдержал, выпалив это на выдохе. — Нет, что вы. Конечно, нет, — девушка позволила себе едва заметную улыбку. — Он будет в полном порядке. Наверное. Сердце Тилла дернулось — сначала радостно, потом болезненно, а затем снова сжалось от чего-то похожего на ревность. Кто она? Почему оказалась в палате раньше него? Почему знает больше? И почему в ее взгляде столько грусти со вкусом личи? Пальцы покалывало от холода. Хотелось бежать. Забыть ее лицо. Потом спросить у Ивана об этой девушке. Но вместо этого Тилл с трудом набрал воздух. — Наверное? Девушка сначала обернулась в конец коридора, убеждаясь, что ее никто не слышит, потом посмотрела на дверь палаты — ту самую, что отделяла их всего несколькими метрами. — Он не слышит, — сказала она наконец, глядя Тиллу прямо в глаза. И в этот момент последняя надежда в нем умерла. Тилл уничтожал ее беспощадно. Заглушал алкоголем, обжигающим язык, работой до изнеможения, редкими звонками матери и обманчивой псевдозаботой других людей… Луки — особенно. Он знал, что все это бесполезно. Так же бесполезно, как смена дня и ночи или времен года — циклично, предсказуемо. Он пытался исключить любые возможности столкновения с Иваном, чтобы сердце билось ровнее, чтобы не кусать губы изнутри, чтобы попытаться полюбить кого-то другого. Все мысли исчезли, когда Тилл все же посмотрел на него — стоящего на небольшом подиуме в конференц-зале. И понял: все попытки забыться были не более чем обманом самого себя. Чувства не изменились. Они отзывались прямо сейчас — в напряжении рук, в покалывании пальцев, которые он пытался растереть, чтобы унять дрожь. Уголки губ подрагивали, вытягиваясь в тонкую линию. Коллеги бросали на него усталые взгляды, кричащие: «Хватит ерзать!» — и он лишь молча кивал. — …Я надеюсь на ваше дальнейшее сотрудничество в рамках компании. Пожалуйста, помните: мы с вами все еще коллеги, и вы можете обращаться ко мне так же, как и раньше, — голос Ивана мягким баритоном скользит по залу. Он неспешно проходил от одного края сцены к другому, осматривая сотрудников. Тилл почти надеялся, что новый директор намеренно его игнорирует, и одновременно радовался возможности просто смотреть на него. Иван почти не изменился. Те же юношеские черты лица, редкая улыбка, никаких морщин. Темные круги под глазами — но у кого их здесь не было? Волосы чуть отросли, несколько прядей убраны за ухо. Плечи расслаблены, спина прямая. Само, блять, совершенство. Он всегда таким был? Нет. Точно нет. Тилл с силой прикусил уголок губ, пытаясь остановить поток мыслей. Почему эта старая, идиотская любовь все еще преследовала его? Наступала на пятки, изнашивала ботинки, жила в голове каждый раз, когда он кого-то целовал. Даже в сексе он ловил себя на том, что ведет партнера так, как когда-то вел Иван. Эгоистично. Неправильно. По-детски. И пока Тилл бесшумно стучал носком ботинка по креслу напротив, он понял: темные глаза со сцены смотрят прямо на него. Прямо в глаза. Прямо в душу. Сколько времени они не смотрели друг на друга вот так? Даже случайно. Пять, десять лет? Тринадцать? Пятнадцать? Потому что по ощущениям Тилла — всю жизнь. Он делает вдох и забывает, как дышать — Иван перекрыл ему кислород с того момента, как он решился посмотреть на него в ответ. Душа дрожит и не находит себе места, готовая выйти из тела наружу, сбежать из зала и не оборачиваться. Сердце пропускает несколько ударов — это точно, — а потом начинает биться и дрожать в унисон с душой. Тилл сжимает руки в кулаки и поеживается, будто кто-то выкрутил кондиционер на холод до максимума, но взгляд не отводит первым, пытаясь держать себя в руках. — Благодарю вас всех за то, что пришли и выслушали. Мне это было важно и… даже немного нервно, — заканчивает Иван, переводя взгляд в другую сторону, и Тилл наконец с шумом хватает ртом кислород, которого ему не хватало все это время. — Да что с тобой такое! — сидящий рядом мужчина не выдерживает постоянного ёрзания Тилла на месте. — Ох, простите, я просто… приболел, кажется. Нехорошо себя чувствую. — Тц. Мало того что не даешь послушать такое важное объявление, так еще и пришел сюда всех заразить! Полная безответственность. Тилл ничего на это не отвечает, потому что знает: со многими присутствующими здесь людьми спорить действительно бесполезно. Где его тот бойкий нрав, который позволял ему не бояться и не беспокоиться о подобном? Неужели он умер тогда, когда Иван женился, оставив Тилла с кучей вопросов, которые до сих пор не удается похоронить, несмотря на время? Ничего оно не решает в итоге. И не решало никогда. Он полностью облокачивается спиной о кресло и начинает блуждать взглядом: по обивке напротив, по своим коленям, по плечам людей, по прическам у девушек. Все что угодно — лишь бы не смотреть больше на сцену, не вслушиваться в вопросы присутствующих и ответы Ивана. Но что действительно слишком поздно доходит до Тилла, так это то, что отец Ивана — мертв. Если это так, то почему… у него нет никакой скорби на лице? Хотя, плачущий на сцене сын директора, перенимающий его должность и пытающийся вдохновить сотрудников на дальнейшую работу, действительно выглядел бы странно. И Тилл прогоняет эту мысль подальше, как назойливую муху в летний вечер. Кому, как не ему, знать, какими на самом деле были взаимоотношения между отцом и сыном — по крайней мере, в те годы, когда Иван и Тилл близко общались… встречались. Само понятие «любовь», которое когда-то Тилл мог проявлять (как умел) к этому человеку, он старается избегать, как открытого огня, уворачиваясь от горящих языков то в одну сторону, то в другую. И все равно достает. Обжигает. Он наконец встал со своего места, одергивая вниз пиджак в надежде, что на нем нет никаких складок. Привлекая внимание нескольких коллег, сидящих рядом, Тилл оборачивается в сторону, избегая разгоряченной речи Ивана о планах на ближайшие пару месяцев: «восстановиться», а после — «вдохнуть в компанию новую жизнь и новые возможности». Лука, который обычно занимал место почти в самом конце, в углу, рядом со своим креативным подразделением, не присутствовал. Его кресло пустует, а один из коллег, поймавший вопросительный взгляд Тилла, лишь пожимает плечами. Было бы странно, если бы кто-то знал, почему Лука не явился или где он находится сейчас. Чертова загадка для всего мира. Одернув серый пиджак еще раз, Тилл быстро пробирается между рядами, чтобы тоже покинуть собрание. Нужную информацию он выслушал, а остальное его никак не интересует. Если что-то будет из рабочих вопросов на повестке дня, ему обязательно расскажут. Акорн, сидевший с края на последних рядах, провожает Тилла удивленным взглядом, но быстро возвращает все свое внимание на сцену, считая про себя минуты до окончания собрания. Шаг. Еще шаг — почти в унисон с мягким голосом Ивана, который теперь будет преследовать Тилла несколько ночей. Нужно будет срочно сходить на какой-нибудь концерт или караоке, чтобы в ушах и груди отбивались громкие биты, мешающие сердцу биться ровнее. Он почти на воле. Почти вдыхает свежий воздух, где не будет намешан парфюм чужих людей. Почти не слышит когда-то родной голос. Почти… Он не успевает открыть белоснежную дверь из зала, как это делает вместо него женщина с худыми, открытыми плечами, на которых осторожно, почти невесомо, расположились тонкие бретели черного топа. Темные волосы стали длиннее, но все так же пострижены в каре. Белоснежная юбка-карандаш чуть ниже колен, черные лакированные туфли бесшумно ступают навстречу — в конференц-зал. Они с Тиллом почти сталкиваются в проходе, и от неожиданности мужчина сначала подпрыгивает на месте, а потом, чтобы точно не врезаться, резко отступает в сторону. Суа, крепче прижимая к себе серый пиджак, сложенный пополам, отступает на шаг назад. Ее взгляд заметно смягчается, когда она видит перед собой знакомое лицо, а затем переводится на сцену… на Ивана. Своего мужа. Тилл клянется, что готов умереть прямо на месте, глядя на женщину, забравшую сердце, которое когда-то принадлежало ему. Она осторожно касается холодными пальцами его ладони, а второй рукой указывает на дверь. Уголки ее губ слегка растянуты в улыбке — Тиллу всегда казалось, что она никогда не умела улыбаться, но редкое выражение все же можно было застать на ее белоснежном лице. — Здравствуй, Тилл. Хочешь прогуляться? — почти шепотом произносит она, стараясь не привлекать внимания. Она смотрит прямо ему в глаза, дожидаясь ответа, и подушечками пальцев осторожно поглаживает тыльную сторону его ладони. Тилл не хочет. Не хочет — но, будто загипнотизированный, осторожно кивает и выходит следом за Суа из конференц-зала, придерживая дверь для той, что всегда была на шаг впереди него. Оказавшись в светлом, тихом коридоре, в окна которого пробиваются теплые лучи солнца, Тилл действительно выдыхает. Все посторонние звуки и запахи наконец остались в другом месте. Он расстегивает тесный пиджак и сует руки в карманы брюк. Вся одежда вдруг кажется ему тесной, будто его насильно засунули в костюм, который мал на несколько размеров. Суа расправляет свой пиджак и накидывает его на плечи. — Скоро снова похолодает, — говорит она, разбавляя тишину коридора. — Угу, — мычит в ответ Тилл, глядя ей в затылок и отталкивая прочь все мысли. Все чувства. Всё. Всё. Всё. — Ты все такой же неразговорчивый, — тут же продолжает она, оборачиваясь и не сбавляя шаг. — Как ты поживаешь? Как мама? Она пытается… разговорить его? Но зачем? Тилла всегда преследовали противоречивые мысли насчет Суа. С самой первой встречи она излучала спокойствие и стабильность, и одновременно казалась тем человеком, которому не следует доверять. Он не знает почему. Возможно, во втором случае кричала ревность, которая, в отличие от тихого, сдерживаемого разочарования, принимала вполне физический облик. И все же… Суа не сделала ничего плохого. Она всегда была добра к Тиллу, к ребятам из группы, существовавшей когда-то в этом мире. И пусть у нее не получилось влиться в их компанию, чтобы стать друзьями, она была готова помочь — даже если ее об этом не просили. А ее и не просили. — Все хорошо, спасибо. Недавно я покупал ей билеты в Париж. Ее давняя мечта. Кажется, месяц, проведенный там, пошел ей на пользу — она привезла несколько идей, вдохновившись Францией. Пытается их воплотить. — Оу. Она все так же занимается гончарными изделиями? — Да. Нравится ей вся эта… грязь, — Тилл рисует пальцем в воздухе замысловатый узор, похожий на вазу, и делает несколько широких шагов, чтобы наконец догнать Суа. — Ну, не грязь, а в плане!.. — Я тебя поняла, все хорошо, — как только Тилл оказывается рядом, женщина осторожно кладет ладонь ему на плечо, давая понять, что действительно все в порядке. — Мне очень понравился один ее чайный набор, и я его выкупила. У Ио действительно есть тонкий вкус, знаешь. Она знает, как сделать вещь индивидуальной. Это поразительно. Тилл молчит. После слов о том, что Суа лично купила у его матери чашки — или что там обычно бывает в чайных наборах, он понятия не имеет, — он перестает ее слушать, представляя, как они с Иваном сидят в своей роскошной квартире на последнем этаже, откуда виден весь Сеул, и беззаботно пьют горячий чай, обжигая губы. Как бы сильно Тилл ни хотел сократить свое взаимодействие с этими людьми, он знает: даже если уволится из компании и уйдет туда, куда лежит душа, они все равно никуда не исчезнут из его головы и жизни. Слишком… взаимосвязаны. И это раздражает даже спустя столько лет. — Жаль, что тебя не было на свадьбе. И жаль, что ты до сих пор нас избегаешь, Тилл. Я думаю, что все то, что переживает Иван, — Суа обводит взглядом белоснежный коридор и пустующие кабинеты, — думаю, ему не помешала бы поддержка такого друга, как ты. — По Ивану не скажешь, будто он переживает смерть отца. Погоди, в смысле — я вас двоих избегаю? Ха-ха-ха, — разговор принимает для Тилла неожиданный оборот, словно его усадили на американские горки с маршрутом, которого он не знает, и который начинается сразу с резких поворотов. Как реагировать — он даже предположить не может. Какого черта кто-то вообще имеет право считывать его намерения и судить за них? Суа — не его подруга и никогда ею не была. То, что их могло связывать какое-то прошлое — это прошлое. Оно не имеет значения. Лицо Тилла в раздумьях выдает его, это точно, потому что Суа смотрит на него, не отрываясь, своими этими глазами-личи! Ждет от него все ответы, которые он таит в себе, будто змея, выжидает добычу. Он останавливается, чиркнув подошвой по полу, и скрещивает руки на груди, закрываясь от Суа, этого мертвого коридора и от всего мира. — Что ты делаешь? — Что я делаю? — Зачем ты пытаешься расковырять старые раны? Теперь молчит Суа, и ее спокойствие на лице Тилла всегда раздражало. Невозможно, чтобы у человека всегда были продуманные действия на любую ситуацию. — Мне жаль, если ты так подумал, но это не так, — только и отвечает она, поправляя пиджак на плечах. Также скрещивает руки на груди и, не сбавляя шага, продолжает идти вперед. — Столько лет прошло, знаешь. Я просто пытаюсь понять, от чего у Ивана могут быть сильные головные боли. Или почему он не смотрит на меня так, как это было десять лет назад, когда в его глазах виднелись яркие звезды. Или… почему вы перестали резко общаться за несколько лет до нашей свадьбы, хотя были неразлучны. Тилл кричит в своей голове: Замолчи, замолчи, замолчи! Ты ничего не знаешь! Ты понятия не имеешь, как ему было плохо с того момента, как его сбила машина. Ты понятия не имеешь, как я себя чувствовал, когда ты явилась в больницу, как будто он тебя там ждал. Ты понятия не имеешь. Ничего. Не знаешь. Но молчит. То, что когда-то связывало их с Иваном — общие секреты, рассказы о себе или… о чем угодно — они умрут вместе с ними. Именно поэтому Суа так трудно подобраться к Ивану до сих пор. Эта мысль одновременно колет, но мужчина не сдерживает легкой улыбки. Беспокойство за Ивана растет, и единственное желание прямо сейчас — напиться и отключиться, чтобы забыть все услышанное и увиденное. Он делает несколько широких, резких шагов вперед, обгоняя Суа. Становится напротив, преграждая путь. Женщина наверняка догадывалась о таком исходе, поэтому просто останавливается, продолжая смотреть перед собой, разглядывая галстук на груди Тилла. — Зачем ты все это рассказываешь? — Я не знаю. Будто должна. Разве у тебя нет иногда такого чувства? — Когда напьюсь. — Да, я слышала, что у тебя проблемы с алкоголем. — Ты ничего не знаешь. — Очнись, Тилл. О твоей зависимости не один отдел говорит — это долетело до Ивана. — До вас, раз уж ты так печешься о моей трезвости, — Тилл начинает закипать. — Я просто хочу помочь. — Чем?! Как?! Зачем ты вообще завела этот разговор? Тилл выпаливает вопросы на выдохе, повышая голос, звон которого отскакивает от окон и стен. Сердце ноет от правды, которую никто не решался сказать ему в лицо. — Я просто хочу… — Вот так всегда, Суа. Ты просто хочешь. Но где же была тогда твоя помощь, когда я ее хотел? Все, что мне нужно было, — просто, — голос начинает дрожать. Несмотря на возраст, статус, давно пережитые обиды и боль, из-за которых казалось, что жить дальше невозможно, сердце Тилла напоминает: он слишком мягкосердечный для этого мира. — Я просто хотел быть. С людьми, которые были мне дороги, с Иваном, которому я доверил когда-то свою душу, а он ее растоптал! И ты смеешь говорить мне о том, что его что-то грызет сейчас? А я тут при чем? Суа снова молчит, принимая на себя ножевые удары слов, которые режут, царапают, бьют. Она понимает, что все сказанное — правда. Но разве не в этом суть взросления: преодолеть то, что причиняло боль, простить и отпустить? Она действительно хотела помочь. Тиллу, своему мужу, ребятам из группы, которых до сих пор помнит в лицо, но не по именам, потому что никогда не была частью их маленькой вселенной, которую они строили на протяжении долгого времени. — Не нужно заводить со мной разговор, Суа. Я не просил никогда аудиенции с вами. Мы все изменились и выросли. Я — другой. Мы все. А теперь прошу прощения, но мне пора вернуться на рабочее место. Не хочу, чтобы кто-то нас увидел. — Прости, Тилл. — Мне не за что прощать тебя. И его. Развернувшись на пятках, Тилл быстрым шагом направляется к лестнице, которая ведет к долгожданному кабинету, где он наконец сможет остаться наедине с собой. В голове пчелиным роем мечутся мысли, а сердце, кажется, бьется из последних сил. Он слышит позади открывающуюся дверь конференц-зала, где начинают неспешно выходить другие люди, и невольно ускоряет шаг, хватаясь дрожащими пальцами за дверную ручку, которая с первого раза не поддается. Хочется курить, но Тилл хватает воздух ртом, боясь, что ему не хватит кислорода, что даже Суа заберет его прямо сейчас. У него началась паническая атака. Акорн тоже думал, что поступает правильно, когда потащил Тилла вечером выпить вместе с другими коллегами — почти всей компанией. Сняли несколько тихих комнат и расселись удобной компанией в закрытом ресторанчике неподалеку от работы. Многие были молчаливыми, хмурыми. Интересно, многие действительно чтили смерть бывшего руководителя, или задумались о молодом преемнике, занявшем его место? Люди привыкли думать, что вести крупные дела, большую группу людей и управлять многомиллионной… миллиардной компанией должен быть… каким? А как тогда эти люди «делаются»? Рождаются сразу пятидесятилетними и наученные опытом? Тилл никогда не понимал эту сторону Кореи, где боялись отдавать право выбора и управления молодому поколению. Как бы то ни было, он пришел сюда не для того, чтобы думать об этом, пока хватает палочками с края чужой тарелки кусочек красной рыбы. Акорн недовольно шипит, пытаясь отодвинуть ее в сторону, указывает головой в середину стола, намекая, что все находится там. Комната с застольем, куда Акорн впихнул в основном свой отдел (и пару знакомых из соседних), была куда оживленнее. Одна девушка, недавно прошедшая успешную стажировку (кажется, ее зовут Ёна), благодарит всех за то, что ее приняли в коллектив. Молодая, красивая, далеко не глупая — она сразу же привлекает внимание, от которого трудно оторваться в такой обстановке. Тилл устало трет виски, где все еще пульсирует раздражение и разговор с Суа. Действительно ли все болтают о том, что у него проблемы с алкоголем? Опустошает стопку соджу. У него вообще нет никаких проблем, кроме того, что он не может выспаться. На работе он показывает себя хорошо, даже если это не то, чем хотел бы заниматься. Опустошает стопку соджу. Иногда на выходных он все так же играет на гитаре, почти не поет — изредка выкуренные сигареты обжигают не только легкие, но и голос. Так он думает. Опустошает стопку соджу. Нет. У него точно нет проблем, особенно с алкоголем. Опустошает… — Ох, директор! — Все в порядке? Мы слишком шумели? — Директор Иван, поздравляю Вас с новой должностью! Что? Тиллу не послышалось? Вкус соджу неприятно отдает на кончике языка, несмотря на почти отсутствующий вкус. Он снова ловит на себе взгляд Ивана, который стоит в дверном проеме, сжимая металлическую ручку в пальцах. Выглядит он не таким серьезным, как утром. Уставшим, с растрепанной челкой, падающей на глаза, и расстегнутой белоснежной рубашкой у горла. Один. Без жены. — Простите, я случайно услышал, что многие собираются пойти выпить сегодня, и вообще-то надеялся, что позовете меня с собой… На верхних этажах сразу стало тихо, поэтому я решил спуститься сам, — виновато потирает затылок и прикрывает за собой дверь после того, как мимо проходящий старик недовольно цокнул в сторону громкой компании. — Ох, простите! Наша вина! — многие коллеги Тилла вскакивают со своих мест, но Иван только машет ладонью в их сторону. Рабочий день окончен. Чертовски длинный, тяжелый день, формальностей не нужно. — Мы просто подумали, что Вы слишком… — Занят? Иногда можно сделать исключение. Вы не против моей компании? Против, думает Тилл, пытаясь абстрагироваться от происходящего, будто он такой же мимо проходящий, и вновь наполняет себе стопку соджу. У него нет проблем с алкоголем. Он просто обязан сегодня напиться, чтобы завтра в груди не болело. — Конечно, нет, присаживайтесь, — Акорн рядом вытягивается сразу, будто струна. Предатель. Иван проходит вперед и берет из угла подушку, на которой садится на полу рядом с Тиллом. Единственное свободное место, будто «во главе» скромного пиршества. Тилл почти не дышит. Несколько капель напитка проливаются в тарелку, пальцами крепче хватаясь за бутылку, чтобы и ее не уронить. Кажется, что она вот-вот треснет у него в ладони от напряжения. — Тилл, налей Директору, что же ты сидишь! — выкрикивает кто-то с другого конца стола. — Все в порядке, я сам, — мужчина улыбается и берет соседнюю бутылку соджу, стоящую напротив Тилла. Иван не церемонится и отпивает жадными глотками прямо из горла, будто растение, которое не поливали неделями. Все взгляды устремлены на него, ожидая разрешения приступить к закускам и разговорам дальше. Кроме одного. Иван полностью выпивает маленькую бутылочку и с глухим звуком ставит ее куда-то под стол, чтобы не мешала. Бумажной салфеткой вытирает уголки губ и уголком губ пытается улыбнуться, острым клыком впиваясь в нижнюю губу. — Не обращайте на меня внимания, правда. И после этого многие выдыхают, чокаясь наполненными стопками, делая музыку потише, а разговоры — громче и насыщеннее, пытаясь втянуть Ивана в диалог, будто старого приятеля, на что тот с удовольствием откликается. Тилл внимательно изучает остатки еды в своей тарелке, перекатывая кусочек сыра палочками то в одну сторону, то в другую. Ближе к вечеру ему наконец удалось взять себя в руки и успокоиться, видимо для того, чтобы в его пространстве снова оказался тот, кого он избегает уже много лет. Даже запах духов остался таким же, только более резким, стойким. Или это просто Тилл слишком давно его не слышал? Вспоминать не хотелось. Кто-то под столом случайно задевает его колено, и он отвлекается от мыслей, оставив еду и палочки в покое, положив их на салфетку рядом с тарелкой. Ему всегда стоило огромных усилий, чтобы не смотреть на Ивана, не думать о нем, не видеть его, но… краем глаза замечает то, что до сих пор ощущается грузом прошлого — слуховой аппарат в ухе Ивана. Он осторожно разглядывает черные, угольные волосы, почти закрывающие шею, и мягкие, бледные мочки ушей, которые так бросаются в глаза вместе… с ним. Пока Иван увлеченно рассказывает что-то группе слушателей, Тилл позволяет себе разглядеть его вблизи, невольно задерживая взгляд на слуховом аппарате. Раньше его не было. Широкие плечи обтянуты дорогой одеждой под заказ; под расстегнутыми пуговицами, если постараться, можно увидеть острые ключицы. У Тилла кружится голова от такой внезапной близости с человеком, который когда-то был для него всем. Который сам же втянул его в это под названием «любовь», а теперь играет в нее же с другой. Ха-ха. — Иван, Иван! — выкрикивает кто-то внезапно. — А что же… у вас с Суа так и нет детишек? Или просто скрываете от нас? — пьяный, глухой смех. — Эх, такие красавцы вырастут наверняка… Кто-то пихает спрашивающего локтем, мол, нельзя такие вопросы задавать; кто-то пытается втиснуться в диалог, подкидывая сверху новые вопросы, которые Тилла только обжигают. О чем он только думал, когда когда-то смел предположить, что задержится в жизни Ивана настолько, чтобы быть с кем-то одним целым? Все эти вопросы, летящие стрелами, лишь напоминают, что его не приглашали в эту жизнь и он в ней лишний. — Прошу меня простить, — громко объявляет Тилл, пытаясь встать. С первого раза не особо получается: залпом выпитые стопки соджу резко напомнили о себе, и мужчина вновь убеждает себя, что проблем с алкоголем у него точно нет. — Вынужден покинуть вас по некоторым обстоятельствам. — А-ах, Тилл, это так срочно? — Да, простите, — делает несколько поклонов к каждой стороне длинного стола и один, напоследок… Ивану. Потому что важно. Потому что другие смотрят. Потому что так принято. Тилл хватает с пола пиджак и ботинки, босиком направляется к двери, снова кланяется, извиняясь за неудобства, и спешит скрыться за дверью, оставляя позади себя того, кто не сводил с него глаз ни на мгновение. Ночной Сеул всегда казался Тиллу отдельным городом, где просыпаются не совы, а те, кто борется с выстроенной системой. Тут и там танцуют и поют уличные музыканты, собирая вокруг толпу зрителей. Несколько молодых парочек, крепко держащихся за руки, проходят мимо, улыбаются и строят планы на будущее. Фотографы пытаются запечатлеть моменты. Каждый раз Сеул открывается ночью по-новому. И каждый раз Тилл убеждается, что одному здесь — одиноко. Именно сейчас он ощущает это особенно остро, медленно шагая по тротуару, не зная, куда ведут его собственные ноги. Он достает телефон и открывает контакты, щурясь на яркий экран. «Лука». «Мама». Он перепрыгивает пальцем от одного контакта к другому, не зная, кому позвонить. И стоит ли вообще. Время позднее, но Лука ещё может не спать — это Тилл знает точно. Мама… Наверняка уже спит давно, но никогда не проигнорирует звонок от сына, несмотря ни на что. Тилл долго думает, пытается обходить людей навстречу, глядя в экран, но все же толкается в кого-то плечом. Извиняется, виновато улыбается и идёт дальше, стараясь взять себя в руки. Наконец выбирает контакт для вызова. «Мизи». Мужчина прислоняет телефон к уху и вслушивается в долгие, монотонные гудки в надежде, что ему ответят. Трубку снимают с третьего гудка, и у Тилла вырывается облегчённый выдох.