На ковер

Не так уж и страшно чувствовать боль, которую причиняет любовь.

Намного страшнее не чувствовать вообще ничего.

Чанбин

Хенджин спит, и его лицо во сне — взрослое и серьезное, дрема словно добавляет ему возраста. Чанбин улыбается, невольно представляя, что будет видеть это лицо перед собой и через десяток лет. — Хей, — пара легких толчков приводят Хенджина в чувство. — Пойдем, найдем место для сна получше. — Где мы? — Хенджин сонно смотрит в окно и шумно зевает, не прикрыв рот. Трет глаза и ухмыляется. — Все, теперь я буду жить в замке дракона? Не торопитесь? Чанбин закатывает глаза: — Закатай губу, принцесса, просто переночуем, чтобы хорошо потрахаться с утра. Они выходят из машины, и Хенджин в пару больших шагов догоняет Чанбина, цепляясь за его руку. — Звучит заманчиво! Чанбин знает, что в его пентхаусе обжито, но прохладно — и в температуре, и в интерьере: черный, белый, серый и хром. Все плоские поверхности пустые — то, что у других людей выставлено на столиках, комодах и полочках, у него либо отсутствует, либо лежит в ящиках. К чему держать красивый флакон парфюма на комоде, если он покроется пылью? Чем проще, тем лучше. Чанбин надеется, что пустота квартиры Хенджина не отпугнет. — Ва-ау, — Хенджин, уже окончательно проснувшийся, живо осматривает обстановку. — Как в журналах! Ничего нет! Вы здесь вообще живете? — Начинается, — Чанбин закатывает глаза и театрально вздыхает. Хенджин уже стоит у окна в гостиной и восхищенно смотрит на город снизу: — Что начинается? — рассеянно спрашивает он, прислонившись лбом к стеклу. Чанбину плевать на жирное пятно на окне, он думает, что нужно будет прислонить к нему всего Хенджина и трахать с видом на Сеул. Он на ходу расстегивает манжеты рубашки и ее саму, выправляет из брюк, подходит к окну и кладет на талию Хенджина руку. — Ну вот это: «Как тут неуютно, как ты тут живешь! Нужно тебе сюда обязательно запендюрить картину или наставить статуэток, а диван без миллиона подушек в среднеазиатском стиле — вообще моветон!». Давай, я готов. Хенджин поворачивается, оказываясь в объятиях Чанбина. С изумлением смотрит в глаза сверху вниз и медленно качает головой: — Я не буду так говорить, потому что это неправда. Это что-то новенькое для Чанбина. Его прошлый парень не мог смириться с любовью к минимализму: в пентхаусе то тут, то там появлялись уродливые статуэтки, дешманские вазы или пошлый текстиль, вызывавший у Чанбина рвотные позывы. Хенджин бросает взгляд на гостиную и продолжает: — Я бы здесь только цветы добавил, какие-нибудь пошлые ярко-алые или бордовые розы в высокой вазе. Не большой букет — просто чтобы внести один акцент и какую-то… свежесть. А вообще, я люблю такое — глаза отдыхают, особенно после того, как делал целую неделю уродские картинки с вырвиглазными «скачай», «попробуй» и все в этом духе. Чанбин смеется: — Именно, хоть ты меня понимаешь! Хенджин опускает взгляд ниже, на грудь Чанбина и аккуратно тянет к ней руку. Когда ладонь касается мышцы, его дыхание учащается. — Кому-то могло не нравиться? — тихо удивляется Хенджин. — Это же буквально… просто, элегантно, но дорого, — рука начинает сжимать грудные мышцы, поглаживает, большой палец несколько раз обводит сосок. — Я видел этот диван в каталоге — итальянский! И стоит какие-то бешеные бабки. Вы реально столько зарабатываете? Чанбин шумно втягивает воздух, отводит руку Хенджина от груди и хмыкает: — Прикидываешь, насколько «шуга» твой «дэдди»? Хенджин выкручивается из объятий и отмахивается: — Мой «дэдди» уже дал мне пачку наличных, я за неделю не успел потратить, хотя старался изо всех сил. — Он выходит в коридор и кричит: — Покажете ванную комнату? Я хочу рот прополоскать, мне будто туда кошки насрали! Хохот Чанбина, раскатистый и громкий, оглушает пустую комнату, отражаясь эхом. Он снимает рубашку совсем, перекидывает ее на руку и наслаждается голодным взглядом Хенджина, пока идет мимо него по коридору. — Пойдем сразу помоемся. В ванной Хенджин вызывается помыть Чанбина, хотя больше гладит мышцы, чем моет, и Чанбину приходится остановить его. Он моется сам, а после смотрит на то, как смешно и по-армейски делает это Хенджин: быстро-быстро, почти избивая себя мочалкой. Он не вытаскивает анальную пробку — Чанбин заинтригован, но чувствует, что Хенджин ждет вопросов, и из вредности не задает их. Уже чистые, в одних трусах (Чанбин дал Хенджину свои), они бродят по пентхаусу. Чанбин показывает его небрежно, словно завтра может без сожалений съехать, Хенджин же подмечает детали интерьера, иногда называя точные коллекции и производителя. — Это, по идее, кабинет, — говорит Чанбин, открывая очередную дверь. — На деле я вообще сюда не захожу, это просто комната с диваном, книжным шкафом и столом. Понятия не имею, что тут делать, работаю я на работе. — Он добавляет тихо: — Должны же у меня быть хоть какие-то принципы… Хенджин с разбегу изящно запрыгивает на стол, закидывает ногу на ногу, откидывается на руки и трагично, преувеличенно театрально шепчет: — Ах, начальник Со, я забыл сделать отчет! — ловко закинув ноги на стол, он ложится на живот и прогибается, поднимая задницу. — Я приму любое ваше наказание! — Оке-ей, — тянет с хитрой улыбкой Чанбин. Он прислоняется к косяку, чувствуя, как по спине бегут мурашки от возбуждения. — Быстро ты нашел ей применение. Хенджин хохочет, крутит задницей и садится по-турецки. — На самом деле никогда так не трахался — ну… играя кого-то? — он смущенно отводит взгляд. — Но, наверное, было бы прикольно? Чанбин кивает: — У тебя хорошо получится. Длинноногий Хенджин быстро оказывается рядом, трется лбом, как кот, о плечо и заглядывает в глаза: — Показывайте дальше! Сколько тут еще комнат? — Осталось две спальни. Они идут по коридору. — Ваша и гостевая? — угадывает Хенджин. — Моя и… тоже моя, но с некоторыми улучшениями, — хмыкает Чанбин. Он не смотрит на Хенджина, чтобы его не смущать, хотя и очень хочется — и смотреть, и смущать. — Ты все ждешь наказания — любишь, когда тебя шлепают? Хенджин прокашливается, голос становится неровным: — Ну, не то чтобы, просто… наверное, это было бы весело? — Весело, — задумчиво повторяет Чанбин. — Почему «наверное»? Хенджин отворачивается и недовольно бубнит что-то в сторону. — Что? — переспрашивает Чанбин. Бубнеж повторяется еще дважды. Они доходят до спальни «с улучшениями» и останавливаются у двери. Чанбин резко разворачивает к себе Хенджина, не больно, но достаточно сильно удерживая за плечо. — Хенджин-и, тебе нужно усвоить очень важное правило, — угрожающе произносит, встряхивая парня. — Если я спрашиваю — ты отвечаешь. Быстро. Четко. Мне в лицо. Не бубнишь, не увиливаешь, не врешь. Хенджин сглатывает, и его покрасневшее лицо горит алым фонарем даже в полутьме квартиры. — Я не знаю, я не пробовал! — выпаливает он, отводя глаза. — Меня бывший боялся даже по жопе шлепнуть, возня какая-то, а не шлепок. Вот сегодня в… — он срывается на шепот. — В ресторане было классно сегодня! Ну, когда вы меня укусили. Чанбин ухмыляется и, схватив Хенджина за руку, быстро выкручивает ее, впечатывая его в стену. Тот высоко ойкает, но не сопротивляется. Шлепок по заднице такой смачный, увесистый и звонкий, что на мгновение ушам становится больно. Хенджин взвизгивает, но стоит смирно. Чанбин раскручивает его за руку обратно, поворачивая к себе лицом, и как ни в чем не бывало спрашивает: — Типа так никто не мог шлепнуть? Глаза у Хенджина круглые, язык хаотично мелькает между губ, облизывая их. Он кивает головой и растерянно потирает задницу. — Мда, — презрительно фыркает Чанбин, — молодежь пошла так себе… Хенджин вдруг смеется, ярко, заливисто, и прислоняется к стене плечом: — Вы! Такой вы!.. — Какой? — Показывайте уже ваши спальни! — Хенджин сам дергает ручку и, войдя в комнату, ойкает. — Как видишь, — со смешком разводит руками Чанбин, — красный не мой цвет. Это у Минхо комната для сессий похожа то ли на разделочную, то ли на пыточную, в которой подкашиваются ноги, как туда заходишь. У Чанбина же — самая обычная спальня в темно-зеленых оттенках, чем он всегда чертовски гордился. — А что со стенами? — Хенджин запрокидывает голову. — Ой! И с потолком? Тут что-то висело? Чанбин не может сдержать хохота. — Скорее кто-то. Кто-то висел. Он подмигивает ошеломленному Хенджину и кивает на шкаф в углу. — Давай, представь, что это квест-комната. Догадайся. Хенджин дышит глубоко, на вдохах спина кажется еще шире. Он медленно подходит к шкафу и, оглянувшись, осторожно открывает его. — О, — тихо и немного разочарованно произносит, разглядывая внутренности. — Ну, тут… просто веревки. Шкаф действительно забит веревками, разной толщины, длины и состава. Чанбин ожидает, что Хенджина привлечет красная синтетика для декора или мягкий бамбук, но длинные пальцы хватают совершенно неожиданный вариант. Хенджин поворачивается с мотком в руке, смотрит на веревку, потом на крюки, торчащие из стен, на кольцо посередине потолка и радостно вскрикивает: — Шибари! Чанбин довольно кивает: — Может, не вся молодежь еще потеряна. Конечно, оно самое. — Ва-ау, — тянет Хенджин, все еще вцепившись в веревку. — А вы меня свяжете? Чанбин снисходительно ухмыляется. Конечно, свяжет, но после, сейчас в планах — уснуть, схватив Хенджина в охапку. — Ты взял кокосовую, она грубая. Не самая приятная к телу, — Чанбин наклоняет голову набок, представляя, как именно подвесит Хенджина к потолку, заставив задыхаться от члена в горле, и не может сдержать ухмылку. Хенджин трет мотком свое предплечье. — Да вроде ничего, ею почесаться можно. Не прям уж неприятная. Внутри поднимается легкое раздражение. — Ты со мной споришь, — Чанбин приподнимает правую бровь и криво ухмыляется. — Нет, — быстро говорит Хенджин, — просто… — Ты. Споришь. Со мной, — чеканит Чанбин. Хенджин затыкается на пару секунд, прежде чем упрямо вскинуть голову: — Спорю! Она жестковата, но не прям уж «грубая». Думаете, я убегу с криками «кошмар, у него кинк на связывание»? Чанбин прикрывает глаза, выдыхает и проводит языком под верхней губой. Удивительно, как быстро его может вывести из себя этот мальчишка. — Ко мне, — подзывает, как собаку, но Хенджин не возмущается и подходит. Веревка быстро кочует в руки Чанбина. — Руки перед собой. Хенджин вытягивает их вперед, прижимая запястья друг к другу, и ухмыляется: — Зачитаете мои права, офицер? — Тебе в театральное надо было поступать, а не дизайну учиться. Чанбин не планирует пугать Хенджина, но и устраивать подробный ликбез сейчас, когда хочется спать, а Хенджин заносчиво спорит — выше его сил. Мальчишка ему достался любопытный и дерзкий, это Чанбину нравится, но и ставить на место такого нужно чаще. Хенджин открывает рот, чтобы сказать что-то еще. Руки уже связаны, но веревки осталось много, и в голове Чанбина рождается прекрасная идея. — Говорил же, — ворчит Хенджин, разглядывая свои запястья, перетянутые волосатой жесткой веревкой, — вообще не больно! — Рот открой. С усмешкой Чанбин вяжет красивый крупный узел на руках и притягивает ко рту Хенджина, заставляя закусить его, как кляп. Оборот, еще и еще один — и вот уже длинные волосы Хенджина вплетены в узел на затылке, удерживающий голову крепко прижатой к связанным запястьям. — М-м-м, — мычит он удивленно в узел. Чанбин прикидывает, к какому крюку его поставить, и выбирает тот, ради которого нужно чуть привстать на цыпочки. Хенджин не сможет даже повернуть голову — крюк удержит связанные руки и узел во рту, а волосы от лишних движений будут просто выдираться с корнем. Довольно оглядев свою работу, Чанбин потягивается и отходит. — Дело не в том, больно ли тебе сейчас. Дело в том, как хорошо и насколько долго ты сможешь выдержать, — назидательно говорит, открывая дверь. — И, конечно, в том, насколько больно тебе станет совсем скоро. В следующий раз подумай трижды, прежде чем со мной спорить. Хенджин издает удивленный и слегка испуганный всхлип. — Пять минут, Хенджин, я заберу тебя через пять минут, — обещает Чанбин и выходит из комнаты. Он бросает взгляд на часы на стене и идет в свою спальню, чтобы перестелить белье. Немного злится на себя: Хенджин — азартный малолетка, горячий и упрямый, явно начитавшийся кинковой порнухи, но это не значит, что его нужно наказывать без предупреждения. Чанбин даже готов к тому, что через пять минут Хенджин уйдет из его дома навсегда, но совершенно не готов терпеть неуважение и споры там, где он по умолчанию прав. Не в его комнате — даже в шутку, даже в не игровом формате. Он возмущенно фыркает, вспоминая Минхо. Вот уж кто сейчас бы его осудил — человек, у которого отношения начинаются с кучи разговоров, бумажек и уточнений. Вспоминая их первые разы, Чанбин хихикает: именно на нем Минхо научился многому из того, что умеет сейчас. Наверняка он высокомерно уверен в том, что «воспитал» Чанбина под себя, однако правда хитра и изворотлива: Чанбин тоже вылепил из Минхо то, что хотел. Часы на прикроватной тумбе дают ему половину минуты, чтобы дойти до Хенджина. Чанбин прекрасно знает, через что тот прошел за это время. Сначала — упрямая решимость и насмешка: «Всего пять минут? Ерунда!». Потом — первое неудобство. Попытки изменить положение тела встретит жесткая веревка, пресекающая малейшее движение. Зря Хенджин схватил именно кокос — веревка настолько кусачая, что свяжи Чанбин его голую грудную клетку, Хенджин с непривычки умолял бы развязать уже минуты через три. После неудачных попыток пошевелить связанными конечностями Хенджин начнет переминаться с ноги на ногу. Делать это на цыпочках не так-то просто, и после пары вырванных волос он будет стоять смирно. Мышцы будут трястись, жесткие волоски кокосовой веревки покажутся прохладными лезвиями, режущими не просто в ответ на сопротивление, а уже сами по себе. Дальше Чанбин должен будет его развязать. Как и ожидалось, Хенджин стоит на трясущихся ногах. Влажные звуки изо рта и тяжелое дыхание — заполняющая комнату музыка. Чанбин аккуратно снимает руки Хенджина с крюка, и тот со стоном опускается на полную стопу. Пошатывается и мычит, едва стоя на ногах. — Чш-ш, ты такой молодец, — Чанбин приставляет его к стене, поддерживает локти, чтобы Хенджин мог немного расслабиться. — Подержишь их еще чуть-чуть для меня? — спрашивает и отпускает медленно, когда ощущает, как напрягаются мышцы. Он быстро развязывает узлы на затылке, освобождает волосы и мягко массирует голову пальцами, наслаждаясь стоном облегчения. Вытаскивает импровизированный кляп — большой мокрый от слюны узел — и проминает челюстной сустав. Руки разматывает медленно, позволяя Хенджину в полной мере насладиться каждым сантиметром отвоеванного у веревки кусочка кожи. Прикасается к освобожденным местам, давая почувствовать на контрасте теплые мягкие руки. У Хенджина стоит колом, на последнем обороте освобождения Чанбин прижимает руку к его члену через трусы. Проводит по длине всего пару раз — Хенджин падает лбом на плечо Чанбина, его трясет, и он шепчет, кончая: — Спасибо, Папочка, спасибо.

***

Утром Чанбин завтракает и проверяет рабочую почту. Успевает сделать несколько звонков: наорать, подлизать и уговорить, а то и все сразу — прежде чем со второго этажа спускается заспанный Хенджин в его трусах и рубашке. — Ты мог бы взять что-то из шкафа, — улыбается Чанбин, с умилением наблюдая, как тот зевает. — Не обязательно брать грязную рубашку, которую я уже носил. Хенджин утыкается носом в воротник: — Вами пахнет. Вкусно, — бубнит сонно и осматривает стол. — Ого! Когда вы успели приготовить мисо? Чанбин показывает на пакеты из доставки и смеется: — Тебе придется смириться, я бытовой инвалид. Хенджин садится за стол и шумно сербает суп прямо из чашки. — Вот это реально проблема, а не эти ваши красные комнаты. — Видел же, что моя не красная! — смеется Чанбин, качая головой. Хенджин закатывает глаза. Он не берет ложку, чтобы выловить тофу и водоросли из супа, а просто открывает рот шире. — Встречаюсь с дикарем, — цокает Чанбин. Он отбирает чашку, ставит ее на стол и вкладывает в руку Хенджина ложку. — Ну подавишься же! Пока Хенджин ест уже нормально, ложкой, Чанбин яростно печатает и отправляет с десяток писем. Кому-то на будущее, к утру понедельника, кому-то на личную почту с пометкой «срочно». Снова звонит телефон, и Чанбин переключается на китайский, мозг с утра поскрипывает, но языковой практики хватает, чтобы сказать что-то вроде «наш хороший офис дружить с ваш хороший офис», потом добавить что-то про погоду, одобрение партии и безграничное уважение. Чанбин сам не очень уверен, что все произнес правильно и в тех тональностях: не послал ли случайно (или не выебал) чью-то мать. Но через пару минут ему приходит письмо с подписанным контрактом, и он издает вздох облегчения, откидываясь на стуле. — Бля-я, подписали наконец! На кухне подозрительно тихо, и Чанбин замечает, что Хенджин пялится на него с открытым ртом. Он машинально трет уголки губ (вдруг там следы от супа), оглядывает грудь (вроде чистая) и хмурится. — Что? — Вы такой крутой! — восхищенно шепчет Хенджин. — На китайском умеете… Чанбин хохочет и строит стесняющуюся рожицу, морщась. — Прекрати, я чудом не выебал чью-то мать. Тоны эти… Они смеются, Хенджин тихо шепчет «все равно вы безумно крутой», Чанбин тает и скрывает смущение за приготовлением кофе. Хотя «приготовлением» это можно назвать только с натяжкой: он просто вставляет капсулу в машину и нажимает кнопку «старт». Чанбин не хвастается своей бытовой инвалидностью, но стремится заработать столько, чтобы перекрыть этот недостаток. Посуда складывается в раковину — Чанбин не знает, как запустить посудомоечную машину. Он пробовал, но на первых попытках посуда мылась просто плохо, а на третьей — возмущенно изрыгнула на пол столько пены, что пришлось вызывать клининг в одиннадцать вечера за тройную стоимость. Теперь у него есть домработница, которая строго запретила пользоваться посудомойкой «без присмотра взрослых». Он возвращается за стол и открывает ноутбук, создает новый файл в таблицах и вставляет стандартный шаблон. Столбики с кинками распределены по группам, в строках нужно проставить отметки. Формулы уже настроены — совпадения подсветятся приятным зеленым, различия — тревожным красным. Там, где отношение неоднозначное, — мягким оранжевым. Чанбин никогда не был хаотичным. Казался, но не был таковым по своей сути. В отличие от Минхо, он не стремился контролировать все вокруг. Структурировать, разложить на компоненты, понять, как управлять, — да. В структуре Чанбин видел отдых: чем больше он категоризировал, тем быстрее приходило спокойствие и понимание, как следует себя вести. Он надевает очки и по-деловому протягивает Хенджину руку. — Доброе утро, коллега, уделите мне немного времени? Хенджин пожимает руку, слабо и неуверенно, и забывает слизать пенку с верхней губы. — Ч-чего? — на Чанбина смотрит лицо, выражение которого мечется от смешка до испуга. Брови Хенджина, подлетев под челку, не возвращаются обратно — кажется, будто их на лице никогда и не было. С трудом сдерживая смех, Чанбин прочищает горло и продолжает невозмутимым тоном: — У меня на тебя далеко идущие планы, хотелось бы предварительно обсудить на берегу наши возможности. Хенджин все-таки определяется с чувствами, и в воздухе ощущается паника. Чанбин смягчается и успокаивает: — Я просто хочу узнать, что тебе нравится. Решил, что деловой тон настроит на нужный лад, — подмигивает и снова становится серьезным. — Итак, коллега, вам понравилось, что я связал вам вчера руки ремнем? Хенджин подгружается с минуту, продолжая испуганно таращиться, и вдруг начинает оглушительно ржать. — Я подумал, — звук между смехом визгливый и неровный, — что вы хотели посмотреть мои креативы, которые я делал, пока вы были в командировке! Чанбин хмыкает, улыбается и быстро открывает на ноуте диск отдела дизайна. Отсматривает картинки в папке с именем Хенджина. — Ну, неплохо, — резюмирует и поворачивает к парню экран. — Вот тут, правда, можно было бы розовый… Хенджин машет руками: — Пожалуйста, давайте без радостных свиней на выходных! — Довольных, — поправляет Чанбин. — Но вообще, тут как раз мне хотелось бы унылую. Хенджин роняет голову на стол и тихонько воет: — Можно мне какую-то палитру свинячью со всеми интерпретациями оттенков этих животных? — Чему вас только учат в университетах, унылую свинью от радостной не отличаете… — бубнит Чанбин и открывает электронный ежедневник. — Поставил в расписание, к четвергу соберу тебе «свинячью палитру». — Вы серьезно? — шепчет Хенджин шокированно. Чанбин кивает и вновь поворачивает ноутбук к себе экраном. — Что насчет связывания? Хенджин краснеет по самые глаза. — Вы всегда так… быстро переводите тему? Тратить время на прелюдии не хочется совсем, даже с учетом того, что Хенджин, по сути, малолетка. Посещать театр кокетства в планах нет, поэтому Чанбин просто молчит, ожидая ответа. И наконец тишину нарушает тихое: — Понравилось. И ремнем, и веревками, — Хенджин медленно сползает по стулу вниз. — Окей, — просто отвечает Чанбин, внося информацию в таблицу. — Ты говорил, что тебя никто нормально не шлепал, но в целом о порке ты что думаешь, хотел бы попробовать? Хенджин стекает так сильно, что теперь над столом видны только глаза. Он похож на крайне смущенного крокодила. Чанбин думает, что, исходя из его роста, он, по идее, уже просто сидит на полу. — Я говорил о шлепках! — слегка возмущенно говорит Хенджин. — Я не уверен, что готов к тому, чтобы меня прям пороли, — он смотрит на потолок и добавляет: — Я вообще не уверен, что за «порка», типа розгами? — Розгами тоже можно, — Чанбин пожимает плечами, — правда, я их не люблю. Хенджин с писком окончательно пропадает под столом. Заглянув туда, Чанбин находит его сидящим у своих ног и ухмыляется: — Ты не помогаешь держать деловой настрой, когда сидишь под столом на коленях. Тот вскидывается и ударяется головой о столешницу, скулит и держится за макушку. — Вылезай уже, не балуйся, — Чанбин хоть и закатывает глаза, но умиляется. Он подает руку, вытягивает парня из-под стола и хихикает, усаживая к себе на колени. — Ты определись, ты смелый и дерзкий или робкий и невинный? Хенджин широко открывает рот, но тут же удивленно крякает, смотря на экран.

Хенджин

— Это таблица с… кинками? В эксель? — он тупо пялится на стройные ячейки и шепчет: — Вы с ума сошли, кто вообще такое в эксель пишет? Хенджин ерзает на коленях Чанбина, сам не понимая, что чувствует: испуг или возбуждение. Пугает его скорее само наличие целой таблицы, а не ее содержание. Чанбин не казался ему таким уж контрол-фриком. Тот пожимает плечами: — Ну Минхо такое пишет на бумаге. Он аналоговый, я цифровой. Все-таки так удобнее, смотри! Упоминание Минхо кажется внезапным и совершенно не к месту, но Хенджин не успевает отрефлексировать или спросить что-то — Чанбин щелкает мышкой, и таблица красиво складывается по категориям. В большом блоке «порка» высвечиваются строчки: «руки», «ремень», «шлепалка», «флоггер»… Он не успевает дочитать — глаз цепляется за интригующее «подручные», он указывает пальцем на ячейку. — Что за подручные? — Если очень захотеть, фантазия почти безгранична, — Чанбин поправляет очки и ухмыляется. — Я могу сделать это даже ложкой. Хенджин смеется: — Ерунда какая, ложкой же ничего не почувствуешь! Он чувствует, как крепкая рука резко сжала загривок, и замирает. — Хочешь поспорить? — вкрадчиво спрашивает Чанбин. Хенджин вдруг понимает, что хочет. Ему нет дела до того, чтобы быть отшлепанным ложкой, он правда сомневается, что это реально. Но само желание довести Чанбина до бешенства вспыхивает в нем, заставляя вывернуться из хватки и спрыгнуть с его колен. Хенджин сглатывает, собирая внутри всю смелость. — А если хочу? — И тут же поясняет: — Поспорить! Чанбин шумно выдыхает, снимает очки и кладет их на стол. Смотрит в глаза и начинает говорить громче: — Что я сказал тебе вчера насчет споров? В ответ Хенджин пожимает плечами, добавляет наглости в тон: — Не помню, я уснул! — И фыркает в конце. Чанбин весь — будто за секунду до прыжка. — Ты испытываешь мое терпение. Не советую продолжать в таком духе, — тон угрожающий. — А то что? Отшлепаете меня ложкой? — Хенджин усмиряет свой дикий, почти животный страх смехом. Он дерзко смотрит на Чанбина сверху вниз и произносит по слогам: — Па-поч-ка? Чанбин встает, с грохотом отбрасывая стул на пол, и бросается к нему. Удается увернуться в последний момент и побежать к лестнице. Из Хенджина вырывается нервное хихиканье, он несется наверх, надеясь на свои длинные ноги. Вдруг щиколотку обхватывает горячая рука. Чанбин дергает его вниз, Хенджин больно ударяется плечом о ступеньку, успев порадоваться, что не головой. Он пытается бороться, но чувствует, как его ловят за шкирку, как котенка, стаскивают с лестницы и тащат обратно на кухню. — Нахуй ты меня выбешиваешь? — зло рычит Чанбин, вытряхивая Хенджина из рубашки на пол. Чанбин перед ним — взбешенный, с пульсирующей веной на виске и раздувающимися ноздрями — кажется воплощением природной силы. Будто он сам бог грома и сейчас расколет Хенджина напополам. Он садится Хенджину на ноги, хватает за шею и прижимается своим лбом к его. — Вы такой красивый, — искренне выдыхает Хенджин, чувствуя ошеломительный скачок адреналина, смешанного с возбуждением. — И очень сильный. Чанбин хмыкает. — Не заговаривай мне зубы! Он все еще тяжело дышит, сжимает шею Хенджина и плотоядно облизывается. Но после комплимента слегка краснеет, и видно, что совсем скоро успокоится. Хенджину совсем не хочется, чтобы тот успокаивался. Поэтому он начинает сопротивляться, размахивать руками и ерзает, пытаясь скинуть Чанбина с себя. Но за какую-то долю секунды все сопротивление гаснет: Хенджин оказывается лежащим на ковре вниз головой. Чанбин удерживает его запястья сзади, по комнате проносится звук разрываемой ткани. — Окей, сейчас заполним таблицу в разделе связывания, — торжествующе пыхтит Чанбин. Хенджин не может пошевелить руками. Повернув голову на бок, видит растерзанные куски ткани, которая еще минуту назад была красивой брендовой рубашкой. За эти же связанные руки Чанбин возвращает Хенджина в вертикальное положение и тащит к столу. — Рубашку не жалко? — кряхтит Хенджин. — Твоя вина, провокатор, — спокойно отвечает Чанбин и почти бросает его на стол кверху задницей. — Думаешь, за пиздежом не замечу, что тебе нравится вести себя как сука? Трусы уже болтаются у щиколоток, Хенджин чувствует ладонь между лопаток — Чанбин еще сильнее прижимает его к столу, заставляя хрипеть. Вздрагивает — к внутренней стороне бедра прикасается что-то холодное. — Вы серьезно? — верещит Хенджин, не зная, смеяться или пугаться. — Ложка? Он не успевает сказать что-то еще — Чанбин заталкивает ему в рот трусы с недовольным: — Болтун. Сгоряча хочется огрызнуться, что реальный болтун — сам Чанбин, но во рту импровизированный кляп, а бедро вдруг обжигает резкой болью. Шлепок ложки по внутренней стороне бедра ощущается как жалящий укус, Хенджин пищит в ткань и дергается. — Да чего ты! — смеется Чанбин. — Не больно же, сам говорил. Второй удар приходится по другой ноге, Хенджин не успевает этому порадоваться — шлепки начинают сыпаться в одно и то же место на нежной коже. Острые, они ошпаривают. Он воет, пытаясь встать, но крепкая рука удерживает прижатым к столу. Когда кажется, что он не выдержит больше ни одного удара, Чанбин нежно проводит рукой по укушенным этой треклятой ложкой местам, невесомо поглаживая. Хенджин не понимает, приносит ли этот жест облегчение или новую боль, — кажется, что горит уже все тело, не только бедра. Он стонет, чувствуя, как наливается кровью член, и двигает бедрами, чтобы потереться о стол. Чанбин почти ложится на него и трется о задницу через домашнюю одежду. — Шлюшка, — почти с любовью шепчет он возле уха, и Хенджина пронзает новая волна возбуждения, — бесишь меня, чтобы трахнул погрубее, а потом делаешь вид, что стесняешься. Хенджин скулит. — Для этого оставил ее в себе? — спрашивает Чанбин риторически. Он отстраняется и хватается за хвостик пробки, с которой Хенджин спал. Чанбин принимается раскачивать ее, медленно вытаскивая и заталкивая обратно. Хенджин не может удержаться, чтобы не начать подмахивать, хотя помнит, что Чанбин не очень любит такую инициативу. На Хенджина накатывает ужас, когда он слышит жесткое: — Я разрешал шевелиться? Новый град жалящих шлепков обрушивается уже на задницу. Он готов боготворить Чанбина за то, что тот не стал снова бить по внутренней стороне бедра. Однако очень скоро и нетронутые ранее ягодицы начинают гореть, а каждый новый удар ощущается все более сокрушительным. Хенджина трясет. Чем сильнее кусают его шлепки, тем больше он начинает теряться в пространстве между болью и удовольствием. Каждый удар становится и ненавистным, и желанным одновременно — даже если бы Хенджин мог, он не стал бы это останавливать. — Надеюсь, удастся выбить из тебя желание со мной спорить, — довольно говорит Чанбин. Сначала он чувствует пустоту — Чанбин вытаскивает из него пробку, — а после слышит смачный плевок, и липкая влага ползет от его входа к яйцам, щекоча и холодя кожу. Лежать на столе со вставшим членом становится еще болезненнее. Звук откинутой в раковину ложки заставляет расплавленный мозг сосредоточиться. Чанбин вытаскивает обслюнявленные трусы изо рта, кладет палец на ладонь и требует: — Сожми мой палец. — Хенджин слушается, сжимает и слышит: — Порядок. Урок усвоен? Очень хочется посмотреть на Чанбина — Хенджин поворачивает голову, и шепчет так невинно и просяще, как только может: — Папочка, трахни меня, пожалуйста! — Вот сучонок, — шипит Чанбин. Он входит в Хенджина мучительно медленно, по сантиметру заполняя собой. Хенджин чувствует мощь и величину, которая может уничтожить его, если пожелает, и это осознание простреливает все тело возбуждением, вновь заставляя дрожать. Шлепок ладони — легкий, почти успокаивающий — сопровождается заботливым: — Не зажимайся, порву же. Хенджин сам не осознает, как тут же расслабляется и растекается по столу, будто из него вытащили кости. Чанбин растягивает его собой, наполняет и, когда Хенджин чувствует, что больше не сможет принять ни сантиметра, даже не дает времени привыкнуть — сразу вдалбливается, натягивает на себя, удерживая за бедра. Хенджин не улавливает, как кончает, — тупое и всеобъемлющее чувство эйфории давит на него, прибивая всеми эмоциями сразу. Звуки смешиваются в единый фоновый шум, Чанбин постоянно что-то говорит, Хенджин согласен со всем сразу. Кажется, что он даже отвечает, но слышит только свое тупое мычание. Внезапная пустота ощущается болезненно, вялая мысль о том, что нужно было попросить кончить внутрь, осознается тяжело, громоздко и мучительно медленно. Кажется, что он упустил что-то важное, сквозь пелену удовольствия отчего-то становится очень обидно, и он начинает плакать. Задница и бедра ощущают приятную прохладу, затекшие руки освобождаются. Чанбин аккуратно разминает ему плечи, руки и запястья, нежно гладит по спине. Хенджин хнычет: он чувствует все больше с каждой секундой, его шокирует диапазон от нежных рук Чанбина и прохлады на бедрах до неприятной твердости стола, уставших ног и покалывания в руках. — Хей, Джинни, — Чанбин впервые зовет его так. Он ласково гладит по голове и целует в висок. — Где ты сейчас, Джинни? — На столе, — плаксиво отвечает Хенджин спустя пару секунд, в которые смаковал новое прозвище, придуманное Чанбином. — Сейчас день или ночь? Приходится открыть глаза и сфокусироваться на ярком свете из окна. — День. Большие руки поднимают его и несут. Хенджин снова открывает глаза и сквозь пелену слез выхватывает кухню, после — лестницу и наконец спальню. Мозг начинает со скрипом работать, подкидывая картинки произошедшего. Чанбин выглядит немного виноватым, держит в руках как драгоценность, и Хенджин концентрируется на плохих ощущениях, чтобы поныть еще немного. — Прости, папочка, я больше не буду спорить, — плаксиво шепчет он, надеясь, что не переборщил с трагичным тоном. Чанбин укладывает его на кровать и вздыхает, наполовину сочувственно, наполовину жестоко: — Конечно не будешь, дорогой. Иначе какой смысл. Хенджин не удерживается и хихикает. — Актер, — цокает Чанбин и тем не менее наклоняется над ним, чтобы погладить по голове и поцеловать в лоб. — Лимонную розеточку будешь? Хенджин дует губы и совсем уж фальшиво-страдальчески выдыхает: — Буду!

***

Неделя чуть менее загруженная, чем предыдущая. Отдел после пятничной пьянки повеселевший и бодрый. А в четверг после обеда на общую почту приходит письмо от Чанбина. — «Оттенки свиней по степени интенсивности ощущаемых эмоций», — читает вслух Чонин. — Ч-чего? Хенджин ржет и отправляет несколько сообщений с размышлениями. -Я- |«Вы сумасшедший!» |«Мне нравится «Свинья в панике» и «Свинья радостно похрюкивает» |«А чем, кстати, радостно похрюкивающая свинья отличается от просто довольной свиньи?» |«В смысле, оттенки-то сильно отличаются! А вот по смыслу…» -Чанбин- |«Быть довольным и радостно похрюкивать — это пиздец какие разные состояния!» |«Может, начнешь уже называть меня на «ты»? Просто хёном, например?» -Я- |«Я не могу, мне неловко» -Чанбин- |«Стонать на весь дом, когда я тебя ебу, тебе зато ловко» Хенджин резко бросает телефон на стол, экраном вниз. На шум поворачиваются Чонин и Йеджи. Он смущенно улыбается им и на всякий случай оглядывается, прежде чем снова открыть чат. -Я- |«Я ВАС ЗАБЛОКИРУЮ» |«Вы грубиян!» -Чанбин- |«И тебе это нравится» |«Изучай свиней, вечером устрою экзамен» Озорное хихиканье вырывается из него, пока он печатает. -Я- |«Накажете, если не назову все виды?» Ответ заставляет разочарованно вздохнуть. Чанбин |«Накажу, если назовешь» В опенспейс вбегает запыхавшийся Джисон, прижимая что-то к груди, и с размаху плюхается на свое место. Бам! В проход падает какая-то книжка и выплевывает из себя листы на пол. Хенджин встает, чтобы помочь, но Джисон оказывается быстрее. Он проворно собирает листы, не оставляя возможности к ним даже прикоснуться. Но один все же отлетает аккурат под ноги Хенджина и оказывается случайно придавленным туфлей. Внутри все сжимается — испуганный вздох Джисона как безмолвное, но оглушительное «не смотри!». Хенджин поднимает листок и не глядя протягивает его вперед. — Спасибо, — Джисон убирает всю стопку в верхний ящик тумбочки и закрывает на замок. Кивок в ответ, на который никто не смотрит, кажется обязательным. В голове шатаются растерявшиеся мысли. Что там было? Почему так не хотел, чтобы Хенджин увидел? Приказав заткнуться, работа расставляет эти мысли по углам и призывает всерьез задуматься над цветами, которые Чанбин назвал так смешно, что это обязательно станет легендарным мемом всего отдела. Хенджин остро ощущает желание остаться здесь работать и с болезненной тревогой трудится еще целый час, пока кофеиновая недостаточность не призывает сходить на кухню. Когда он пытается уговорить кофемашину приготовить третью за день порцию, чья-то рука нежно проводит по спине, спускаясь к пояснице. Хенджин почти проговаривает «Начальник Со», но запинается на полуслове, когда его плеча касается плечо Джисона. — Надо разок промывку нажать, — тот нажимает несколько кнопок, стучит легонько ладонью по пластиковому боку и поясняет: — Старушка уже, к ней надо с уважением. Джисон максимально «на рабочем», собранный и серьезный. От него веет легкой прохладой, словно он специально держит дистанцию после эпизода с рассыпанными листами бумаги. Хенджин рассматривает то, как надуваются его губы, как немного взлетают брови, складываясь домиком. Вдыхает запах, подходя ближе. Пахнет парфюмом: морскими терпкими нотками, очень мужским. Пахнет собой: легким запахом пота и кондиционера для белья. — Тебе какой? — спрашивает Джисон тихо, поворачивая к нему голову. Хенджин вдыхает еще раз и слегка отшатывается — сквозь парфюм и свой особый запах Джисон пахнет тоской. Это не объяснить и не разложить на ноты, Хенджину становится щемяще, становится тянуще, становится невыносимо тяжело, когда он встречается с темными карими глазами напротив. — Как ты? — спрашивает Хенджин, игнорируя вопрос про кофе. Он плохо знает Джисона, но внезапно кажется, что тот может рассыпаться, как в каком-то мультике. Джисон резко отворачивается и быстро шмыгает носом. — Все работает, просто на кнопку нажми, — бросает и торопливо уходит из кухни, забыв забрать свой кофе. Вечером, собираясь уходить, Хенджин замечает на своем столе квадратный лист — такой же, какие рассыпались у Джисона. На нем карандашом нарисован хорек, который щекочет довольную свинку. Подпись почти каллиграфическая: «Приручи их всех! Файтин!». Хенджин крепит рисунок к своей стенке на скотч и сентиментально думает, что когда-нибудь она будет принадлежать ему, вся облепленая напоминалками, важными памятками, бумажками с номерами телефонов и, возможно, новыми рисунками Джисона. Он хочет поблагодарить, но, подняв глаза, понимает, что автор карикатуры уже ушел домой. Запах тоски от опенспейса шлейфом тянется до самой раздевалки.

Чанбин

В пятницу вечером в любимом спортивном баре транслируют керлинг, который их абсолютно не интересует. Как плюс — они теперь больше вовлечены в беседу. Как минус — Чанбину приходится выдерживать каждый прохладный и цепкий взгляд Минхо на себе ровно столько, сколько тот решит так на него пялиться. Иногда это долго, но почти всегда — невыносимо. — Ты так и сказал? — хмыкает Минхо, отправляя в рот картошку фри. — Что не можешь дать эксклюзивность? Чанбин со вздохом кивает, тут же прячась от лучей насмешки за стаканом пива. Минхо не унывает, достает оружие посерьезнее. — Зря. Короткое неодобрение — словно приговор, Чанбин кладет голову на плаху. — Я не могу ему рассказать, не сейчас. Он может не понять. Но и врать не хочу. Минхо слегка дергает бровью, вызывая у Чанбина приступ тахикардии и острое желание оправдываться. Гамбургер сдерживает и то, и другое, заняв мозг более насущными проблемами, например, как не выронить котлету, зажатую между двумя теплыми булочками. Минхо цокает и закидывает руки за голову. Бицепсы красиво округляются. — Ты же понимаешь, что… в целом, ты можешь дать ему эксклюзивность. Чанбин резко качает головой: — Это часть меня, я не оторву это. Минхо кивает несколько раз, явно удовлетворенный ответом, становится радостно, хотя цели угодить не было. — А он что? — спрашивает Минхо. Котлета почти катапультируется из булочек в тарелку, но Чанбин вовремя возвращает ее на место. — Сказал, баш на баш, и заявил, что с его стороны тоже может быть один человек. — И не лень тебе укрощением заниматься! Он сказал кто? — Ты и так знаешь. Под смех Минхо от гамбургера откусывается еще один небольшой кусочек. Чанбин обращает внимание, что друга весь вечер беспокоит запястье: он то крутит кистью, то морщится, когда поднимает левой рукой тяжелый стакан пива, и сразу перехватывает правой. — Порол? — спрашивает Чанбин, снимая перчатки, в которых ел гамбургер. Тот кивает. Это происходит естественно — Чанбин даже не помнит, что можно по-другому. Минхо просто протягивает руку через стол, встречаясь с пальцами Чанбина, который начинает аккуратно массировать запястье, проходится между пястными костями, поднимается выше в поиске триггерных точек. Прохладное, гладкое предплечье резко контрастирует со сбитыми костяшками и небольшими мозолями на теплых ладонях. Взгляд Минхо прямой, почти не мигающий, рука на секунду напрягается, прежде чем он коротко стонет от боли и хрипло произносит: — Да, вот тут хорошо. Спасибо. Ничего особенного, но от его тона по Чанбину бегут огромные мурашки-мутанты, впиваются в плоть своими лапками, оставляя острое желание почесать что-то, что не чешется. Заставляя на секунду задержать дыхание. — У тебя всегда так хорошо получается. Пальцы застывают над рукой Минхо на пару мгновений, подрагивая. Кажется, что в зале приглушили звук, тело омывает волна тепла. Чанбин пялится на свой недоеденный гамбургер, как на спасительный якорь. Минхо перехватывает его дрожащие пальцы. — Прости, — говорит, — я не специально. Он старается разрядить обстановку: прокашливается, смотрит на телефон, что-то со смешком печатает и зовет официантку. Чанбин наблюдает за Минхо, бесконечно долго формулируя в голове свой вопрос, чтобы, наконец, задать его как можно более непринужденно: — Завтра суббота, не хочешь утром вместе потренить? Легкая усмешка мелькает на губах Минхо, когда он оплачивает счет.

Джисон

Хаос и неразбериха царят не только в его квартире, но и в самом Джисоне. Лежа на диване, он тупо смотрит ток-шоу без звука. Происходящее не кажется ни забавным, ни интересным, ни хоть сколько-нибудь стоящим выделенного на телевидении времени. Хочется открыть окно, но идти до него лень. Уборка кажется непреодолимым перевалом. Переключить канал — невыносимо трудно поднять даже палец. Телефон — другое дело, вдруг придет сообщение от Минхо? Поэтому когда раздается звук уведомления, похожий на мышиный писк, разблокировать экран у Джисона хватает и сил, и желания. -Стажер- |«Спасибо!» Сообщение сопровождается фотографией рисунка, прикрепленного на стену у компьютера Хенджина. Джисона тянет расплакаться — квадратная бумажка одиноко, но гордо расположена ровно по центру. То внимание, которого он никак не ожидал. -Я- |«Не за что» |«Ты правда хорош, не переживай так» |«Чонин орет на тех, кого любит. Видел бы ты его с братьями, бррр» В ответ приходит стикер смеющегося до слез хорька. -Стажер- |«Ты правда думаешь, что у меня есть шанс?» |«Спасибо!» |«Еще раз, в смысле!» |«Это много значит для меня» Джисон польщенно хмыкает, немного гордясь и немного стесняясь. Он смотрит на часы, оглядывает небольшую комнату и представляет, что будет гнить здесь, пока его не позовет Минхо. Чувствует себя собакой, которую оставили дома и ушли по делам. -Стажер- |«Твоя рисовка немного напомнила мне эту мангу» |«Вложение» |«Ты читал?» Джисон гордо отправляет фото стеллажа со всеми томами. -Стажер- |«НИХЕРА СЕБЕ» |«То есть, обоже это ПИЗДЕЦ как дорого» Джисон вспоминает, как распаковывал на свой день рождения три тяжеленные коробки, которые подарил Минхо. Увидев, что внутри была любимая манга в полном собрании с автографом автора, Джисон бросился в объятия Минхо и рыдал у него на плече. Фото первого тома с автографом на обложке летит к Хенджину в следующем сообщении. -Стажер- |«ДА» |«НУ» |«НАХУЙ» |«КАК????» Они переписываются еще минут десять, спорят о любимых героях, обсуждают концовку, бесятся от рисовки в аниме, которая отличается от манги. Абсолютно идиотская, шальная и даже немного пакостная мысль заставляет Джисона отправить сообщение Минхо. -Я- |«Господин, можно я приглашу Хенджина к себе?» Ответ приходит не сразу — за это время Джисон успевает обсудить с Хенджином новый патч в игре, в которую они оба играют, и почти поссориться из-за того, какое оружие встает лучше на нового персонажа. Успевает и почувствовать легкую досаду за долгий ответ, ощущая себя отодвинутым на второй план во всем, чем бы Минхо не занимался. -Господин Минхо- |«Чем планируете заняться?» Джисон не хочет врать, но писать предположения почему-то страшно. Он отправляет лаконичное, но честное. -Я- |«Как пойдет» Теперь ответ приходит мгновенно. -Господин Минхо- |«Можно» Джисон делает несколько почетных кругов вокруг журнального столика с кружками, родившими новую жизнь в виде разноцветной плесени, и отправляет Хенджину геолокацию с подписью «Если хочешь — пригоняй, завтра суббота же, посмотрим что-нибудь». В конце концов, зимой холодно, а Хенджин, кажется, знает, где взять тепло. У самого Джисона этого тепла почти не осталось.

***

До приезда Хенджина квартира убирается так быстро, словно в нее запустили по меньшей мере десять уборщиков: моется посуда, пылесосятся полы, протирается пыль на видных местах, диван заправляется чистым пледом. Все, что мешает визуальной чистоте, распихивается в углы, шкафы и спальню. Очаровательное нагромождение следов жизни там, где этого никто не увидит. Хенджину, кажется, плевать и на чистые полы, и на свежий плед, он влетает в квартиру вихрем, воодушевленный, пахнущий ванилью, вишней и тремя видами пиццы, которые держит в руках. — Спасибо, что позвал! — на его довольном лице улыбка до ушей, а на волосах еще не растаяли снежинки. Они закручиваются в водовороте споров, продолжая то, что начали по переписке. Джисон даже забывает про разрешение от Минхо на секс с Хенджином — оно маячит где-то лейтмотивом, покрытое толстым слоем жаркого противостояния двух любимых команд для прохождения боевого контента. Они много смеются, пицца остается едва тронутой и стынет — рты заняты разговорами. — Ну и хер с тобой, — фыркает Хенджин, — проходи своими колясками, раз не хочешь нормально закрывать контент! Джисон не соглашается: — Зато сколько креатива — собрать эту коляску! Когда перс ну почти мертвый, рухлядь, а ты на нем херак! И прошел все. Круто же? Хенджин закатывает глаза: — Сотни людей стараются, чтобы ты выбил новую вайфу, а ты… У старых персов даже анимации убогие! Они сходятся на дипломатичном «каждому свое», не найдя точек соприкосновения, но это не мешает им продолжить шумное обсуждение миллиона других вопросов. Речь заходит про новые фильмы, которые ни один еще не видел, и просмотр двухчасового супергеройского клише превращается в трехчасовое из-за пауз на обсуждение сюжета. Уставшие, в начале второго ночи они валяются на разных сторонах дивана, немного угомонившись. Их освещает один светильник в углу комнаты и экран телевизора, на котором монотонно пасутся жирафы из National Geografic. — Слушай, — негромко спрашивает Хенджин, поворачиваясь к Джисону. — А… в каком смысле «Минхо разрешил», когда ты говорил о нашем… поцелуе? Джисон вздыхает и ухмыляется, смотря в потолок: — Как бы тебе объяснить, чтобы ты не сбежал отсюда с криками, что я извращенец. А еще так, чтобы ты не разболтал никому ничего лишнего? Хенджин задумчиво качает головой: — Ну, я могу рассказать что-то странное первым. Например, меня недавно выпороли ложкой! Он смеется, тихо и смущенно. Джисон округляет глаза. — Ложкой? Это типа… твоя инициатива была? Прям чтоб именно ложкой? Хенджин пожимает плечами: — Я там не очень поверил в то, что ею вообще можно выпороть, а мне доказали обратное, — он подмигивает. — Надо же, ты совсем не удивился слову «выпороли», интересно! В груди прорастает щекочущее чувство. Оно заставляет рассмеяться и уронить лицо в руки, скрываясь от неожиданно внимательного взгляда напротив. — Подловил, да, — улыбается. — Но ложкой меня не пороли! Это что-то… кардинально новое. И странное, если честно. Хенджин делает вид, что поправляет несуществующие очки: — Что ж, я теперь как эксперт по ложкам могу посоветовать! Это довольно больно, ложка как будто… кусается? Да, наверное так. Джисон хмыкает, приподнимая брови: — Это если ты любишь боль, в особенности такую. — А ты нет? Пауза затягивается. Хенджин смотрит на Джисона, словно капитан, который, прогуливаясь по кораблю в погожий день, нашел в нем небольшую брешь, — слегка нахмурившись. Словно это его расстроило. Непонятно почему становится обидно. Как будто Джисон — калека среди и так искалеченных. Самый гнилой фрукт из тех, которые все равно никто не съест. Будто он та самая корочка от пиццы, оставшаяся в коробке на следующий день после тусовки. Он надеется, что пожимает плечами естественно и непринужденно. — Не особо, — честно отвечает, спуская ноги с дивана. Встать не получается — Хенджин крепко хватает его за руку, опуская обратно. — И ладно, — вот кто действительно говорит непринужденно. — Тогда я точно не советую ложку! Экспертно не советую! Забудь о ложках нахуй тогда. Улыбка Хенджина такая нежная. Она искрится принятием и добрым, не насмешливым весельем. Будто Джисон — самый здоровый из спортсменов. Будто самая спелая и крупная ягодка, которую возьмут первой из тарелки. Будто самая серединка пиццы, за которую дерутся, когда она неровно прилипает к соседнему кусочку. Хенджин придвигается ближе и хихикает: — Я хотел найти работу, а попал в какую-то БДСМ-тусовку, — машет руками, — но я не жалею! Джисон вдруг смеется с этой неприкрытой искренней непосредственности. Она передается и ему, смех получается заливистый, оглушительный, освобождающий. — И как тебе? — спрашивает искренне. Он уже давно в системе, существовать вне ее кажется даже странным. Интересно, как для Хенджина все выглядит со стороны? Тот улыбается и пожимает плечами: — Не такое большое дело, как описывают. Просто классный секс. Джисон вспоминает, как в восемнадцать встретил парня с сайта знакомств, который под видом сессии хотел его избить, и поджимает губы. — Просто ты не попадал в БДСМ курильщика, — хмыкает. — Чанбин хороший доминант, тебе подходит. Глаза Хенджина сужаются до щелочек. — Погоди… Чанбин друг Минхо, а ты… вы что, сплетничали о нас? Джисон оскорбляется: — Эй! Вы сосались на парковке так, будто сейчас сожрете друг друга! Хотя, конечно, они и сплетничали тоже, но Джисон никогда в этом не признается. Хенджин смущенно краснеет, прикусывает нижнюю губу и ерошит волосы. — Мне как-то больше важно, какой он человек, а не какой он доминант, — говорит тихо. — Одно без другого не имеет смысла. Он бы просто не смог быть с тем, кто не дает себя пороть, — Джисон не до конца уверен, что Хенджин понимает, во что ввязался. — Я понял, ты меня теперь будешь до конца жизни этой ложкой подъебывать, — Хенджин отодвигается на другой конец дивана и обиженно дует губы. — А я просто хотел, чтобы тебе было комфортно! Джисон ползет к нему, не силах сдержать хихиканье. — Прекрати, я не это имел в виду. Мне нет дела до ложки, — закатывает глаза. — Я пытаюсь до тебя донести, что это больше, чем просто «классный секс». Джисон заползает на ноги Хенджина и устраивается, обняв его за бедро. Джинсы приятно греют щеку. Теплая рука ложится на спину, рассеянно поглаживая в районе лопаток. На секунду Джисон вспоминает, что иногда они с Минхо в такой же позе смотрят аниме, и глубоко вздыхает. — Да ладно тебе, напустил жути, — тянет с зевком Хенджин. — Что-то я не вижу на тебе ошейника или что там сабы носят на постоянку? Я же все правильно понял о вас с Минхо? Вместо ответа Джисон молча поднимает левую руку вверх. После небольшой паузы, ноги под его головой шевелятся — Хенджин, забывшись, садится по-турецки. Он хватает руку Джисона, поднося почти к самому носу. — О! — восхищенно восклицает. — А так можно? Типа… это же просто браслет. Джисон, сползший головой на диван, глухо отзывается: — Что только не носят! И кольца есть, и даже анклеты. — Тут же поясняет: — Это которые на щиколотку. Хенджин гладит пальцем украшение. Шириной в сантиметр, плоский браслет из белого золота плотно сидит на руке — ювелирный аналог кандалов. — Фига-а, — восхищенно тянет Хенджин. — А как ты его снимаешь? Пальцем другой руки Джисон указывает на выемку. — Я его не снимаю. Да и не получится без ключа. — А ключ у Минхо? — предполагает Хенджин. Джисон кивает, надеясь, что это видно. — И не мешает? — в голосе Хенджина восторг смешивается с сочувствием. Джисон качает головой, умиляясь этой реакции. Хенджин вряд ли поймет, точно не сейчас. Вращая запястьем, он рассматривает свой браслет и вспоминает тот день, когда Минхо его застегнул. Наконец с гордостью отвечает: — Я не помню уже себя без него. Надеюсь, мне никогда не придется его снять. Повисает тишина. Джисон лежит, уставившись в потолок, Хенджин все еще держит его руку в своих. Телевизор лениво мелькает кадрами — отсвет на потолке монотонно-желтый, наверное, жирафы все еще не спеша бродят по саванне. Неожиданно возле браслета на запястье чувствуется мягкий поцелуй. Джисон запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Хенджина. Тот смотрит ему в глаза, пока медленно подносит запястье ко рту и снова прикасается к нему губами. Джисон думает, что для Хенджина он — просто интересная история, диковинный зверек в контактном зоопарке. И все же, как огромная ящерица, которая выходит греться на солнце, он стремится погреться о Хенджина. За пару секунд Джисон оказывается на его коленях, лицом к лицу, и замирает. — Как ты хочешь? — спрашивает Хенджин смущенно, обвивая талию руками. Вопрос вводит в ступор, Джисон ловит по сознанию разрозненные сценарии, но не может поймать ни один из них. Вероятно, замешательство отражается на лице, потому что Хенджин улыбается и робко уточняет: — Кто из нас… снизу? Мысль о том, что он может трахнуть Хенджина, ошеломляет, заставляя дышать чаще. Он вдруг пугается этой возможности, теряется, тупо глядя на пухлые губы перед собой. Хенджин ждет целую вечность, пока Джисон не произносит: — Давай я. Удается облегченно выдохнуть, когда Хенджин улыбается и кивает, приближаясь для очередного поцелуя. Джисон думал, что Хенджин на вкус будет как вишня, ваниль или пицца, но вместо этого чувствует, будто пьет с его губ само солнце. Тело согревается, ему становится жарче, а он сам — жаднее. Цепляясь за худые плечи, прижимается так сильно. Еще чуть-чуть — и сможет украсть себе немного тепла. Узловатые пальцы проходятся по спине, забравшись под футболку. Джисон выгибается, подставляясь под поцелуи в шею. Футболка тут же летит на пол. В попытке сорвать с Хенджина тонкий свитер браслет слегка цепляется за ткань, всего на секунду, но сознание Джисона кусает ледяная плеть. — Стой, — просит он, вцепившись в запястье Хенджина. Тот, слегка поплывший и разморенный, послушно замирает. — Стою, — выдыхает, облизывая губы. Джисон тяжело дышит, часть его боится, что Хенджин посчитает правила глупостью и уйдет. Эта мысль отвратительно болезненная, опутывает, заставляя прятать глаза, чтобы не встретиться с непониманием. — Есть… правила, — говорит Джисон тихо. — Не оставляй на мне следов: засосов, укусов, царапин. И, — звучит так, будто извиняется, хотя не он это придумал, — я не могу тебе отсосать. Мне нельзя. В ожидании ответа он гипнотизирует скомканный, но не снятый до конца свитер Хенджина. Мозг придумывает миллионы вариантов отказа, от насмешливых до гневливых, но в реальности Джисон слышит нежное: — Ты такой красивый. Слышит убежденное: — Я бы не стал тебя кусать. Слышит спокойное: — Я понял, не беспокойся об этом. Смазка? Презервативы? Что-то внутри рвется от этого принятия, но Джисон не готов обнажаться сильнее, демонстрируя еще и внутренности спальни, поэтому просит оставаться на месте и сам приносит все необходимое. Хенджин встречает его уже в трусах, ловит в свои объятия. И целует, целует, целует, пока у Джисона не начинает кружиться голова. Он понимает, насколько жестоки правила Минхо на самом деле, только когда начинает неторопливо двигаться, оседлав Хенджина и приняв член до самого основания. Хочется повысить интенсивность, хочется услышать привычные приказы, хочется быть взятым, растерзанным, придушенным, разбитым и собранным в единое целое. Хочется рыдать и умолять. Но принять лишение всего этого — тоже дань служения Минхо, и если он так пожелал, Джисон не будет нарушать правила. Он примет подарок с широкой улыбкой на лице и искренней благодарностью. Хенджин крепко, но безболезненно гладит руками по спине, талии и заднице. Невесомо целует в шею, слегка прикусывает мочку уха, осторожно, почти невесомо. — Ты такой узкий, — болтает он вперемешку с тихими стонами, — такой горячий, такой славный. Замечательный. Такой хороший. Джисон разрешает себе нежиться в его объятиях, пропадать в приятном ощущении заполненности, принимать все комплименты так, будто это чистая правда. Будто он на самом деле такой. Его трясет, когда Хенджин начинает двигаться чуть резче. Джисон прижимается к его груди, член Хенджина теперь давит на простату, и их хрупкая близость превращается в нечто трогательно-болезненное. Хенджин запускает пятерню в его волосы, сжимает пальцы, выпуская из Джисона первый настоящий стон. — Как же Минхо тебе доверяет, — шепчет он. — Он, наверное, очень сильно тебя любит. Его рука сжимает волосы сильнее, боль становится острее, только Джисон почти не чувствует ее, теряясь в сказанных словах. Ему очень хочется верить всему, что говорит Хенджин сегодня. Похвала Хенджина смешивается с легкой болью, с удовольствием от стимуляции простаты и с осознанием, что Джисон все еще принадлежит Минхо. Это незыблемо и неизменно, подобно аксиоме о том, что солнце восходит на востоке. «Любит, любит, любит» пульсирует в голове как мантра. Хенджин хватает его за бедра и, насаживая на себя, ускоряется. — Поцелуй меня, — просит Джисон, задыхаясь. Его целуют, прижимая к себе. Кажется, нет ни одного сантиметра на теле, до которого не дотянулись бы руки Хенджина. Оргазм, долгий и болезненный, накрывает Джисона, заставляя сжиматься и дрожать. Хенджин со стоном толкается в последний раз и снова целует, теперь уже расслабленно и лениво.

***

Они лежат на диване голые, накрывшись пледом. Хенджин, когда спит, выглядит взрослее — лицо сосредоточенное, будто он решает сложную задачу. Джисон лежит на его плече, переплетаясь ногами, ему тепло и спокойно. Его руку, лежащую на груди Хенджина, выхватывает тонкая полоса света из приоткрытых штор. В ней мягко мерцает браслет.