На ковер

Чанбин

Минхо крутится на кухне, пока готовит завтрак. — М-да, — тянет Чанбин нарочито недовольным тоном, сидя за столом. — Гостя разбудили, а еды на столе нет. Отвратительное обслуживание, я поставлю две звезды в какао картах. В его плечи моментально больно впиваются цепкие пальцы. — Хозяин заведения очень не любит посетителей с гонором, — шипит Минхо ему на ухо хриплым еще с утра голосом. — Я сомневаюсь, что вам нужны проблемы после того, как вы поставите заведению всего две звезды. Чанбин охотно включается в игру, задирая голову. Взгляд Минхо все еще немного сонный, но уже хищный, и в нем мелькает азартный огонек. — Не знаю, как вы можете меня убедить, — Чанбин не успевает закончить предложение, как чувствует у горла что-то твердое, тонкое и холодное. — Это нож? — сглотнув, спрашивает все еще игривым тоном. Он уже возбужден, но ни капли не испуган. — Нож, — шепчет Минхо. Чанбин слышит слишком специфический звук, чтобы его не узнать. Сухой шелест с металлическим оттенком оповещает, что Минхо медленно прошелся подушечкой пальца по лезвию. Невыносимо хочется улыбнуться, но Чанбин держится, продолжая подыгрывать: — И что же, вы перережете мне горло за низкую оценку? — Я ревниво отношусь к своему заведению, — размеренно, почти гипнотически отвечает Минхо. Его свободная рука тянется к груди Чанбина и жадно сжимает. Чанбин ударяет по руке. — Заколебетесь убирать, да и прятать трупы то еще развлечение. — Вы берете меня на понт? — вкрадчиво спрашивает Минхо Его зубы больно прикусывают мочку уха Чанбина, оттягивая. Из глаз тут же брызжут слезы. — Беру, — отвечает он сквозь зубы. И резко подается вперед, но металл не успевает как следует надавить на шею. Громкий лязг отброшенного ножа, ударившегося о пол, и крик заставляют поморщиться. — Ты совсем ебанулся?! — Лицо Минхо искажено злостью и испугом. Он резко протягивает руку и с силой сжимает пальцами щеки Чанбина. — Ты чего исполняешь? Если бы я перерезал тебе горло? Вообще, Чанбин планировал рассмеяться, но непривычная реакция Минхо на грани паники тревожит. Чанбин аккуратно обхватывает его запястье, отводит в сторону и поглаживает, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ты же приставил нож лезвием наружу. — Откуда тебе было знать! Минхо выдергивает руку и отворачивается от него, вцепившись пальцами себе в волосы. Он тяжело дышит, и становится видно, как сильно дрожат его руки: судя по силе, он рискует оставить себя лысым. Чанбин шумно выдыхает, надув щеки, изумленный такой бурной реакцией. Встает, подходит ближе, аккуратно кладет руку на спину Минхо и медленно поглаживает. — Ну ты же не ебанутый, — тихо и низко говорит Чанбин. — И пальцем по лезвию ты провел с внешней стороны, ты с таким хватом не смог бы… Короче, я просто знал, окей? Это было очевидно. Все еще дрожащими руками Минхо наливает себе стакан воды. Чанбин не видит его лица и немного злится на себя, что стал причиной этого срыва. — Минхо, что случилось? — он старается сделать тон просящим, не требовательным, чтобы не выбесить еще сильнее. Друг поворачивается, его черты лица теперь заостренные, и спрашивает, разведя руками: — А что, если да? Что, если я — ебанутый? Чанбин чувствует в себе бездонный океан умиления и еще столько же — благодарности за то, что ему в принципе позволено видеть Минхо таким. Поддавшись порыву, он все же налетает на него и обнимает, сжимая в руках. — Перестань, — говорит твердо и улыбается, чувствуя, как Минхо брыкается в объятьях. — Ты хорошо ебанутый, правильно. Я только тебе доверяю свою жизнь, не доверил бы никому другому. Наконец, упрямое тело затихает, и слышится сдавленное: — Но если бы я не перевернул лезвие… — Но ты перевернул! — Чанбин перебивает, обнимает крепче и не может удержаться от соблазна своровать легкий чмок в чувствительную шею Минхо, от которого тот сразу ежится. — Пусти, — шелестит Минхо через пару секунд. Чанбин слушается, отходя в сторону. Поднимает нож с пола, моет его и спрашивает: — Мне помочь с завтраком? Минхо болезненно морщится и усмехается: — Нет, это я тебе не доверю. Он принимается за работу, на кухне снова возобновляются все бытовые звуки: нож режет, кофемашина гудит, мелькает металлическая дверца холодильника. Когда перед Чанбином оказывается завтрак, Минхо садится за стол и кивает. — Можно. — Как собаке, — наигранно возмущается Чанбин, отправляя в рот кимпаб. — Тогда погавкай, — Минхо отпивает кофе, стараясь выглядеть невозмутимо, но кружка в руке все же подрагивает. Чанбин гавкает один раз, второй, третий. На четвертом губы Минхо начинают дрожать в попытке скрыть улыбку. Тогда Чанбин встает из-за стола и садится на задницу прямо на полу посреди кухни, принимаясь выть почти по-волчьи, надрывно и печально, поглядывая на Минхо, когда долго набирает в легкие воздух. На кухне раздается высокий смех с мягким «ха-а» после каждого залпа, и Чанбин улыбается, довольный собой. Вернувшись на свой стул, он ждет, пока Минхо отсмеется, и мягко, чтобы не спугнуть, спрашивает: — Расскажешь, что случилось? — Перебьешься. Чанбин пожимает плечами, делает пару фотографий еды и довольно выкладывает в соцсети. — Как в ресторане! — показывает фотографию Минхо. — В смысле «как»? Лучше! — заносчиво отвечает тот, фыркнув. Они едят, и Чанбин громко мычит от удовольствия, хвалит завтрак, и Минхо постепенно оттаивает. Его уши краснеют, он смущенно качает головой, отворачиваясь. Чанбин заставляет переключиться на себя: отчасти, чтобы отвлечь Минхо, отчасти потому что хочет еще немного внимания, отчасти потому что ему действительно нужен совет. — Что ты делаешь, если не можешь… — он осекается. — Вернее, что бы ты сделал, если, — он не боится показаться слабым перед Минхо, но сформулировать суть невероятно сложно. Два раскосых глаза жгут его — Минхо застыл, прищурившись. Чанбин не выдерживает и роняет голову на сложенные на столе руки. — Я не смог ударить Хенджина, — тихо произносит. — Он просил еще и еще, и в какой-то момент… — Чанбин поднимает голову и не может скрыть болезненной гримасы. — Кажется, я дошел до предела раньше, чем он. Намного раньше. Минхо выпрямляется и складывает руки на груди. Похожий на профессора, которому задали действительно интересный вопрос, усмехается. — Речь о сессии или ты просто его от скуки бьешь? Чанбин теряет часть напряжения, пока смеется. — Да, выкинул кровать из комнаты и заменил на татами, вот, удары теперь на нем отрабатываю, — пытается подыграть, но сегодня костюм шута сидит плохо. Судя по всему, это видит и Минхо, потому что вмиг становится серьезным и вдумчивым. — Ты пробовал ну… поговорить? Боль же не всегда самоцель, — негромко произносит он, поглаживая переносицу указательным пальцем, словно поправляет очки. — Может, Хенджин просто хочет больше похвалы и повышает градус, чтобы заслужить ее. Может, ему мало близости, он хочет слияния и не знает, как этого достичь. — Минхо разводит руки в сторону. — Компенсаторное желание через боль прожить неприятную эмоцию? Я на работе сильно на него давлю, это может сказываться. Чанбин качает головой: — Блядь, я сам-то про себя не все знаю, а тут спрашивать у двадцатилетки, что он хочет получить через боль, когда у него хуй стоит! Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? О чем будет этот разговор? — он качает головой и обессиленно рычит, собирая со стола посуду. Он не регулирует воду, моет ее в холодной, стараясь сконцентрироваться на покалывании в руках, чтобы через них остудить пылающую голову. Минхо хихикает в кулак, совсем как подросток. — Да, я помню, как мы вели себя в двадцать. — Чувак, мы буквально однажды натерли члены, — Чанбин ржет, подхватывая. Они молчат некоторое время, вспоминая студенческие годы. Поглядывают друг на друга и смеются, качая головами. — Есть еще вариант, но он не самый хороший, — вновь серьезно говорит Минхо и идет в гостиную, прыгает на диван, обкладывается подушками и зевает. — Какой? — Чанбин идет за ним, опускается на пол, опершись спиной о диван и запрокидывает голову. Всматривается в лицо Минхо. — Проверяет твои границы. И насколько ты готов сломать их ради него. Чанбин хмурится. Внезапно хочется переложить на Минхо всю ответственность за рассуждения, выводы и итоги разговора. Хочется принять то, что он говорит, как аксиому, и больше не мучиться от навязчивых мыслей. — А что плохого? Мы все это делаем, — спрашивает Чанбин. Минхо молчит. Поджимает губы и отводит глаза. Его рука опускается на голову Чанбина, поглаживая. Он щурится, как довольный кот, и ластится, расслабляясь. Ярко-красная лампочка беспокойства внутри приглушается, но все же мерцает, словно кто-то просто убавил в ней яркость. — Что плохого? — одними губами повторяет вопрос. Лицо Минхо выглядит невыносимо сочувствующим, когда он отвечает: — Я думаю, ты можешь не пройти эту проверку.

Джисон

Вопреки шумному рою мыслей, которые сопровождали Джисона всю поездку от дома Минхо домой, по приезде он отрубился мгновенно, как только голова коснулась подушки. Ему снились странные, путанные сны, где он гнался в темной комнате за светлым огоньком, спотыкался, разбивал руки в кровь, но продолжал подниматься и ловить его. Проснувшись рано утром в слезах, Джисон умывался со злостью на себя и свою никчемность. На телефоне ни одного сообщения от Минхо. Ожидаемо, учитывая семь утра в выходной день, но все объективные обстоятельства никак не перевесят то, что Джисону просто хочется. Невыносимо хочется увидеть сообщение от Минхо, увидеть его самого, проснуться рядом с ним, обнять. Джисон уговаривает себя, что уже и так получил много, что нужно быть скромнее, что нужно умерить аппетиты. Но сторис Чанбина с фотографией завтрака выбивает все уговоры. С фотографией завтрака на кухонном столе Минхо. За которым должен был завтракать сам Джисон сегодня. В горло ничего не лезет. Он отправляет сообщение Минхо о том, что проснулся, и делает чересчур энергичную зарядку — злость жжет его внутренности, заставляет двигаться резче и быстрее. После вчерашнего тело болит, и Джисон добивает его, заставляя отжиматься до громкого скулежа. Лежа на полу в своей маленькой гостиной, Джисон развлекается ненавистью к себе. Проклинает себя за то, что испугался и наверняка испортил Минхо все удовольствие от прекрасной продуманной сцены. Корит себя за нерешительность и слабость. Если бы он держался уверенно. Если бы показал смелость и готовность на все. Если бы после сессии сумел найти к Минхо подход. Пальцы с силой втыкаются в экран телефона, и гаджет не может адекватно воспринимать касания. Отписавшись о своей зарядке с третьей попытки, Джисон тихо хнычет, оставшись лежать на полу. В конце концов, он никогда не будет достаточно хорош для Минхо. Хорош настолько, чтобы засыпать вместе каждую ночь. Настолько, чтобы выкладывать в сторис завтраки на постоянной основе, Чтобы никогда не быть замененным Чанбином. Дзынь! Раздается дверной звонок, и Джисон напрягается: он ничего не заказывал, а Минхо знает код. Но за дверью оказывается именно он, нагруженный пакетами с едой, просто не мог сам открыть дверь. Джисон успевает бросить взгляд на свое отражение в зеркале и расстроиться, что утреннее состояние отражается на лице. Он чувствует, как его облизывает волнение, заставляя замереть на пороге и закусить губу, сохраняя на лице растерянную улыбку. — Приве-ет, — тянет он глуповато и зачем-то озвучивает очевидное, — ты приехал. Минхо молча оставляет невесомый поцелуй на его макушке, сбрасывает ботинки и проходит на кухню. Джисон снимает с него пальто — Минхо ведет плечами, помогая, но даже не оборачивается, увлеченный разбором покупок. — Боже мой, жучок, что ты ешь вообще? — в голосе Минхо нет истинного недовольства или строгости, скорее насмешливый укор, пока он оглядывает внутренности холодильника. Но Джисон чувствует, как трясутся пальцы рук. Сцепляет их в замок и старается отвечать с юмором: — Ты точно знаешь, что я ем. У тебя есть фотографии. — И это спасает тебя сейчас, — хихикает Минхо. Любимый звук не расслабляет, а только сильнее тревожит. Минхо накормил Чанбина и теперь приехал проверить, не сдох ли от голода Джисон? И именно этот порядок — вина случая, графика или личного приоритета? Ревность, которую чувствует Джисон, словно ворованная у кого-то, кто действительно имеет на нее право. Она, подсмотренная и повторенная с ошибками, заставляет Джисона чувствовать себя и злым, и виноватым. С этой ревностью идет рядом мелочная мстительность. Джисон дожидается момента, когда Минхо выкладывает все ингредиенты для готовки завтрака, и врет: — Я уже завтракал. Минхо стоит посреди кухни и выглядит внезапно растерянным, будто кто-то толкнул одну из фишек домино, заставив все остальные упасть следом. — Оу, — тихо произносит он, застыв. Джисон ненавидит себя еще больше: он расстроил Минхо вчера, расстроил и сейчас, не дав позаботиться о себе. Долгую паузу прерывает мемный звук кваканья лягушки из телефона Джисона, который он поставил на Хенджина. Минхо отмирает, поднимая голову от кухонного стола. Джисон читает сообщение. — Хенджин зовет в аквапарк, — сообщает он. Минхо несколько раз молча моргает, и Джисон уточняет: — Я бы съездил. Можно? Ему одновременно и хочется сбежать туда, где не будет бесконечных сомнений в своей нужности, и хочется остаться рядом с Минхо, чтобы своровать как можно больше времени рядом с ним. Минхо вдруг улыбается так счастливо, будто нашел то, что долго искал. — Поехали вместе, — не спрашивает, но звучит почти вопросительно. Джисон на миг теряется в его улыбке, надеясь, что больше не сотрет ее своей глупостью. — Мы плавать не умеем, — он не возражает, мягко напоминает, что их там ждет: вода, аттракционы для детей и лягушатник. Минхо совсем довольный. Игриво подмигивая, расправляет плечи и смеется: — Просто потусуемся. Давно вместе никуда не ходили. Хочется броситься ему на шею, зарыться в него, прижаться и затихнуть, не отпуская. Но Джисон только кивает, пока отписывается Хенджину. Через пятнадцать минут они выходят из подъезда, и Минхо весело бросает, прежде чем сесть в машину: — Сначала ко мне домой, за Чанбином заедем! «Чанбин все это время был у Минхо дома?» Дверь за ним закрывается, и Джисон на секунду замирает наедине с собой возле автомобиля, окунаясь в своей персональный ад. В котором не просто всегда проигрывает за место в сердце Минхо, а стоит за ограждением, не прошедший даже квалификационный отбор.

Хенджин

Хенджин сидит на заднем сиденье автомобиля и осторожно переводит взгляд с Джисона на Минхо. Тот ведет автомобиль одной рукой, разговаривая с Чанбином о каком-то выступлении, но Хенджин никак не может понять, о чем они. Джисон сидит рядом с таким сложным выражением лица, будто решает теоремы. В собственной же голове лучше бы были теоремы — там каша из сомнений. Как вести себя в аквапарке с непосредственным начальником? Должен ли Хенджин быть вежливым и соблюдать субординацию? Он смотрит на острый профиль Минхо и усмехается про себя, представляя его лицо, если бы Хенджин сморозил что-то типа «Братан, взять те колу в баре?». И тут же ежится — об ответной реакции начальника страшно даже думать. — А я тебе говорю, что он должен был занять третье место, но никак не второе! — Чанбин звонко хлопает по своему колену ладонью. — Ты видел технику? А элементы? Дерьмо собачье, а не локинг! Минхо хмыкает и отвечает менторским и снисходительным тоном: — Музыка-альность, сладкий, — тянет он. — Пересмотри его выход. Он идеально попал в каждый бит. Когда с губ Минхо срывается издевательское «сладкий», Джисон вздрагивает и закусывает губу. Хенджин чувствует, что атмосфера в машине одновременно и легкая, и предыстерическая, и его самого пробивает необъяснимая тревога. — А что толку, если он таракана нормально прибить не может? — лицо Чанбина тут же краснеет, он неотрывно смотрит на Минхо. Тот тоже начинает заводиться: — Ты сначала узнай, потом суди. Парень колено с нуля восстанавливал, а теперь на сорёвах места берет. Да, немного грузно элемент вышел, зато нос всем здоровым утер. Чанбин возражает, сыпя матами вперемешку с терминами, значения которых Хенджин не понимает. — Эй, — он легонько трогает Джисона за бедро и тихо спрашивает, кивнув подбородком на мужчин, — а чего они спорят? Джисон не успевает ответить. Пока он медленно возвращался к салону автомобиля из своих мыслей, слышится громкий голос начальника. — Ты можешь спросить у нас лично. Хенджин видит в зеркале заднего вида кошачьи глаза Минхо и не может отвести от них взгляд. Пару секунд он сидит, замерев, словно пойманный на горячем вор, пока из ступора не выводит: — Спрашивай. Минхо говорит мягко, совсем не как на работе, но Хенджин все равно чувствует, что просто обязан ответить. — Я хотел спросить, о чем вы разговариваете? Взгляд Минхо вновь устремляется на дорогу, и Хенджин с облегчением опускает свой в пол, вытирая вспотевшие руки о джинсы. «Как Джисон с ним встречается? Я бы умер!» Чанбин поворачивается с очаровательной улыбкой, вмиг теряя весь жар из-за намечающегося спора. — Мы обсуждаем выступление одного танцора на чемпионате мира по хип-хопу, — говорит он. Хенджин расслабляется и возвращает улыбку — смотреть без нее на Чанбина выходит редко. — А почему они там убивают тараканов? Минхо усмехается, качнув головой. Чанбин смеется, громко, бьет себя в запале рукой по бедру и говорит, утирая выступившие слезы. — Это движение так называется, я тебе видос потом покажу. Хенджин кивает, довольный объяснениями, и остаток поездки проводит, подслушивая их стремительно угасающий спор. Может, ему нужно изучить тему, чтобы у них с Чанбином было больше тем для общения? Может быть, Чанбин не хочет бросать своего второго саба именно потому, что с ним интересно? Вспоминаются все разговоры, наполненные бытовыми обсуждениями еды и того, как прошел день. Игривые переписки без особой смысловой нагрузки. Хенджин наблюдает за тем, как Минхо с Чанбином принимаются что-то горячо обсуждать, и задумчиво закусывает губу. Интересно ли Чанбину с ним?

***

Джисон уже не пахнет тоской. Хенджин ведет носом у него за ухом, и чувствует нотки обреченности, вплетенные в аромат парфюма. — Ну чего ты… — Джисон ежится и отскакивает, продолжая переодеваться неловко улыбаясь. — Щекотно! В углу раздевалки только они вдвоем, несмотря на загруженный аквапарк в выходной день. Хенджин ведет пальцем от груди Джисона до пупка и игриво улыбается. — У тебя очень красивая фигура. — Сказал Аполлон, — фыркает Джисон. Хенджин не успевает возразить. Дверь в душевую открывается, Минхо тычет Чанбина локтем в бок и хихикает. — Тебе же такие нравятся, я видел, как у тебя челюсть отлетела, — громко шепчет он. — Перестань, он просто красивый, — Чанбин закатывает глаза и отмахивается. — Ничего особенного. Хенджин замечает румянец на его щеках и за два шага оказывается прямо перед ним. Он старается не выглядеть сумасшедшим Отелло, когда нависает над Чанбином и горячо спрашивает: — Какие вам нравятся? Вместо ответа из душевой выходит парень в крошечных плавках. Он высокий, жилистый и широкий. Если бы Хенджин увидел его на фото, подумал бы, что ему перефотошопили фигуру, настолько идеальной она ему кажется. Чанбин провожает взглядом круглую задницу и усмехается. Когда дверь за парнем закрывается, хмыкает, обращаясь к Минхо: — Нет, ну скажешь, плох? Тот равнодушно пожимает плечами: — Не люблю таких здоровенных. Рука Чанбина по-хозяйски ложится на поясницу Хенджина. — Да какая вообще разница, самый красивый мужчина на планете уже мой! Взгляд Хенджина падает на зеркало, в котором отражается его худой, нерельефный живот, который он тут же втягивает. Неподкачанные руки, которые он старается напрячь. Не такая уж и круглая задница. Отставленная в сторону нога не помогает сделать ее круглее хотя бы визуально. Он уже давно не занимался спортом. Перед глазами идеальный парень, только что вышедший из душевой, Хенджин мысленно заменяет себя на него в зеркале, и не может не признать, что Чанбин бы отлично смотрелся вместе с ним. — О да, — вдруг звучит голос Джисона громко и ядовито. — Самого красивого ты уже давно получил. Хенджину кажется, что время в раздевалке замедляется. В голове все еще фантом незнакомца — свидетельство неожиданного и оттого такого острого приступа неуверенности в себе. В зеркале отражение Минхо недоуменно приподнимает бровь, повернувшись к Джисону, пока тот с силой захлопывает дверцу шкафчика. Поведение Джисона сбивает с толку также, как и призрак кого-то идеального перед глазами. Чанбин резко запускает привычный ход времени — шлепает по заднице одновременно и Хенджина, и Минхо и весело хохочет: — А то! Все лучшее — мне! Минхо показывает ему кулак и толкает к двери, Джисон вылетает из раздевалки, обгоняя. Перед тем, как догнать их, Хенджин рассеянно сжимает свою ягодицу, смотря в зеркало. Нужно будет записаться в зал.

***

Возможно, Хенджин начинает смеяться с шуток Чанбина даже раньше, чем тот их заканчивает, заслуживая слегка недоуменный взгляд Минхо и Джисона. Вероятно, Хенджин теперь вслушивается в забавные истории Чанбина внимательнее, чем обычно. Похоже, Хенджин старается обратить взгляд Чанбина на себя, пока сидит в нарочито изящной позе, строит глаза и очаровательно надувает губы. Он допускает все это, кокетливо закидывая ногу на ногу и сдувая челку со лба. Допускает и то, что не просто так его точит внезапное и коварное сомнение в себе. — Ох мне эти зумеры, — Чанбин со смешком закатывает глаза, когда Хенджин и Джисон не понимают их общую с Минхо шутку. Хенджин смущенно улыбается. — Хён, кстати, еще на двадцать килограммов больше теперь ногами жмет. Ну, зверюга! — Минхо отмахивается от комплиментов Чанбина, но его уши краснеют. Хенджин рассматривает свои худые ноги. Чанбин говорит с Минхо о тонкостях изготовления мерча, они спорят об оптимальной толщине акрила, качестве конкретных красок и вспоминают нелепые случаи, связанные с косяками на производстве. Здесь уже и Джисон подключается к обсуждению, вспоминая, как он, еще будучи стажером, забрал по ошибке мерч не той компании в типографии и гордо поставил Минхо на стол целую коробку с акриловыми стендами персонажа не их игры. Они смеются и перебивают друг друга, дополняя историю. Хенджин вздыхает, едва понимая половину разговора. Сегодня он во всем чувствует себя недостаточным для Чанбина. Недостаточно эрудированным, опытным или красивым. Зато Минхо неожиданно кажется более чем достаточным. Он взрослый, умный и сильный. Чанбин купается в его внимании с довольным прищуром, одновременно выступая во всем на равных, и эта динамика захватывает Хенджина. Насколько хорош тот другой саб Чанбина, чтобы тот также не захотел его отпускать? Насколько он лучше Хенджина? И, главное, в чем? Взгляд скользит к накачанному бедру Чанбина, к руке Минхо, что одобрительно похлопывает по нему. Всего на мгновение Чанбин перехватывает руку и смотрит на ее обладателя, игриво облизывая клык. Хенджин не видит лица Минхо, но видит, как мрачнеет Джисон, сидящий напротив. Противное ощущение, что от него ускользает общий секрет, заставляет отвернуться. Джисон явно знает больше, чем рассказывает. Чанбин с Минхо выглядят, как идеальная команда, и мысль о том, что они вместе развлекаются со каким-то другим сабом вместе, пронзает своей точностью и правдоподобностью. Возможно, именно это — то, из-за чего Джисон пахнет тоской? Горячая рука на шее заставляет вздрогнуть, опасливо поворачивая голову. — Все хорошо? — Чанбин заглядывает в глаза, слегка массирует мышцы, переходя на плечи, и Хенджин щурится, стараясь сосредоточиться на ощущениях. — Не замерз? Пойдем искупаемся, пока эти Том и Джерри тут тупят! Чанбин встает и возвышается, расправив плечи — красивый и довольный. Протягивает руку и очаровательно улыбается, обратив все свое внимание на одного Хенджина. В очередной раз кажется, что ему улыбается само солнце. — Плавать-то умеешь? — спрашивает Чанбин, подмигивая, и тут же начинает забавно покачивать бедрами в своих спортивных синих шортах для плавания. Хенджин хохочет так, что слезы брызжут из глаз, и подает руку, неуклюже поднимаясь. — Я мастер спорта. Не утону. — Вау! — Чанбин ловит, обхватывая за талию, утыкается в грудь лицом, незаметно воруя поцелуй в ключицу, и машет рукой оставшимся. — Адьес, амигос, сухопутные! Минхо замахивается кулаком, Джисон хихикает, а они с Чанбином уже бегут к самому глубокому бассейну в аквапарке. — Ну, тут глубина где-то чуть больше, чем мой рост, — деловито хмыкает Чанбин, оглядывая бассейн. Хенджин стоит, уставившись на яркую отметку «два с половиной метра» и не может понять, шутка ли это? — Здесь… — начинает было он, но Чанбин перебивает. — Да, два с половиной, но я-то два метра! От смеха подкашиваются ноги и, не устояв на скользкой плитке, Хенджин просто падает в воду, продолжая ржать даже те несколько секунд, что находится под водой. Вынырнув, он подплывает к сидящему на бортике Чанбину и кладет голову на его колено. В мокрые волосы тут же зарывается пятерня, пару случайно вырванных волосков даже не ощущаются — Хенджин поднимает взгляд и наслаждается тем, как глаза Чанбина превращаются в полумесяцы от улыбки. — Наконец-то мы остались вдвоем, — тихо произносит Чанбин. Он смотрит в глаза мягко, словно любуется не самим Хенджином, а чем-то внутри него. И это что-то внутри начинает вибрировать от удовольствия. — Может, в понедельник все-таки пообедаешь со мной? — спрашивает Чанбин. Хенджин представляет, как на него посмотрит отдел маркетинга, когда он выйдет из кабинета их начальника, или как их увидят вместе в кафе неподалеку, и вздыхает. — Когда меня возьмут в штат, — обещает Хенджин и отплывает в сторону. Он боится, что на лице отразится неуверенность. Потому что он правда сомневается, что его возьмут. После нескольких кругов он вновь возвращается к Чанбину, и хватает его за ногу. Щекочет стопу, терпит несколько легких пинков в бок в ответ и хохочет. Еще недавно кричащий, что не будет никому принадлежать, Хенджин чувствует безграничное желание самому присвоить Чанбина. Вдруг остро и ревниво хочется единолично обладать его улыбкой, шутками и теплотой. — Ты мне дашь поплавать, липучка? — низко и наигранно грозно спрашивает Чанбин, и Хенджин трется о колено щекой, цепляясь за лодыжку пальцами. — Не очень хочется, чтобы у меня встал прямо здесь. Фантомная тяжесть на языке взрывается в голове флешбеками прошлых ночей, и Хенджин шумно вдыхает, впуская в легкие столько хлорки, что начинает кашлять. В собственных шортах становится теснее, а мозг подкидывает картинки того, как он совсем недавно давился членом Чанбина, впечатанный спиной в панорамное окно. — Джинни, детка, я уже старый, дай дедушке поплавать без эротических эксцессов. — Без кого? — хрипло переспрашивает Хенджин. Но Чанбин не удостаивает ответом — лицо окатывает вода, и в нескольких метрах от Хенджина уже сверкают пятки, поднимая вокруг себя волны. Он бросается вдогонку и нагоняет даже быстрее, чем думал. — Еще раз! — Кричит Чанбин. — От борта! — А победителю будет приз? — игриво спрашивает Хенджин. Вместо ответа Чанбин толкается языком в щеку. Хенджин готов переплыть Японское море.

***

Он даже не мог подумать, что приз будет таким. Хенджин сидит в хамаме, сжав зубы, и держит высоко в руках небольшой тазик с ледяной водой, стараясь не разлить ни капли и не уронить его на Чанбина. Края скользкие, и пальцы вынуждены то и дело искать способ держать посуду ровно. Чанбин отсасывает неожиданно умело — глубоко и интенсивно, но достаточно тихо, чтобы в помещении со сводчатыми потолками причмокивания терялись на фоне шума воды, музыки и визга в аквапарке. Руки напряжены до предела — тазик достаточно тяжелый, но Чанбин запретил двигаться и сказал, что прекратит тут же, если на него выльется хотя бы капля. Он лукавил — прохладный конденсат, стекающий на шею он даже не замечает, но Хенджин прекрасно понимает — ушат ледяной воды легко собьет его с настроя. — Боже, — выдыхает тихонько Хенджин, на что получает легкий укус за головку члена. Чанбин любит, когда он тихий, а сдерживаться без кляпа во рту невероятно тяжело. В хамаме кроме них — никого, а даже если бы кто-то был, пар вокруг настолько густой, что едва видно дальше собственной руки. Когда дверь приоткрывается, у Хенджина поджимаются пальцы ног, а руки дрожат настолько сильно, что всерьез страшно нанести Чанбину травму, уронив на него тазик. Силуэт едва обрисовывается в паровой завесе, но Хенджину кажется, что человек увидит даже его взгляд, если обернется, и уж точно заметит Чанбина с членом во рту. — Подо… ждите, — попытка обратить внимание на вошедших разбивается о предупредительный легкий укус за член. После Хенджин пытается покрутить бедрами, привлекая внимание, заслужив уже более отчетливое наказание в виде зубов Чанбина, сжатых на стволе на пару секунд. И эти укусы могли бы все испортить, у кого-то другого просто упал бы член, и все закончилось. Если бы… — Ох, ч-черт! Если бы Хенджину так сильно не нравилась эта боль. Резкое твердое горячее сжатие разрывает мозг фейерверком, заставляя вновь подкинуть бедра. Вдохи Хенджина хриплые и влажные — из носа течет, а по телу скатывается пот вперемешку с конденсатом. Ноги трясутся не смотря на то, что он сидит. Каждый раз, когда Чанбин опускается до основания, Хенджину кажется, что он сейчас упадет в обморок от перенапряжения. К силуэту на другом конце хамама присоединяется второй, Хенджин не видел, как он вошел, и едва ли понимает, присутствуют ли люди реально или это плод воображения. Где-то далеко, под толщей чистого удовольствия рождается сладкое унижение от мысли, что их действительно могут заметить. Незнакомцы могут начать скандалить — им выпишут штраф, назначат исправительные работы, а в довесок сообщат об инциденте в компанию. Руки трясутся все сильнее, напряжение внизу живота мучительно просит разрядки, а Чанбин, как назло, замедляется и дразнит, порхая языком под уздечкой. Дверь открывается вновь, незнакомцы выходят, тихо переговариваясь, но Хенджин в своих мыслях уже стоит в глубоком поклоне на алом ковре генерального директора, дрожит и просит прощения за то, что был такой шлюхой. Сосок обжигает — Чанбин сжимает его двумя пальцами, перекатывая между ними, оттягивая, и Хенджин просто не может сдерживаться. Все вокруг Хенджина одновременно и резкое, и невыносимо тягучее. Он вскрикивает, зарабатывая еще один, на этот раз сильный укус, от которого все нервные окончания на теле словно прошивает током. Запрокинув голову, он встречает настолько яркий оргазм, что несколько секунд видит перед глазами одно лишь зарево. Еще не успев провалиться в послеоргазменную негу, Хенджин сам удивляется тому, что удержал тазик с водой в руках, и с громким, почти истерическим послеоргазменным смехом, переворачивает его на себя, обливая макушку ледяной водой. Посуда с грохотом падает на пол и какое-то время, судя по звуку, скачет по полу. Он почти не чувствует температуру, его колотит то ли от бурного оргазма, то ли от ледяной воды, то ли от перенапряжения. Возможно, его организм просто не выдержал жара хамама, и он умер. Чанбин бьет его по щекам, заставляя открыть глаза. — Хорошо, что ты молодой, — смеется он. — Кажется, у меня щас сердце ебнет, давай выходить.

Джисон

Пока Хенджин с Чанбином плавают, Минхо и Джисон на лежаках попивают безалкогольные коктейли. Их свободные от стаканов руки висят между ними, крепко переплетенные пальцами. Джисону хорошо и в этом молчании, и в ощущении теплой руки Минхо в своей. Он украдкой поглядывает на него, удивляясь, как можно выиграть буквально все генетические лотереи при рождении. — Не все, — коротко смеется Минхо, и Джисон понимает, что последнюю мысль озвучил вслух. — Я все время отекаю, у меня зубы кривые, кожа жирная и зрение говно. С характером моим ты и так знаком, туши свет. Джисон успевает только покачать головой, как слышит мягкую приятную угрозу: — Хочу схватить тебя и сжать так сильно, чтобы из твоего рта кишки вылезли, — за этим следует вздох: — увы, полиция не оправдает меня за убийство на почве агрессивного умиления, да и некрофилия — не мое… Минхо сильнее сжимает руку. — О, как романтично, — Джисон поворачивает голову, чтобы посмотреть на лицо Минхо, и пропадает в его взгляде. В темных карих глазах его встречает столько нежности, сколько выдержать без подготовки сложно. Она заползает в Джисона, обволакивает все внутренности, гладит изнутри, и становится страшно задохнуться в ней. Между бровей Минхо вдруг залегает легкая складка. Он на секунду поджимает губы прежде чем произнести: — Я вчера переборщил… я не должен был, прости. Джисон никогда не встречал доминанта, который бы так легко извинялся. В прошлых отношениях он втайне мечтах о подобных словах, иногда пытался добиться их манипуляциями, но извинения именно Минхо он не может принять. — Все было идеально, — качает головой Джисон. — Ты был идеален. Потому что виноват на самом деле Джисон. Потому что это его тело подвело, усомнившись в доверии, это он не смог сдержать свое высокопарное обещание, запаниковав, когда понял, что у Минхо в руке нож. Это Джисон и только он виноват, что все испортил, и извинения со стороны Минхо заставляют заползшую нежность сжиматься вместе с внутренностями, которые она обхватила ранее. Кажется, что его сейчас вырвет собственными кишками, но не от объятий Минхо, а от чувства вины. — Как себя чувствуешь? — вопрос мягкий, взгляд участливый, а Джисону хочется сбежать. Он не выдерживает взгляда и забирает свою руку у Минхо. Возится, набрасывая на вдруг замерзшие плечи полотенце и на пару секунд прячет в нем лицо. — Все хорошо, — убрав полотенце, Джисон уверенно улыбается и скрывается второй раз — в стакане с напитком. Он слышит вздох, увесистый, как средневековые кандалы, а после негромкое: — Может, ты бы хотел попробовать что-то еще? Новые… — Минхо делает паузу, пока мимо них проходят две взрослые женщины. — Новые кинки? Нежность во взгляде в этот раз брови обрамляют в обеспокоенность, и Джисон быстро кивает. — Было бы здорово! Он хочет доказать, что готов ради Минхо на все. Увидев довольную улыбку, Джисон наконец может расслабить плечи. Он даст ему столько, сколько никогда не сможет даже подумать дать никто другой. Чавк! Чавк! Шлепки Чанбина шумно хлюпают по плитке. — Ну чо, — он выглядит ужасно довольным, и Джисон вздыхает: был бы он таким же счастливым, разделив сегодня завтрак с Минхо? Поплывший Хенджин с глуповатой улыбкой опускается на свой лежак, закрывает лицо полотенцем и хихикает. — Что с ним? — Минхо хмурится, и Джисон тихонько фыркает: забота его доминанта достается теперь вообще всем подряд. Вместо ответа Чанбин щекочет Хенджина, вызывая взрыв хохота, они возятся. Лежак избегает участи перевернуться, коктейль — нет. Звон разбившегося стакана и испуганный вопль Хенджина заставляет Джисона укоризненно вздохнуть. Чанбин фиксирует своего парня, прижав сильными руками за ноги, и строго и серьезно приказывает: — Замри. К ним уже бежит уборщик, начинается череда бесконечно вежливых «простите» и «спасибо». Все это время Джисон наблюдает за тем, как Чанбин следит за тем, чтобы Хенджин не встал и не поранился, хотя поводов для беспокойства нет вовсе. Наконец уборщик уходит, Чанбин отпускает Хенджина, садится на свой лежак и внимательно оглядывает аквапарк, будто они не проторчали тут последние несколько часов. — Слыш, — Чанбин говорит, смотря в упор на Минхо, громко и с вызовом. — М-м-м, — тянет тот со своего лежака, даже не открывая глаз. — Я отказываюсь. — Зассал, — Чанбин натурально подначивает, но Джисон не понимает на что. Он вопросительно кивает Хенджину, на что тот только пожимает плечами. — Ага, — лениво и монотонно отзывается Минхо, — я цыпленок, мамин сына, сопля и кто угодно, что ты сейчас придумаешь. Не пойду. Джисон смеется, глаза шокированного Хенджина размером напоминают блюдца. Чанбин обиженно дует губы, думает пару секунд и вдруг произносит: — Ну пожа-алуйста, хён. Сердце Джисона пропускает удар в ту же секунду, потому что Минхо мгновенно открывает глаза, смотря на Чанбина в упор. Его грудь становится еще шире, пока он жадно втягивает ноздрями воздух. — Еще раз, — приказ дразнящий и невыносимо мягкий. Джисону кажется, что все последние часы он вместо коктейлей пил чистую желчь. — Пожалуйста, — повторяет Чанбин тихо. Они смотрят друг другу в глаза, а Джисон приписывает каждой секунде плюс бесконечность, так долго тянется для него время. Это выражение лица Минхо знакомо слишком хорошо. Сначала закатываются глаза и одновременно с этим кончик языка облизывает верхнюю губу. Сразу после — прячется во рту, толкаясь в щеку, и на лице появляется ухмылка. — Ла-адно, — тянет Минхо немного угрожающе. — Пошли. Когда они оказываются на ногах, Чанбин почти сносит Минхо, обхватив его торс своими большими руками. — Я буду защищать, тебе не будет страшно! — Обещает он со смехом, пока тот пытается его стряхнуть и рычит: — Отъебался быстро! — Ого, начальник ругается, — шепчет Хенджин, и Джисон отвечает не глядя, жадно следя за уходящими. — С Чанбином — довольно часто. Джисон забывает моргать, будто то, что он смотрит, поможет предотвратить ту близость, которая мгновенно вспыхивает между Минхо и Чанбином в сотый раз за день. Прикосновения, смех, взгляды, взаимные тычки и попытки побороться. Каждое взаимодействие по крупицам крадет у Джисона Минхо, отнимает то, что должно предназначаться только ему. Ногти с силой впиваются в ладони, и он чувствует тычок в плечо. — Боже, у них какая-то особая связь, — смеющийся Хенджин садится рядом, спокойно наблюдая за тем, что убивает Джисона. — Даже не представляешь, насколько. Случайно выходит и мстительный тон, и удовольствие от помрачневшего выражения чужого лица. Резко выдохнув, Хенджин проводит рукой по волосам, убирая непослушную влажную челку, и выдыхает: — Но, они же не… они же не… На лестничном пролете, ведущим на самую высокую горку видны два силуэта. Тот, в котором Джисон опознает Минхо, нависает над Чанбином, заключив его в ловушку рук, упирающихся в перила. Джисон отводит взгляд не в силах выдержать больше ни секунды наблюдения за ними. — Как ты думаешь, — тихо спрашивает Хенджин. — Между ними все-таки что-то есть? Вместо ответа Джисон молча выпивает половину стакана своего напитка и прячется в побеге в туалет. Пока он моет руки, грустный тон Хенджина эхом звучит в голове, помогая придумать план, который должен все исправить.

***

Голос Чанбина по телефону был удивленным, и теперь он, воплощая свой тон, открывает Джисону дверь, приподняв брови. — Проходи. Через минуту Джисон ерзает на диване в квартире Чанбина и рассматривает пустое пространство: — Вау, тут так… Единственным ярким пятном в гостиной оказывается ваза с розами, и Джисон уверен, что это дело рук Хенджина. — Пусто, неуютно, мрачно и все такое, я знаю, — Чанбин закатывает глаза и идет мыть что-то на кухню. — Прости… — Джисон неловко улыбается, но врать, что он так не думает, не собирается. Пальцы беспокойно трут друг друга, в животе сворачивается комок. Минхо бы разозлился, если узнал, что он делает, но Джисон почему-то уверен — Чанбин сохранит разговор в тайне. — И о чем ты хотел поговорить? — Чанбин ставит на журнальный столик рядом с вазой тарелку с мандаринами и начинает их чистить. Джисон чувствует, как мокнут руки, а лоб покрывается испариной. Он с силой поглаживает свой браслет на запястье и кусает губы. — Хенджин в тебя втрескался, — говорит тихо. — Прям конкретно, хотя сам, возможно, пока боится это признавать. Чанбин растягивает губы в довольной улыбке. Очищенный мандарин из его рук кочует в руки Джисона. — О, я очень на это надеюсь! Запланированные несколько многозначительных кивков превращаются в маятник болванчика. Джисон не знает, как продолжить разговор, чтобы получить свое, не вызвав подозрений, хотя репетировал каждую фразу в такси. — Но он не очень уверен в ваших отношениях из-за… — немного расслабиться помогает резкий выдох и наигранный смешок. — Ну, знаешь, из-за того, что ты практикуешь еще с кем-то. Очередной мандарин замирает в руках Чанбина, оставшись полуголым. Очищенная лишь наполовину шкурка повисает паузой в разговоре. — Он же не знает, с кем, — поясняет Джисон, как можно непринужденнее пожав плечами. — Думает, что ты этого кого-то очень любишь и очень им дорожишь, сомневается в себе. Для него ваши отношения сейчас — как медленно поджариваться на мангале. В гостиной нет часов, но Джисон слышит фантомный «тик-так» у себя в голове. — Кхм, — Через несколько десятков секунд Чанбин откашливается и хмурится. Очищенный мандарин аккуратно возвращается в тарелку. Для очистки берется другой. — Он должен понимать, что в нашем случае моногамия — что-то сродни мифу. — Да, он должен, но вряд ли он действительно это понимает, — Джисон печально вздыхает, уже не будучи уверенным, говорит он про Хенджина или уже про себя. — И вряд ли поймет. Все же, — он начинает говорить тише, — у тебя теперь есть все, о чем ты мог мечтать. Идеальный парень, прекрасный саб. А ты сам… Джисон осекается, украдкой поглядывая на Чанбина. Тот слушает внимательно и серьезно. Глубокая складка залегла между его бровей, а уголки губ опустились вниз. — Ты сам все же больше верхний, и ты это знаешь. Я это знаю. Это даже Минхо знает, — голос выходит чуть более дерзким, и улыбка выходит почти победной, когда Джисон отмечает усмешку Чанбина. — Просто подумай, нужно ли тебе из-за старой связи терять новую, которая идеально тебе подходит? С Минхо вы в любом случае останетесь друзьями, а вот Хенджина ты можешь потерять. Он произносит это и тут же чувствует себя грязным. Его потряхивает. Чанбин смотрит в глаза и медленно кивает. Этот кивок может значить что угодно, но в Джисоне поднимается болезненная надежда. Хочется отвести взгляд, но он выдерживает так долго, сколько может, стараясь не выдать своего волнения. Как вдруг по ладони стекает сок мандарина, который он слишком сильно зажал в руке. — Черт! Сок попадает на светлые джоггеры и на белую футболку, Джисон быстро кладет мандарин в тарелку и идет на кухню. Моет руки один раз. Второй. Третий. Глубоко внутри жжет потребность помыться целиком. Джисон сцепляет челюсть, чтобы не кривить губы. Теплые руки опускаются на плечи, и волосы за ухом щекочет спокойное: — Давай закину вещи в стирку, чтобы пятен не было. Джисона вздрагивает, вытирает руки о поданное ему полотенце и старается выглядеть непринужденно, когда поворачивается к Чанбину лицом. — Я, пожалуй, пойду. Дома закину. Если Минхо часто выглядит, как пугающий хищник, то Чанбин сейчас похож на опытного и заботливого дрессировщика. Он отодвигается, дав больше воздуха, но продолжает держать одну руку на плече Джисона. — Хочешь, — медленно говорит он, словно Джисон — дикий зверек, способный сбежать, — я тебя свяжу? Ноги пружинят и сбежать действительно хочется. Миллион мыслей испуганными голубями разлетаются в голове. Минхо будет в ярости. Джисон не хочет сейчас в сессию. Почему Чанбин вообще это предлагает? Чем Джисон дал хотя бы один намек, что хочет… — Эй, — Чанбин начинает растирать его за плечи и доверительно улыбается. — Я не предлагаю ничего такого. Просто веревки часто помогают расслабиться. — Минхо меня связывал, — быстро отвечает Джисон и косится на руки Чанбина. Он почти готов отпихнуть его силой. Тот вдруг отпускает сам и смеется, прикрыв лицо руками. — Дай угадаю, — он лукаво подглядывает через пальцы. — связывает тебе руки и при этом бубнит под нос, когда узел не получается с первого раза? В голове Джисона вспышкой проносится последняя сессия, в которой использовалась веревка, и он сам уже не может сдержать смеха. Потому что именно так все и было: Минхо связывал и перевязывал его так долго, что руки Джисона ужасно затекли еще до начала сессии. Развязывая его, Минхо забавно злился, чем вызвал тихий смешок, за который Джисону пришлось еще долго лежать на скамье для порки. Хорошо, что в стандартном кожанном бондаже — второе такое связывание он бы уже не выдержал. Они смеются, поглядывая друг на друга, обретя общий секрет, который их объединил. Джисон не стал бы смеяться над Минхо, да и веревки сам находил чем-то слишком мудреным, чтобы ставить в вину неумение связывать. Но непринужденное поведение Чанбина показывает, что ничего плохого в том, чтобы немного посмеяться нет. — Это нормально, — Чанбин расслаблено опирается на кухню, встав рядом. — Не каждый дом должен любить и уметь все на свете. Я вот совершенно не силен в майндфаке, а Минхо… — Может заставить тебя поверить во что угодно, — быстро договаривает за него Джисон негромко, вспоминая, что до сих пор не уверен, использовался ли в последней сессии настоящий нож. Они немного молчат, Джисон представляет, каково это — быть связанным Чанбином, и становится интересно. — И как это… должно работать? Связывание, чтобы расслабиться? Чанбин говорит несерьезно деловым тоном: — Ну если ты сейчас не включишь хорни-машину, а само по себе связывание не заставляет тебя жестко возбуждаться, то ты можешь просто побыть в состоянии ограничения и невесомости. Сконцентрироваться на ощущениях, очистить мозги. Джисон не может сдержать смешок, вспоминая минет в каморке туалета: — Хорни-машиной от связывания становится Хенджин. Чанбин отмахивается с улыбкой: — Этот вообще! У него недавно на шнурки встал. Выражение лица Джисона, судя по всему, слишком красноречивое, поэтому Чанбин быстро добавляет: — Не спрашивай, у него больная фантазия. Да, возможно я ему угрожал, что свяжу ему шнурками член… но встал-то у него! Все напряжение растворяется в очередном приступе хохота. Джисон не понимает, как можно быть ходячим антидепрессантом, неужели самого Чанбина никогда ничего не волнует? — Ощущение невесомости, — слова перекатываются на языке, словно твердая декоративная посыпка на печенье, которую хочется разгрызть. — Ты меня подвесишь? — Чанбин кивает. — Это… больно? — Не так, чтобы ты боялся этой боли, — заверяет Чанбин. — Я сделаю все аккуратно. Джисон переминается с ноги на ногу. — Следы? — спрашивает он. — Завтра утром ничего не будет. — А… — Я никому не расскажу, — заверяет Чанбин. — Я тот еще болтун, но если обещаю — держу рот на замке. Он протягивает руку и Джисон решается: вкладывает свою руку в его, легонько сжимает, но Чанбин не делает этого в ответ. — Что ты мне руку тянешь? — смеется он. — Одежду давай! Постираем, пока связываться будем. Джисон хихикает, снимая футболку.

***

Зеленая комната Чанбина разительно отличается от комнаты Минхо — в ней тепло, уютно и совсем не страшно. Чанбин просит Джисона сесть на ковер посередине под висящим бамбуком и берет за руки. — Сначала нудная часть, — он улыбается и зачитывает технику безопасности и рассказывает, в каких случаях стоит сразу же сказать о дискомфорте. Дает потрогать веревки и даже понюхать их. Джисон понимает, что в комнате пахнет именно джутом: оттенки лежалого сена и мешковины вплетаются в тонкий аромат масла и обрамляются чем-то паленым. Поверх всего — слегка резковатый запах чего-то технического. — Они новые, — говорит Чанбин, проводя пальцем по веревке. — Пахнут сейчас сильно, потом немного выветрятся. — Вкусно, — Джисон прижимает к носу моток и не может остановится вдыхать этот аромат. Он переносится туда, где никогда не был — в сухой летний амбар, заполненный сеном. Рядом стоит техника для уборки урожая. Запах джута совсем не похож на запах кожи, который Джисон так любит, но он думает, что в этом амбаре может быть пара стойл с лошадьми и целая стена, завешанная сбруями, удилами и седлами, настолько хорошо джут и кожа сочетаются у него в голове. Чанбин с улыбкой забирает моток, осторожно берет его ногу и наматывает веревку на бедро. — Смотри, — говорит, — стандартно делают два тура, тур — это оборот двумя веревками. Видишь, на ноге теперь их четыре? Джисон кивает, не особо понимая, для чего ему эта информация, и почему его просто нельзя уже связать? Чанбин начинает тянуть, приподнимая ногу Джисона за веревку. Давление на заднюю часть бедра увеличивается и становится немного больно. — Ты спокойно провисишь на двух оборотах, — Чанбин возвращает ногу на место и развязывает ее. — Хенджина я часто подвешиваю вообще вот так, — он оборачивает бедро всего раз и тянет. Джисон шипит. — Ага, пиздец неприятно, согласен, — Чанбин вновь отпускает ногу и аккуратно гладит ее. — Просто показываю разницу. Тебя я подвешу на трех турах, вот так. Три пары веревок наматываются на бедро и затягиваются, не принося ничего, кроме приятного сдавливания. — Ты будешь висеть на трех точках подвеса: грудь, талия и ноги. Комфорт, как в гамаке, — Чанбин улыбается. Джисон поглаживает пальцами концы веревки, которые лежат возле его руки. — Зачем ты мне это рассказываешь? Чанбин выбрасывает пальцы по одному, пока декларирует: — Безопасность, уверенность, предсказуемость. Это не сессия с эмоциональными качелями, я хочу тебя расслабить, а не заставить паниковать. Джисон усмехается: — Минхо не такой правильный. — Он даже правильнее, просто делает вид, что это не так, — отвечает Чанбин и отвлекается: пересчитывает мотки с джутом и отходит, чтобы достать еще парочку и карабины. Он включает монотонную музыку с мягким вокалом и вновь садится рядом. — Иди сюда, — он раскрывает руки, побуждая его обнять, и Джисон с сомнением медленно придвигается, кладет на его плечо подбородок. Они сидят, обнявшись, какое-то время и Джисон замечает, как из него постепенно испаряется напряжение. Чанбин поглаживает по спине, берет веревку и мягко накидывает ее на плечи, чуть сжимая. — На ощупь казалась мягче, — кряхтит Джисон. — Ч-ш-ш, не болтай, — тихо велит Чанбин. Его хочется послушаться. Джисон прикрывает глаза и старается полностью погрузиться в ощущения. Через пару минут он уже не может сказать, где руки Чанбина, а где веревки — все переплетается в едином ощущении сдавливания. Чанбин связывает его руки, прижимая к груди, и кажется, будто не он сам себя обнимает, а кто-то большой, сильный, готовый забрать у него все проблемы. Веревки плотно ложатся на грудь и под нею, слегка ограничивая дыхание, и Джисон начинает дышать медленнее и глубже. Немногочисленные звуки: шорох веревок и тихая музыка на фоне становятся далекими и приглушенными. Чанбин обматывает его талию и ноги, и Джисон чувствует себя большой рыбиной, которую замотали в сеть. Только вырываться совершенно не хочется. Каждая клеточка поддается внезапному умиротворению, но все еще интересно, как же именно Чанбин будет его подвешивать? Веревки на талии медленно натягиваются, врезаясь в кожу. Джисону непривычно и немного дискомфортно. Пару мгновений — и вот он висит вниз головой, неторопливо раскачиваясь. К давлению веревок на тело привыкнуть удается быстро. Чужие руки гладят по волосам и убирают со лба прилипшую челку, останавливают качку. И внезапно становится легче — Чанбин поддерживает его торс руками. — Ну как? Джисон довольно мычит, кивая, но Чанбин, судя по всему, не умеет читать его, как Минхо, и просит: — Давай, малыш. Словами. — Хорошо-о, — Джисон открывает глаза и фокусируется на Чанбине, глуповато улыбаясь. — Вишу-у. — Виси-ишь, — голос ласковый, будто тот разговаривает с кем-то неразумным. — Сейчас будешь совсем замечательно висеть. Он возится где-то в районе его груди, и Джисон медленно переворачивается в подвесе. Теперь его голова выше тела, становится комфортнее. — Расслабься. Последним этапом становятся ноги, и хотя Джисон не видел в этом смысла, он чувствует огромное облегчение, когда оказывается подвешен за все три точки. Ощущение безмятежной невесомости накатывает волнами, Чанбин иногда гладит его по голове и мягко проходится ладонями по спине и ногам, еще глубже погружая в это состояние. Джисон чувствует себя песчинкой в пустыне, капелькой в океане, снежинкой в сугробе. Он маленький и легкий, и с ним ничего не происходит. Он теряет само ощущение времени, прошла минута или час, и Джисон выныривает в реальность, когда талию больше не сжимают веревки. Следом идут повисшие в воздухе ноги, и давление на груди усиливается достаточно, чтобы открыть глаза и простонать. Веревки прижимают руки к собственной груди еще теснее, это одновременно совсем немного пугает и заставляет найти опору в себе, чтобы расслабиться и отдаться этому состоянию снова, через легкую боль. Наконец, Чанбин опускает его на пол и принимается развязывать. Первыми освобождаются ноги, и, к удивлению Джисона, Чанбин оказывается невероятно болтливый. — Ты так хорошо висел, такой умничка, — с каждым сантиметром освобожденной от веревок кожи, Джисон слышит новые и новые комплименты. Чанбин, оказывается, умеет тихо разговаривать, и эта его новая мягкая сторона удивляет даже сквозь туманную пустоту в голове. — Так хорошо слушал меня и не мешал тебя связывать. Джисон лениво думает, что это абсурд — кто вообще будет мешать мастеру связывать? Да и выполнить пару указаний — совсем не то же самое, что «слушать». — Тебе было спокойно? — ласково спрашивает Чанбин и гладит по голове. Джисон в ответ лениво угукает, кивая. — Так пусто, и никаких мыслей, правда? Еще один кивок. — Спасибо, что доверился мне, — ровный тон словно погружает в транс. Чанбин приподнимает Джисона и медленно развязывает его грудь, постоянно придерживая и обнимая. Тело расслабленное до невозможности, кажется, он не сможет встать до завтрашнего дня. В этом состоянии Джисон чувствует под собой что-то очень мягкое и понимает, что он уже на кровати. Она подминается совсем рядом, и все тот же размеренный голос Чанбина произносит: — Ты можешь остаться здесь, а утром поедем на работу вместе. Реальность медленно возвращается в сознание Джисона: нужно приготовить одежду на завтра, забрать скетчбук, чтобы показать его Чану. Утром надо будет сфотографировать Минхо еду и, хоть у него припрятано несколько запасных фото, на случай, если нужно будет немного сжульничать, он пока не готов ими пользоваться. Джисон открывает глаза, оглядывает мягкую зеленую комнату, веревки, валяющиеся на ковре, там, где еще недавно лежал сам, и улыбается. — Спасибо. Было… круто. Голос осипший, словно он не разговаривал неделю. Чанбин протягивает непонятно откуда взявшийся стакан воды, и Джисон выпивает сразу половину. — Но я хотел бы поехать домой. Чанбин понимающе кивает. — Я дам свою одежду, а твою верну позже — сушка еще работает. И довезу тебя. Сколько бы Джисон не пытался убедить Чанбина, что он сам может доехать на такси, тот стоял на своем. — А это на всех так действует? Связывание? — спрашивает Джисон, рассматривая огни пролетающего города за окном. Чанбин качает головой. Он вновь шумный и громкий, и Джисон жалеет, что не может убавить в нем звук, как в радио. — Часто, но не всегда. У кого-то так, у кого-то — как у Хенджина. Кто-то идет связываться, чтобы наоборот, подумать и придумать что-то. Ну и сильно зависит от того, что хочет сделать сам мастер — погрузить в состояние, сделать больно или может, просто обездвижить для дальнейшего экшена. Джисон кивает, заинтересованный открывшимся для него целым новым миром. — Я не думаю, что хотел бы… чтобы это было совмещено с сессией, — произносит он задумчиво. — Но вот именно разгрузить мозг — хорошая штука, ты был прав. И… еще раз спасибо. Чанбин светится. — Всегда пожалуйста! Они подъезжают к дому Джисона, и Чанбин, ехидно улыбается. — Джисон, — зовет он, и тон вдруг настораживает. — Если когда-нибудь решишь уйти работать в отдел маркетинга, я тебя не возьму. — А? — Джисон всеми внутренностями ощущает подвох. — Манипуляции — это не твое. К щекам моментально приливает, сердце стучит быстро-быстро, Джисон торопливо пытается нашарить ручку двери, чтобы скорее выскочить из машины. На бедро ложится ладонь, и Чанбин спокойно добавляет: — Все в порядке, я просто забуду это. Иди. И выпей что-нибудь горячее перед сном. Джисон оказывается в своей квартире и прижимается спиной к двери. В местах, где были веревки, мягкая футболка кажется шелковой и приятно скользит по телу. Телефон вибрирует сразу несколько раз. -Чанбин маркетинг- |«Горячий чай/какао» |«Только не кофе» |«И спокойной ночи» -Господин Минхо- |«Надеюсь, немного порадовал тебя сегодня» |«Спи крепко, жучок» Джисон отвечает Минхо подробно и эмоционально, присылает пару их общих фото из аквапарка и тоже желает спокойной ночи. Долго пялится на экран с сообщениями от Чанбина, прежде чем со вздохом напечатать: -Я- |«Выберу какао» |«Спасибо за веревки» |«Спокойной ночи» Перед сном его посещает мысль, что возможно он наконец разгадал, почему Чанбин так нужен Минхо.