Связанные молчанием

— Я была удивлена, конечно, что ты мне позвонил, но… Очень рада! Давно не виделись, Лука! Как поживаешь? Или мне лучше спросить: что с лицом? Хёна сразу же ответила ему на звонок, стоило покинуть давящие стены конференц-зала, а потом и тошнотворный офис, который только бил-бил-бил по вискам. Лука все видел. Видел, как Иван вышел на сцену, как прошелся взглядом по всем рядам, которые жадно вкушали каждое его слово. Он видел, как Иван искал единственного человека в зале, и как этот человек смотрел на него в ответ. Желанно, влюбленно, трепетно. Лука видел точно такой же взгляд у Тилла еще в университете, когда оба не могли оторваться друг от друга, когда Иван смеялся громче всех в столовой из-за нелепой выходки Тилла и какого-то его знакомого. Знакомый, оказавшийся братом Хёны, о чем он узнал позднее. Так странно. Сначала вас связывает большее -- общие чувства, люди, музыка, книги и прочее. А потом люди расходятся и делают вид, что они не знакомы. И перестают улыбаться вовсе. Все, что видел Лука после того, как Тилл сбежал со свадьбы своего бывшего и врезался в него – это вселенскую печаль, поглотившая свет от звезд. Тилл начал улыбаться только по праздникам, наверное. Иногда – когда находился рядом с матерью. Лука помнит, какая эта чудесная женщина, встретившая двоих на подъездной дорожки у ее дома – он тогда подвозил Тилла, который пьяно умолял “отвезти его к маме”. Первое знакомство с женщиной, с чьим сыном ты спишь было… Странным, но забавным. Стоило им тогда подъехать к дому, как Тилл не спешил покинуть салон автомобиля, а вместо этого положил ладонь на чужую шею и приблизился к Луке настолько близко, насколько это возможно, чтобы поцеловать с жадностью, будто не хватает кислорода. Лука пытался мягко надавить на того ладонями в грудь, зная, что это явно плохая идея, но Тилл… был слишком. Слишком сильно хотевшим быть любимым. Лука наплевал на правильность, на то, что их кто-то может увидеть, и ладонями скользнул по его груди к плечам, потом – к шее. Потому что Лука тоже хотел, чтобы его полюбили. Он не знает, сколько времени прошло, но стояк в белье ощущался уже невыносимо, и Тилл, первый озвучивший мысль, что им нужно перебраться на заднее сиденье, резко подскакивает на месте, широко раскрыв глаза. В окно водительского сидения костяшками пальцев осторожно постучалась его мать. Выглядела она более, чем довольной. — Мальчики! — громко произнесла она, что наверняка вся улица слышала. — Я уже все разогрела, а вы все не заходите, вот я и… Ага, — она смотрит сначала в светлые, пшеничные глаза Луки, который смотрел на нее в ответ. По сравнению с Тиллом, его лицо сохраняло нейтралитет, будто все происходит так, как и должно быть. Тилл же резко отскакивает от Луки и поправляет на себе одежду наспех, проводит рукой по волосам, от чего те становятся только еще больше растрепанные. — МАМА! — кричит в ответ Тилл так громко, что Лука почти глохнет. Теперь понятно, в кого он такой голосистый. — Что “мама”?! Нет чтобы сказать, что вы задержитесь… Ну, по своим причинам. Или, вон, там вниз по улице есть лав отель, или уж на крайний случай я бы вам комнату вы… — Мама! — снова кричит Тилл и выскакивает из машины, будто ошпаренный. — Переста-ань! — его лицо было таким красным, что зеленые глаза выглядели еще отчетливее. — А Вы, наверное, Лука? — женщина будто не замечала пылающего от стыда сына рядом с собой и она вновь наклоняется к водительскому окну, которое было уже открыто. — Тилл много о Вас рассказывал! — МАМА! — Тилл в третий раз подскакивает на месте и хватает ее за тонкое запястье, пытаясь притянуть к себе. — Выходите, выходите скорее, пойдемте, я накормлю Вас, заодно расскажете мне, как Тилл себя ведет в вашем этом крутом офисе. Тилл прекращает какие-либо попытки оттащить мать от машины, избавиться от Луки и чтобы никогда не вспоминать об этом, застигнутый врасплох. Он закрывает лицо ладонями и протяжно стонет на выдохе. Лука, который даже не успел сказать ни одного слова в этой ситуации, скользит пальцами по кожаной баранке и опускает руки на колени (почти стыдливо пытаясь прикрыть пах), а после, глядя на Тилла… смеется. Громко, беззаботно, позабыв обо всем. Он поправляет съехавшие очки на переносице и снова встречает на себе взгляд этой милой женщины, улыбающуюся его реакции. — Я не откажусь от ужина, спасибо. — ТЫ!... У тебя же дедлайн завтра! Вали давай! — Если ты еще раз посмеешь выдворить гостя из моего дома, то я больше не приготовлю тебе кальбитан! — женщина выпрямляется, упираясь ладонями в тонкую талию, а после, грозит указательным пальцем на Тилла, отчитывая того, как маленького. — Ну нет, мам… — Тилл снова мучительно стонет, но красная краска уже начала отливать с его лица, принимая нужный оттенок. — Сразу “мамкаешь”, когда речь заходит о еде. Они продолжают спорить дальше, позабыв обо всем, не обращая внимания на Луку, который продолжал это все наблюдать из машины, позабыв, что Тилл – давно не ребенок, но в которого он мгновенно превращается, тепло глядя на свою маму. Лука хотел бы остаться в этот момент не только на ужин. Но и в жизни Тилла. Поэтому, Лука знает, что именно значил тот взгляд. После того, как он покинул офис предупредив дежурных, что у него назначена встреча и отписал коллегам в чат, что сегодня работает удаленно он понял, что домой ехать не хочется. Ничего не хочется, только продырявить себе голову, чтобы поковыряться в мозге и удалить все, что вызывает у него боль в груди – Тилла. — Слышала, что произошло с отцом Ивана, и, должна признаться – выдохнула. Наконец-то этот подонок помер! Скатертью ему дорога! — продолжила Хёна, глухо чокаясь своей бутылкой соджу о стопку Луки, до которой тот так и не притронулся. Мужчина только пожимает плечами в ответ, осторожно подхватывая палочками рисовую клецку и макая ее в соус. Он не так много знал о том, почему Хёна так отзывается о чужом отце, или вообще, как так получилось, что однажды их дороги внезапно пересеклись еще до выпуска из университета. И почему это очередной человек, связанный… с ними. — Ты такой мрачный из-за Тилла? — Хёна уже поняла, что попытаться как-то взбодрить старого друга бессмысленно, поэтому решила, как и всегда, бить прямо в лоб, иначе никак. — Разве я мрачный? — Это первый раз, когда ты хоть на что-то ответил из всего, что я говорю. Лука даже не заметил. Наверное, он и правда мрачный. — В чем проблема, Лука? Я ведь вижу. Ты меня не обманешь. Лука колеблется, не знает, стоит ли рассказывать, стоит ли самому верить в происходящее, и какие эмоции он испытывает при виде Тилла, истосковавшегося по Ивану? Он много думает и все равно боится предпринять что-то, боясь ранить не только другого, но и себя самого. Он склоняет голову в бок, задумавшись. Хёна сканирует каждое его движение, пытаясь уловить что-то, за что можно зацепиться и вытянуть наружу, именно так она внимательно сверлила взглядом рабочие мониторы, переписывая код снова и снова, чтобы отслеживать доступ к корпоративным программам. Эта женщина могла бы писать основные продукты для крупных компаний, где она не успевала бы сгребать деньги лопатой, но предпочла более тихую и “не пыльную” работу в одной из компаний по шифрованию и безопасности данных других, более крупных предприятий. И Лука точно знает, что Иван часто обращается именно к ним по работе, указывая, чтобы задачи выполняла именно Хёна. Она не просто “девочка из айти”. Она слишком много умеет и слишком много знает. Опасно умная. Просто предпочитает не распространяться об этом. И Лука рассказывает. Сначала тихо, пробуя слова на вкус, применяя их к себе, как новую одежду. Хёна его не перебивает, подливая ему соджу каждый раз, когда у него пустеет стопка. Иногда люди могут рассказать куда больше, когда выпьют. Однако Лука совершенно не умел пить, поэтому ему хватило пока три порции, чтобы щеки стали румянее, глаза яснее, а язык – развязаннее. По лицу Хёны было понятно, что она ни капли не удивлена, просто молчит, потому что всегда знала, что так именно и будет. Она всегда желала Луке только всего самого лучшего, однако… Не могла пока позволить перестать любить его зная, что между ними ничего не будет. Хёна осторожно накрывает своей ладонью бледную ладонь Луки. Более темный тон кожи женщины очень четко выделяется, но придает гармонию. Они действительно смотрелись так, будто их создали друг для друга, прожить всю жизнь вместе, завести кучу детишек, умереть в один день… Но все, что их могло теперь связывать общего, это – боль от любви, которая никогда не станет взаимной. И секс. — Я люблю тебя, — напоминает ему Хёна, осторожно проводит пальцами второй руки по щеке мужчины, цепляясь пальцами за мелкую проступившую щетину. — Я знаю, — только отвечает Лука, прикрывая глаза. Касания Хёны успокаивают его. — Я тоже тебя люблю. Просто не так, как тебе бы этого хотелось. Уж эти слова Хёна запомнила надолго и предпочитала к ним не возвращаться. — Ко мне приехали Дьюи с Исааком погостить, так что… сегодня к тебе. — она встает из-за стола и поправляет темную толстовку на себе. Лука лениво приоткрывает глаза и разглядывает женщину перед собой будто в первый раз. Однако он точно знает, что за всей этой мешковатой одеждой скрыто подтянутое стройное тело, тонкая талия и… протез на левой ноге, начинающийся от колена и до кончиков механических пальцев. Протез, напоминающий всем о том, что произошло за год до выпуска из университета.

***

Лука увлекался проектами которые подкидывал Унша, хлопал по плечу почти по-отечески и уже не боялся выражений вслух о том, что Иван – тот еще лентяй, и как бы ему хотелось, чтобы он был таким же инициативным, как Лука. Чаще он не замечал этого, старался не принимать на свой счет, но гордость распирала от того, что такой важный человек отмечает в нем талант и упорство в отличие от родного отца, который всю жизнь ему только больно тыкал пальцем о том, что дизайн для педиков. Только вот Лука прыгнул выше “обычного дизайна для педиков”. Он думает системами, а не макетами. Полгода заключенного контракта пролетели слишком быстро, и таких денег, которые Лука заработал за все это время он видел в первый раз. Поэтому первое, что он сделал, как только получил на счет крупную сумма и успешно сдав выпускные экзамены в университете – съехал от отца, сняв себе небольшую двухэтажную студию в центре Сеула. Он впервые не беспокоился о деньгах, что не сможет заплатить за следующий год, обеспечив тем самым себе безопасность подальше от отца-тирана. Заблокировал его везде, где только можно и вдохнул полной грудью, глядя на ночной город с десятого этажа своего нового дома. Лука просил дать ему немного времени, не больше месяца для того, чтобы дать себе отдохнуть после выпускных экзаменов, которые он сдавал наряду со сдачей проекта по редизайну и унификации визуальной системы компании. Одна из помощниц однажды сказала ему, надев однажды слишком откровенно-обтянутую рубашку с ее большим размером груди, что такого рода проекты новеньким вручают после пяти лет работы с однотипными и скучными заданиями. Лука был удивлен, но предложил помощнице однажды обсудить детали редизайна в более неформальной обстановке. Например, в его постели. Он, только выпустившийся из университета, и она, проходившая стажировку меньше полугода почти идеально подходили к друг другу. Лука не помнит, как ее звали, но запомнил ее мягкие темные волосы на своей подушке, ее аккуратную, небольшую грудь с розовыми сосками, подтянутые, но полные бедра, от которых он был без ума каждый раз, когда она оказывалась сверху. А потом они действительно обсуждали работу после секса. А на работе обсуждали секс урывками. Молодые и беспечные. Потом, конечно (что было ожидаемо), Лука случайно увидел, как та девушка обвивает своими тонкими руками шею одного из новеньких, такого же стажера, как и она сама. Рука этого парня бесстыдно разгуливает где-то под ее юбкой, а она ластится, будто кошка, дожидавшаяся своего хозяина с работы после рабочего дня. Что еще было удивительнее и забавнее, как в этот же вечер она подошло к Луке и предложил вместе поужинать после работы. Лука на это просто усмехнулся, собирая некоторые документы и планшет в сумку, и, закидывая ее через плечо, одетый в светлое пальто взял ее за руку и отвел в туалет, в кабинке которого они потрахались. Последний раз. — Это был последний раз, — так он ей и сказал, дождавшись, когда та наконец поправит на себе мятую одежду и расправит рубашку, под которой были задрана майка и бюстгальтер. Конечно, были и слезы, и сопли, и истерики, но у Луки на все был только один ответ. Конечно, это не была любовь, это была потребность. В том, чтобы иногда кто-то был рядом. Сердце при виде нее, ее поцелуев, совместных редких завтраков, если та оставалась на ночь, так и не затрепетало, и связывать свою жизнь с ней не было желанием, от которого Лука разрывался бы на части. Вообще нет. А потом… его сердце все же кольнуло. Так сильно, больно и… жгуче. Он подумал, что умрет на месте, так и не прожив еще только начавшуюся жизнь. Это произошло, когда он решил пройтись пешком от работы до дома, повязав на шею шарф, чтобы не заболеть, а пальто оставить раскрытым – потому что было жарко для того, чтобы его застегивать. Такая вот странная погода в Сеуле весной, которая еще не до конца победила зимнюю погоду. Несмотря на такой поздний час, многие школьники и студенты в форме, плотно закутанные в теплую верхнюю одежду, разгуливали по центру, громко смеясь, размахивая своими рюкзаками и сумками в сторону. Будто устраивали молчаливый бунт перед началом нового учебного года. Лука невольно вспоминает Ивана. Давно его не было слышно и в компании он не появлялся с тех пор как они работали над созданием дизайн-системы для продуктовой экосистемы компании, которую нужно было делать слишком быстро, без рисков, иначе могли бы упустить клиента. А это было… Черт, давно. В последние месяцы учебы, а точнее, выпускных экзаменов Луки. Это было… лето. Сейчас весна. Почти год прошел? Неужели время настолько быстро пролетело? Он сжимает и разжимает в руке телефон, плотно засевший в кармане. Написать ему? И что там с его свадьбой, интересно. Лука думает… Нет, точно знает, что если бы пришло время свадьбы, то Унша и все его помощники стояли бы на ушах, лишь бы сделать все “красиво”. Возможно, привлекли бы Луку для того, чтобы помочь с оформлением зала, разработать специальный дизайн и прочее… Он достает из кармана телефон, решаясь, наконец-то, написать ему, спросить, как у него дела, и предложить выпить на днях. Палец так и завис над заветным именем в сообщениях, потому что впереди, прямо на пешеходном переходе, где зеленый сигнал светофора извещает о безопасном движении, внезапно становится потенциально опасным. Сначала Лука видит только свет — резкий, белый, неправильный, будто ему внезапно светят в глаза с слишком близкого расстояния. Тело реагирует раньше мысли, ноги будто врастает в асфальт, дыхание сбивается, в груди. Рывок. Удар. Толпа ломается, как плохо собранная конструкция. Асфальт вздрагивает, и кто-то падает совсем рядом, так близко, что Лука чувствует это кожей. Шум становится глухим, вязким, будто мир накрыли толстым слоем ваты. Никто не кричит сразу. Это приходит позже. С задержкой. Он понимает только одно: ему страшно. Лука так и стоит, вжимаясь ногами в асфальт, будто это должно ему как-то помочь устоять на месте. Толпа рядом, среди которой он пару секунд назад стоял в ожидании зеленого светофора, чтобы перейти дорогу, бежит на противоположную сторону. Крики с разных углов улицы не сразу приводят его в чувство. Многие машины останавливаются и водители бросаются с места, забывая захлопнуть двери. Все спешат помочь. Молча. Не сговариваясь. Лука слишком поздно понимает происходящее, пытаясь не с первого раза спрятать телефон обратно в карман, отправив случайно Ивану пустое сообщение. Он увидит это позже, а пока, он будто завороженный направляется к месту аварии, возле которого толпятся люди. Почему ему не все равно? К сожалению, аварии будут происходить всегда, и чтобы попытаться помочь всем – для этого мало одного сердца, способного выдержать такой груз. Автомобиль, потерявший управление и проигнорировав красный светофор со своей стороны на скорости врезался в толпу, которая только начала переходить дорогу. Проехала еще пару метров прежде, чем врезаться в другой автомобиль, мирно стоящий на парковке. Все произошло слишком быстро, резко, Лука думает о том, что, если бы он стоял на другой стороне, то, возможно, и он бы… Он резко останавливается, краем глаза замечая молодого парня, лежащего на переходе без движения. К нему уже подбежали несколько мужчин, чтобы проверить его состояние. Нырнуть в толпу пытается знакомая светлая макушка, которую он видел так часто, что не мог не спутать ни с кем. Тилл грубо расталкивал мужчин и плачущих женщин, которые наперебой звонили в скорую и полицию. Кто-то бежал прямо к машине виновника, пытаясь устроить личную расправу, или попробовать задержать, если тот надумает скрыться с места преступления. Несколько людей, оказавшиеся под ударом, отделались испугом – им повезло больше, они не получили основной удар, кто-то открытый переломом – повезло намного меньше. Кто-то до сих пор лежал без сознания. Лука будто оказался в фильме ужасов, а люди вокруг – сходят с ума, пытаясь подавить всеобщую истерию. Мимо него проходит женщина среднего возраста, прикрывающая рот ладонью, но Лука отчетливо слышит, как та говорит кому-то в трубку: — Парень умер… Да, прямо тут лежит, он не дышит… Этого достаточно, чтобы Лука двинулся с места, с колотящимся в груди сердцем и пересохшими губами от осознания происходящего. Он не хочет думать о том, что тот мертвый парень – Иван. Он не хочет думать об этом. Не хочет. Когда он наконец-то оказывается рядом, Тилл поднимает на него полные ужаса глаза, перепачканные руки в крови, крепко сжимающие запястье парня, дрожащими пальцами пытающиеся нащупать пульс. Даже когда он его не находит, то руки не убирает, а только губами произносит, глядя на Луку: — Хёна. Проверь. Как там. Хёна. Где Хёна? Лука теряется. Он не знает, что делать. Кто такая Хёна? Его глаза выражают ужас не меньше, чем у его знакомого. Однако, до него доходит, что мертвый парень, лежащий перед ним – не Иван. И выдыхает от этого осознания. Он хочет спросить, что такая Хёна, но понимает, что бесполезно – Тилл вряд ли сейчас ответит, а Лука, если честно, вряд ли спросит так же внятно, как об этом думает. Крепче сжимая ремень сумки-почтальонки, Лука широким шагом направляется к машине, которая оказалась виновной в произошедшем, и, понесшей уже как минимум смерть одного человека. Полиция уже прибыла на место, несколько дополнительных машин заблокировали участок происшествия, не давая никому проехать, до выяснения обстоятельств и пока не помогут всем потерпевшим. Лука слышит где-то вдалеке сигналки скорой помощи, но он все равно завороженно направляется к автомобилю, из которого без сознания уже вытащили водителя. Было непонятно, погиб он, или нет, его он интересовал в самую последнюю очередь. В нос ударяет запах крови, и Лука не хочет смотреть себе под ноги, когда он делает очередной шаг вперед, понимая, что его туфли испачканы кровью, которой здесь было так много, будто казалось, что кто-то забавы ради разлил здесь бутафорию, и все происходящее – один большой прикол. Лучше бы так оно и было, пока он не слышит: — Молодая женщина, возраст около двадцати трех, без сознания, признаки жизни отсутствуют… Левая нижняя конечность зажата под автомобилем, сильное кровотечение, возможна травматическая ампутация… Запрашиваю… И Лука надеется, что это не та самая Хёна, которую его попросили найти. Запах антисептика, резких, быстрых шагов врачей по коридорам больницы, не отвеченные вопросы, особенно от самого себя – что сам он тут забыл, Лука не знает точно, ведь он абсолютно в порядке. Он не пострадавший, лишь свидетель, но ноги сами принесли его сюда. В коридоре несколько родственников, ожидающие врачебного вердикта о своих близких, у многих нервы – ни к черту, многие обсуждают и проклинают мужчину-водителя, который врезался в толпу, требуют самосуда. Лука почти никого не слышит, переводя взгляд на Тилла, смотрящего перед собой пустым взглядом . Несмотря на то, что тот был во всем черном, на футболке можно было разглядеть застывшие пятна крови. Под короткие ногти тоже впилась чужая кровь, руки парень так и не помыл. Тонкие плечи подрагивали от холода и шока, который не хотел уступать другим мыслям. Последнее, что видел Лука прежде, когда тот прыгнул в машину скорой помощи, куда погрузили девушку, застрявшую под машиной, это как Тилл накрыл своей курткой лицо погибшего парня, которому, к сожалению, уже ничем нельзя было помочь. В отличие от той девушки, которая все же оказалась Хёной. Лука и Тилл прежде не говорили никогда в стенах университета, и все, что Лука знал о нем, так это то, что этот парень, сидевший рядом – как-то тесно связан с Иваном. Как-то… наверное, сказано слишком прозаично, будто неохотно открывается правда. Еще он знал, что он играет на гитаре так, будто от этого зависит его жизнь. Сам же Иван никогда не делился своей личной жизнью, если им с Лукой доводилось все же уйти в разговор, поэтому, тут только собственное наблюдение, которое обычно не подводило. Лука встает со скрипучих сидений и стягивает с себя пальто, чем привлекает внимание сидящих напротив людей, которым было жизненно важно отвлечься на что-то еще, кроме разговоров об аварии. Он подходит к Тиллу и осторожно опускает на его плечи верхнюю одежду. Несмотря на то, что этих двоих разделяло два пустых кресла, на которые оба закинули свои вещи (Тилл успел схватить еще и рюкзак Хёны), чужая дрожь доходила и до Луки. — Я в порядке, — только говорит тот, стоило Луке постараться того укутать в теплую одежду. — Я вижу. — По крайней мере, я жив. — Ты жив. Лука не знает, что еще сказать, и стоит ли задавать какие-нибудь вопросы. Он ведь даже себе ответить не может, что он здесь делает. — Это из-за меня. — Это из-за водителя, который решил сесть пьяным за руль. Ты тут ни при чем. — Я велел им идти вперед, без меня, потому что задержался у киоска рядом с уличными музыкантами. Помогал настроить гитару бедолаге. — Сделал доброе дело. — А мог бы спасти друзей. Лука вздыхает понимая, что диалог так и так заходит в тупик. Тилл так и не поднял на него взгляд, зато пальцами цепляется за подкладку пальто. Дрожь в плечах заметно прекратилась. — Ты сообщил родственникам? — Лука все же осмеливается задать свои вопросы. — Они сироты. — Друзьям? — Едут сюда. — Где Иван? Тилл медленно поворачивает голову в его сторону, и, наконец-то решает посмотреть в глаза говорящего. Вопрос будто больно ударяет его по голове. — Что? — Иван. Я изначально подумал, что лежачий парень… к которому ты побежал… был Иван. Луке было трудно понять, что выражают эти зеленые глаза, смотрящие на него снизу вверх, но Тилл продолжал молчать, стискивая пальцами подол чужого пальто так сильно, что белеют тонкие костяшки, выделяющиеся и без того бледной коже. Лука клянется, что слышит момент вдоха прежде, чем сказать что-то, чтобы получить ответы на вопросы, как из операционной, что находится в самом конце коридора, выбегает молодая женщина в синей униформе. Ее лицо наполовину скрыто белоснежной маской, волосы стянуты в тугой пучок и так же спрятан под марлевую шапку. Она переходит на широкий шаг, который может себе позволить, направляясь в сторону ожидавших. В коридоре сразу же становится тихо, будто кто-то извне выкрутил звук на минимум, в ожидании важной информации – все хотели знать хоть что-то. — Кто сопроводил сюда девушку с повреждением ноги? — женщина в форме стягивает с тонких пальцев нитриловые перчатки, такого же синего цвета, как и медицинская форма. В креслах напротив раздается цоканье языком, кто-то закатывает глаза и раздраженно всплескивает руками. Это не уходит от взгляда Луки, и он только больше хмурится, показывая со своей стороны еще большее недовольство на реакцию людей. — Кто-нибудь скажет мне, что с моим сыном?! Уже час прошел! — кричит полная женщина, выбрасывая слова во врача, но женщина, казалось, ее не замечала вовсе. — Это… я, — произносит Тилл тихо, будто и его голос попал под регулируемую громкость на звуковой панели. Он медленно встает со своего места, чужое пальто шумно падает с тонких оголенных плеч на кресло. — Вы?... — Братья, — не задумываясь отвечает Лука, обращая внимание на себя. Он не думает, зачем это делает, не спрашивает, почему. Просто действует. Женщина оценивающе пробегается глазами сначала по одному парню, потом по второму, пытаясь понять хоть какое-то сходство между ними. — Двоюродные. Бешеная семейка, — добавляет Лука, замечая в чужих глазах сомнение. Женщина встряхивает головой, будто прогоняет из головы мысли, как надоедливое насекомое. — Нам нужна кровь, и срочно. В+ Лука не понимает, что обращаются именно к нему. Желудок переворачивается несколько раз, смещая другие внутренности при очередном кульбите, а сердце замирает на мгновение, а после срывается с места, будто пробегает марафон. — У меня О-, она подойдет? — Да, — кивает медсестра и переводит внимательный взгляд на Тилла. — У Вас? — AB- — Нет, — сразу отвечает она и кивает Луке в сторону дверей, откуда вышла мгновение назад. — Нам лучше поспешить если вы хотите, чтобы ваша сестра осталась в живых. Лука оборачивается к Тиллу и он готов поклясться, что эти зеленые глаза, весь тот спектр эмоций, который они выражают за то количество времени, которое Лука наблюдает за ним – видит первый раз. Тилл ничего не говорит, только кивает, полный решимости. Но его взгляд говорит: “Пожалуйста, помоги ей”. И Лука не вправе отказать. Его усаживают в соседней палате. Жгут затягивается слишком туго. Пальцы холодеют. Запах антисептика режет нос. — Не двигайтесь. Игла входит резко, глубже, чем при обычном анализе. Тело реагирует быстрее разума — короткий вдох сквозь зубы. По прозрачной трубке течет тёмно-красное. Густое. Его. За стеной — приглушенные голоса, но Лука все равно разбирает: — Пульс нитевидный! — Готовьте операционное поле. — Начинаем. Лука смотрит, как наполняется пакет. Слишком медленно. Слишком быстро. — Этого хватит? — спрашивает он. — Пока да. Пока. Слово цепляется за ребра. Представляет, как девушка, которую он даже не знает, проснется. И если проснется. Пакет меняют на второй. В висках начинает шуметь. Мир слегка качается. — Вам плохо? — Нет. Он не отрывает взгляда от темной полосы крови в трубке. — Еще нужно? — Сколько сможете. Он кивает. Игла остается в вене. А за стеной включают нечто страшное, что взвизгивает металл о металл. Коротко. И страшно. Лука впервые за все время закрывает глаза и пытается дышать, не думая о тошноте. Он не знал, сколько пробыл в отключке, но, несмотря на белоснежное легкое одеяло, которым его укрыли, он ощущал холод до покалывания в кончиках пальцах рук и ног. Лука шевелит сначала руками, потом ногами, будто это должно как-то помочь разогнать кровоток по всему телу, однако тепло никак не хотело возвращаться. Он обводит глазами больничную палату, в нос снова ударяет противный запах крови – своей, чужой, неважно. Он скользит по тени за белоснежной занавеской, которая отделяет его остального мира, и, поддавшись вперед, он одергивает ее в сторону. Неподалеку от него на соседней кушетке в полусидячем положении был молодой парень, может быть ровесник даже. Запутавшиеся белоснежные волосы падали на лоб. Из-за резкого звука незнакомец повернулся к Луке и попытался выдавить из себя улыбку, на какую только способен, а после протянул свободную руку вперед и показал два пальца. — Привет! Ты Лука, да? Тилл сказал, что ты отважился первым на сдачу крови для Хёны. Спасибо тебе, — его голос стал тише, несмотря на продолжительную улыбку, явно наигранную. Лука скользит по нему изучающим взглядом, замечая знакомые трубки из вены этого парня, тянущиеся к пакету с кровью. — А что в итоге… Есть новости? — в голове все еще шумело во рту сухо, изгиб локтя неприятно ныл из-за иголок. — И ты?... — Дьюи! — радостно называется незнакомец, уже не надеявшийся на то, что его спросят. — Новости… пока нет, к сожалению, нам ничего не говорят. Иван пытается с этим разобраться. — Иван? — Мгм. Медсестра сказала, что ты быстро отключился во время сдачи крови, поэтому какую-то информацию она говорила Тиллу, — Дьюи подмигивает пару раз с прищуром. Видимо, знает о том, что ночью эти двое назвались братьями Хёны. — Потом приехал Иван, мы с Исааком приехали как можно быстрее. Лука поворачивает голову к окну, сверяется с временем на часах, после чего откидывает одеяло в сторону и резко поднимается с кушетки. Головокружение дает о себе знать сразу, будто выдергивают почву прямо из-под ног, заставляя лететь вниз, как Алиса в нору к кролику – бесконечно долго и мучительно. Пульс от таких резких движений подскакивает сразу, заглушает мир вокруг, но Лука кое-как распознает слова Дьюи, чтобы тот был осторожным, но ничего с собой не может поделать. Он даже не знает, из-за чего так сильно сейчас взволнован – о судьбе девушки, которую даже не знает, о том, что он опоздал на работу или зеленые яркие глаза, застывшие в ужасе на пешеходном переходе? Может быть, все вместе. Сначала – узнать все о Хёне. Потом – отчитаться на работе. После – спросить, как себя чувствует Тилл. И только потом уже можно будет поговорить с Иваном, если он все еще здесь. План надежный, как швейцарские часы, ни одной неточной детали. Однако, тело подводит Луку быстрее, чем его голова. Сначала начинают заплетаться ноги, непослушно ведущие его к выходу, пальцы рук неумело цепляются за дверную ручку, которую так и не удалось открыть, потому что ноги подводят его окончательно, когда Лука падает сначала на колени, но сил все равно никаких не остается больше, кроме как окончательно рухнуть на белоснежную плитку, больно ударяясь головой. Последнее, что слышит Лука – это крик о помощи того парня с кушетки. Ему снилось, как он сидит в зеленом саду с яркими деревьями, которые кажутся не настоящими, но остальных детей это не смущается, прислоняясь лицом в мягкой траве, которая щекочет щеки. Луке пять – он сидит один, облокачиваясь спиной к широкому стволу дерева и сгибает пальцы одной руки по одному. Потом пальцем второй руки он разгибает пальцы обратно, и так по кругу. Он не знает, зачем это делает, но делать ему больше ничего не оставалось – до вечера еще далеко, отец, как обычно, заберет из детского сада Луку самого последнего, если вообще вспомнит о нем прежде, чем завалиться в ближайшее заведение с игровыми автоматами, где его встретят с широкими объятиями такие же лудоманы, как он сам. Собственному сыну он так не улыбался никогда, как очередной выигранной фишке, которая ничего не значит. Дети в саду игривые, играют по несколько человек сразу, учатся взаимодействовать друг с другом, набивают заранее шишки. Потом еще раз и еще раз, чтобы можно было запомнить – как можно, и как нельзя делать. Кроме Луки. Он всегда играл один, что очень беспокоило воспитателей, пытавшихся привлечь его в игру с другими детьми. Те категорически отказывались, иногда даже поднимали истерику, стоило только Луке приблизиться к ним. Воспитательница виновато улыбалась ему при очередном отказе, но он только равнодушно пожимал плечами. В общем-то, ему было все равно. Ему было все равно, когда однажды он избил тонкой веткой одного из мальчишек, который пытался задирать его из-за “слишком длинных ресниц как у девчонки”. Ему было все равно, когда он попал камнем в голову в другого воспитанника за то, что тот назвал его “сыном шлюхи”, даже не зная, что это значит. Наверняка что-то плохое. Подставлял подножки девочкам с таким лицом, будто в этом нет ничего такого, и почему все удивляются. Естественно, воспитатели забили тревогу и вызвали на разговор Хеперу, отца Луки, но тот только развел руками, сказав, что, если тот дает сдачу – то правильно делает. И “клянусь, в нашем доме все в порядке”. Понятное дело, это было ложью. Лука снова сидит в одиночестве в тени дерева и наблюдает за играющими детьми, которые тщательно избегают его взгляда. Поворачиваются спиной, перешептываются, лишь украдкой глядя на него из под дрожащих ресниц. Когда вы еще совсем дети, очень трудно скрывать свои чувства, которые выражаются настолько открыто, что любой взрослый может позавидовать. Лука снова сгибает и разгибает пальцы до тех пор, пока на него не падает тень девочки, решившая подойти к нему с вопросом: — Почему ты сидишь тут один? — она протягивает к нему свою маленькую смуглую ладонь, на которой она тоже начинает сгибать пальцы, повторяя его движения. … Лука открывает глаза, зрение фокусируется не сразу, а все цвета смешивается в одно большое пятно. На лице он чувствует еле весомую кислородную маску, закрывающая нос и рот, в ушах стучит кровь наперегонки с соседним аппаратом, издающий противный звук, похожий на то, как бьется его сердце. Он не силен в медицинских терминах, поэтому мысленно называется это “пиликающей хренью”. Как-то слишком много событий для одной ночи. Дня? Или несколько дней? — О, проснулся, — в ушах все еще вата, из-за которой Лука не сразу реагирует на голос, но узнает его сразу. Этот низкий баритон трудно не узнать. Он поворачивает медленно голову на мягкой подушки в сторону говорящего, щурится пару раз, пытаясь сфокусировать зрение, но Иван все равно кажется размытым темным пятном. Отвечать тяжело, язык будто весит тонну, поэтому Лука с силой заставляет себя сложить пальцы в кулак, оттопырив большой палец вверх. Мол, выспался зато. — Порок сердца, — продолжает Иван, накручивая осторожно на палец одну из тонких трубок от капельницы с ярко-желтой жидкостью, тянущуюся к чужому изгибу локтя. До конца не пережимает, он же не убийца какой-нибудь, просто нужно хоть чем-нибудь себя занять. — Врачи тут над тобой ворковали, шаманили, но говорят, что жить будешь, — Иван кивает в сторону сжатого кулака Луки. — У тебя теперь изюминка. Говорят, такое бывает при заболевании сердца. Лука хмурится. Он не понимает. Какое заболевание сердца? У него? Ему ведь еще и тридцати нет, чтобы как-то беспокоиться всерьез о своем здоровье. Что за изюминка? Он пытается сложить единую картинку в голове со слов Ивана, но фантазия у него сейчас на нуле, что даже страшно. С трудом поднимает ладонь прямо к лицу и рассматривает со всех сторон – все пальцы на месте, это уже хорошо. Только вот проблема была в самих кончиках пальцев, которые походили теперь на изуродованные трупные окоченения. Аппарат, который извещал о сердцебиении Луки начал работать быстрее – как и его сердце. — Да ты не нервничай, а то тебе нельзя. Наверное, — Иван говорит это так спокойно, почти с издевкой, будто в этом не было ничего такого. Он откидывается на спинку пластикового стула и поворачивает шеей сначала вправо, потом влево, разминая. — Я сообщил в офис, что ты в больнице, так что выдыхай. Благодарности не стоит. Лука все еще смотрит на свои изуродованные пальцы сначала на одной руке, потом на другой, но и так не оправдала ожиданий – на ней тоже были бледно-фиолетовые, почти синие пятна, тянущиеся вниз по фаланге. — Хёна жить будет, но ей ампутировали ногу. Этот урод, который врезался в толпу на пешеходе протащил её еще несколько метров по земле, прежде чем остановиться. Её брат… я имею в виду, настоящий брат, — Лука наконец-то переводит взгляд на Ивана и тот продолжает. — Погиб на месте. Пока Хёна не пришла в себя мы… Я имею в виду, наш общий круг друзей, решили, что, пока она не придет в себя, то не станем кремировать Хёнву. По крайней мере, врачи дали нам несколько дней точно. Лука не успевает ничего ответить, как Иван продолжает вновь: — Тилла я отправил домой, делать ему тут нечего, — его голос заметно становится тише, стоило упомянуть знакомое имя. Иван переводит взгляд на Луку, противный аппарат на всю палату извещает о том, что у него сердце не из стали, бьется так же беспокойно. — Интересно получается, что ты каким-то образом во все это вписался. Как будто… пытаешься меня заменить. Может, еще и женишься вместо меня на моей невесте? — Иван криво усмехается, и, наконец-то, встает со своего места, сунув руки в карманы широких брюк. — Перестань делать глупости, Лука. О, и выздоравливай, конечно же. Лука пару раз моргает и провожает того взглядом до двери, которую он не утруждает закрыть за собой. В голове теперь еще больше мыслей, вопросов, которые не вяжутся друг с другом, смазанные липкой патокой, которую нельзя было смыть. Он чувствует, как к горлу подступает тошнота, в которой прячется паника, поэтому он несколько раз нажимает дрожащими пальцами на пульте управления вызов медсестры. Он должен был услышать другую версию своего заболевания. Он не хотел верить Ивану, который почти уничтожил его одним своим взглядом. А ведь Лука и правда испугался, того, что тем мертвым парнем мог оказаться Иван. Через пару дней Лука чувствует себя уже лучше, кроме тех моментов, когда от лекарств уже тошнило настолько, что пропал аппетит, и накрыла сонливость, но это, как он думает, уже от безделья. Девушки с работы привезли ему планшет и пару книг, между воркованием о том, как они все перепугались (неужели?), рассказали, как идут дела с нынешним проектом, и честно пытались не грузить его по работе, пока он лежит в больнице, но после все равно заваливали его различными вопросами, потому что сами не могли найти никакого решения. Приезжал даже Унша лично, снова по-отцовски похлопал того по плечу, сдержанно высказав, что, хорошо, что все обошлось. Смирился Лука даже с тем, что сине-фиолетовые пятна, градиентом заканчивающиеся на середине фаланги, никак не хотели пропадать окончательно. Как объяснил ему лечащий врач, женщина средних лет, это называется акроцианоз, и это один из симптомов нескольких заболеваний, в том числе порока сердца, и происходит это из-за резкой нехватки кислорода в тканях. На вопрос, пройдет ли это когда-нибудь, женщина только пожимала плечами, ссылаясь на индивидуальность организма. Такие явления – не единичные случаи, конечно, но достаточно редки, чтобы можно было с точностью ответить на этот вопрос. Ладно. Это начинает волновать гораздо меньше, когда его отправляют на бесконечные обследования, сдачу анализов, наблюдение за его сердцебиением и как в целом такой жизненно-важный орган ведет себя в той или иной ситуации. Спрашивают стандартный вопрос: “Есть ли кто-то из семьи с заболеванием сердца?”, но Лука только качает головой, потому что его никогда не волновали родственники, которых он в глаза не видел. Про отца он вообще ничего знать не хотел, тот даже ни разу не позвонил с того момента, как Лука оказался в больнице, хотя с работы ему точно могли сообщить. Плевать. Спустя пару дней Лука встретил Хёну в коридоре на инвалидном кресле, пока сам медленным шагом бездумно бродил взад-вперед, пытаясь хоть чем-то себя занять и ни о чем не думать. Он узнал ее сразу – по длинным густым волосам, которые сейчас собраны в небрежный пучок на макушке, по пустующему взгляду, без какого-либо интереса разглядывающий мир за окном, насколько было возможно. По отсутствующей ноге, вместо которой теперь только одно колено, надежно скрытое за толстым слоем марлевой ткани. Лука шумно сглатывает подступающую тошноту, и, сам не зная, почему, думал уже развернуться в сторону своей палаты, чтобы скрыться там, однако, Хёна его опередила: — Ну привет, братик! Никогда еще Луке так не было неловко. Ему, и неловко! На пятках он разворачивается обратно, крепко сжимая пальцами стойку с капельницей, от чего та начинает заметно дрожать. Колесики тихо стучат по полу в такт его движения. Не смотря на то, что пережила эта девушка, она все равно… широко улыбнулась ему. Настолько, насколько позволяли еще незажившие рваные раны на лице. У Луки, кажется, снова замедлилось сердцебиение от этой картины. — Ты проходи, не стесняйся, — она рукой указывает на свободные пустые кресла рядом с собой, — извини, у меня на кресле не так много свободного места. Почему она смеется? Говорит так легко, будто ничего страшного не произошло. Будто никакой аварии не было вовсе, будто ее нога на месте, будто ее брат не лежит этажами ниже в холодной камере, ожидающий похорон. Все эти вопросы проносятся у него в голове один за другим, но он только молча проходит к указанным местам, толкая вперед за собой стойку с прозрачным пакетом раствора, поступающий ему в вену. Как только он садится, положив руки себе на колени, он понимает, что с этого момента начинается новая история в его жизни, когда чужая ладонь внезапно накрывает его холодные руки. Лука думает, что, он сделает все возможное, чтобы она снова начала ходить, когда чувствует, как чужие горячие слезы капают ему на колени.

***

От Хёны он возвращается поздно, оставив ее в номере отеля, который они решили снять в последний момент, и замечает это только тогда, когда захлопывает за собой дверцу такси, кивнув тому напоследок. Потом – когда закрывает за собой дверь квартиры, понимая, что находится ни один. Лука сразу замечает оставленную у входа обувь Тилла и знакомое пальто на вешалке. То самое пальто, которое он повесил ему на плечи несколько лет назад в больнице. Несмотря на такое большое количество времени, оно все еще выглядит, как новое, пусть и пахнет уже новым человеком. В квартире тихо, но из спальни Луки доносятся редкий перебор струн гитары. Настолько тихо, насколько возможно, чтобы не беспокоить соседей. Гитара Тилла хранилась в гардеробной вот уже много лет, и за все это время ее хозяин к ней не притронулся, ссылаясь на то, что он больше никогда в жизни не будет играть так, как раньше, поэтому, то, что сейчас в стенах дома звучит гитара – вырывает у Луки теплую улыбку, которую он мгновенно прячет в карман брюк, когда он осторожно заглядывает в собственную спальню. Тилл сидит на краю кровати, а на коленях у него та самая гитара, которую он когда-то притащил сюда и попросил Луку надежно спрятать ее от него же. Понятное дело, Лука все равно указал ему на “тайник” в надежде, что Тилл рано или поздно откроет его для того, чтобы вылечить свое разбитое сердце. Лука скользит глазами по сосредоточенному выражению лица, Тилл быстро пишет что-то в блокнот, найденный на рабочем столе, и снова возвращает пальцы на гриф, пытаясь подобрать нужный аккорд, чтобы продолжить играть мелодию, не дать ей ускользнуть. — Я дома, — тихо проговаривает Лука и проходит в комнату. Как бы сильно ему не хотелось сейчас уткнуться лицом в подушки, чтобы провалиться в сон, он не посмеет помешать такому интимному воссоединению. Поэтому, он осторожно подходит к постели и садится прямо на пол, возле ног Тилла, спиной облокачивается о кровать. — Мгм, — мычит он в ответ и пальцами перебирает струны вверх, ударяет вниз одним взмахом, две вниз, снова наверх. Не то. Тилл берет в руки карандаш, что-то там зачеркивает, переписывает. — Что пишешь? — Лука не чувствует запах алкоголя, и это еще один из тех редких моментов, когда Тилл перед ним – трезвый, не пытающийся перепрыгнуть из одной реальности в другую. Он укладывает руки на свои колени и утыкается в них головой, закрывая глаза. — Мне пришла идея для одной песни. — Уже придумал, как она будет называться? — Угу. “Шрамы”. — Жду не дождусь, когда ты ее напишешь, чтобы сыграть мне. Сыграешь ведь? — Только когда она будет готова. И Лука замолкает, не смея его больше отвлекать. Кажется, они сидят в такой тишине впервые. Вот бы она

не заканчивалась.