Эклипс для Звезды

Сентябрь в Сеуле в этом году выдался капризным. Утром небо ещё было ясным, прозрачным, с той хрустальной чистотой, которая бывает только перед первыми холодами, но ветер уже дул с реки — цепкий, настойчивый, он пробирался под тонкие куртки и заставлял прохожих инстинктивно втягивать голову в плечи. Пак Гунво этого ветра не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, кроме собственной крови, которая бурлила в венах после тренировки. Элитный фитнес-центр в Чондам-доне был его убежищем. Местом, где он мог быть просто телом - без камер, без объективов, без тысяч оценивающих глаз. Здесь, в зале с панорамными окнами на всю стену, утренний свет падал на полированный пол холодными прямоугольниками, и Гунво стоял перед зеркалом, тяжело дыша после последнего подхода. На нём была чёрная майка, промокшая насквозь, и свободные штаны, которые на поясе держались только благодаря завязкам. Его волосы - угольно-чёрные, мокрые от пота - прилипли ко лбу и вискам, делая черты лица ещё более острыми, почти хищными. Он смотрел на своё отражение и видел то, что видели миллионы: высокие скулы, приподнятые уголки глаз, тонкий нос с лёгкой горбинкой. Лис. Всегда говорили, что он похож на лиса. Ему это нравилось. Гунво медленно выдохнул, наблюдая, как мышцы на животе и руках расслабляются под кожей. Тренировка была жёсткой - он специально попросил тренера выжать из него максимум сегодня утром, потому что знал: дальше будет день, полный бессмысленной суеты. Съёмка для обложки, где его снова попросят «посмотреть с вызовом» и «сделать лицо потаинственнее». Интервью, где ведущая будет игриво закидывать ногу на ногу и спрашивать о личной жизни, надеясь выудить хоть каплю скандала. А вечером - ужин с отцом, который непременно, в какой-то момент, сменит тему с бизнеса на «а когда ты уже остепенишься, Гунво? Ты же знаешь, доминантным омегам нужно быть осторожнее с выбором пары». Его губы сами собой изогнулись в усмешке. - Остепенишься, - пробормотал он своему отражению, и голос прозвучал хрипло, с налётом утренней хрипотцы. - Ещё чего. Он оторвал взгляд от зеркала, стянул полотенце с поручня и вытер лицо, шею, грудь. В раздевалке пахло хлоркой и дорогим гелем для душа - тем самым, с нотками бергамота, который стоил как ужин в ресторане с тремя звёздами. Плевать. Гунво мог себе это позволить. Его семья могла себе позволить всё. Но когда он кинул полотенце в корзину для грязного белья, взгляд зацепился за брелок на его спортивной сумке - металлическое перо, изящно изогнутое, с гравировкой в виде змеи, обвивающей древко. Логотип «Ламия». Он купил его на закрытом аукционе год назад, когда бренд ещё только набирал обороты. Заплатил сумму, за которую обычный человек купил бы подержанную машину. И ни разу не пожалел. Брелок был его талисманом. Он всегда брал его с собой на важные кастинги, на первые встречи с новыми клиентами. И сейчас, глядя на то, как металлическое перо поблёскивает в утреннем свете, Гунво вдруг поймал себя на мысли, что сегодня случится что-то важное. Он не знал, откуда взялось это чувство - интуиция, шестое чувство, или просто дурацкое предвкушение, которое появлялось в те дни, когда он чувствовал себя особенно хорошо. Но оно было. Тёплое, щекотное, где-то под рёбрами. «Не выдумывай, - сказал он себе, застёгивая сумку. - Обычный день. Ещё один день в твоей идеальной жизни». Спускаясь на лифте в подземный паркинг, он нажал на брелок ключей, и чёрный «Мерседес» моргнул фарами, приветствуя хозяина. Гунво сел на водительское сиденье, привычным движением завёл двигатель и тронулся с места, выруливая на улицу, где шум большого города уже набрал полную мощность. Он ехал домой, когда зазвонил телефон. Экран на панели высветил имя: «Мин Соён - агент». Гунво нажал кнопку на руле, даже не думая о том, что может услышать. Обычно звонки от госпожи Мин означали очередную съёмку, переговоры о контракте или просьбу прислать новые фото для портфолио. Он приготовился слушать в пол-уха, перестраиваясь в правый ряд. - Гунво-сси, - голос агента был странным. Не таким, как всегда. Там не было привычной деловой сухости, не было лёгкой усталости от постоянных переговоров. Госпожа Мин звучала так, будто только что выиграла в лотерею, но боялась в этом признаться. - У меня для вас новость. Если стоите, сядьте. - Что случилось? - Гунво нахмурился, но послушно свернул на ближайшую парковку возле круглосуточного кафе. Глушит двигатель. В салоне становится тихо, только щёлкает поворотник, когда он выключает его. - Я весь во внимании. Госпожа Мин сделала вдох. Выдох. Потом ещё один. - Бренд «Ламия» выбрал вас. Гунво не понял сначала. Слово повисло в воздухе, и он смотрел на чёрный руль, пытаясь осознать его значение. «Ламия». Эклипс. Тот самый художник, чьи работы продавались за миллиарды вон ещё до того, как были закончены. Тот самый человек, чьё лицо никто никогда не видел и чьё имя стало легендой ещё при жизни. - Что? - переспросил он, и голос его сел. Совсем. Как у подростка на разрыве связок. - Долгосрочный контракт, Гунво-сси. Лицо новой коллекции. Эксклюзив. И… - госпожа Мин сделала паузу, явно наслаждаясь эффектом. - Эклипс хочет видеть вас лично. Перед финальным утверждением. Завтра. В его студии. Следующие три секунды Гунво просто сидел, уставившись в одну точку на лобовом стекле, где солнечный луч рисовал блик на пылинках. А потом его словно прорвало. - Да ну нахрен! - Он ударил ладонью по рулю так сильно, что клаксон коротко всхлипнул. - Ты серьёзно? «Ламия»? Эклипс? МЕНЯ? - Его голос сорвался на смех - громкий, почти истеричный, тот самый смех, который обычно вырывался, когда он не мог поверить в собственное счастье. - Соён-ним, если это шутка, я тебя уволю. Прямо сейчас. - Это не шутка, Гунво-сси, - голос агента стал спокойнее, но в нём всё ещё звенело напряжение. — Контракт уже готов. Цифры там такие, что ты купишь себе второй «Мерседес». Просто… пожалуйста, завтра будь в своём лучшем виде. Не опаздывай. И, ради всего святого, не позволяйте себе ничего лишнего. Я же знаю, как вы умеете… - Я всегда в своём лучшем виде, - отрезал Гунво, и улыбка, которая расползлась по его лицу, была почти звериной. - Спасибо, Соён-ним. Вы лучшая! Он сбросил вызов и, не глядя, набрал другой номер. Трубку взяли после второго гудка. - Рен? - Голос папы омеги, Пак Ичиро, был слегка удивлён. А когда он в шоке, то использует японскую форму имени сына. - В такое время ты обычно в тренажёрке. Что случилось? Кто-то умер? Ты кого-то убил? - В его тоне, несмотря на слова, не было тревоги. Скорее лёгкое любопытство и привычная для Ичиро колкость. - Папа! - Гунво закричал в салон своего автомобиля так радостно, что прохожие на улице обернулись. - «Ламия», папа! Эклипс! Он выбрал меня! Контракт на новую коллекцию! Я завтра встречаюсь с ним лично! ЛИЧНО, ПАПА! На том конце провода на секунду воцарилась тишина. А потом Ичиро засмеялся - низко, хрипло, так, как смеются люди, которые давно привыкли к тому, что их дети превосходят все ожидания. - Вот видишь, Рен, - сказал он, и в его голосе прорезался лёгкий японский акцент, который всегда становился заметнее, когда он был растроган. - Даже великий призрак разглядел твой талант. Я же говорил тебе, когда ты плакал в шестнадцать, что из тебя выйдет толк, помнишь? - Папа, я не плакал, - соврал Гунво, но в его голосе не было и тени обиды. - Конечно, не плакал. Альфы не плачут, а доминантные омеги тем более, — хмыкнул Ичиро. - Только, Рен… Не опаздывай завтра. И не нахами ему с порога. Хотя… ты же это и сделаешь, да? Ты - моя кровь. У нас с тобой язык быстрее мозгов работает. Просто постарайся держать себя в руках. Хотя бы до подписания контракта. - Обещаю, - рассмеялся Гунво. - Не обещай. Просто сделай. И передай Эклипсу, что если он тебя обидит, я приеду в его студию и лично объясню ему, почему с японскими омегами лучше не шутить. - Папа. - Что «папа»? Давай, иди уже, празднуй. И не забудь позвонить отцу. Он тоже будет рад. Он твой главный фанат, не забывай. Ичиро отключился, а Гунво остался сидеть в машине, прижимая телефон к груди, как будто в нём было что-то драгоценное. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как внутри всё трепещет от возбуждения. «Ламия». Эклипс. Завтра он увидит его. Увидит того, кого никто никогда не видел. Весь оставшийся день Гунво был сам не свой. Он приехал домой, в свою квартиру в Ханнам-доне, где окна выходили на реку, и заперся в гардеробной. Вещи «Ламия» висели на отдельных плечиках - он собирал их как коллекцию, как сумасшедший фанат. Рубашки из шёлка с асимметричными вырезами, брюки, которые садились по фигуре как вторая кожа, пальто с драпировками, создававшими иллюзию вечного движения. Гунво провёл пальцами по ткани и закрыл глаза. «Какой он? - думал Гунво, перебирая в голове статьи, которые читал о загадочном художнике. - Старик? Альфа с холодным взглядом? Или, может, кто-то сломанный, спрятавшийся от мира после трагедии?» Интернет был полон теорий. Кто-то утверждал, что Эклипс скрывает своё лицо, потому что оно обезображено шрамами после пожара. Кто-то - что он настолько красив, что его внешность затмила бы искусство. Третьи шептались о том, что никакого Эклипса нет, а есть целая команда художников, работающих под одним псевдонимом. Но все сходились в одном: его вещи заставляли людей чувствовать. Боль. Радость. Страх. Что-то первобытное, что спало в каждом. Гунво лёг спать поздно, ворочался с боку на бок, и когда наконец провалился в сон, ему приснилась чёрная вода и розовые лепестки, кружащиеся на поверхности. В это же время, в другом конце Сеула, в районе, где старые склады переделывали в лофты для художников, стояла тишина. Её нельзя было измерить децибелами. Она была другой - плотной, почти осязаемой, как вода в глубоком колодце. Она заполняла студию, которая больше походила на храм, чем на рабочее пространство. Приглушённый свет - единственная лампа под старым абажуром - выхватывал из темноты куски: угол холста, край стола с остывшей чашкой зелёного чая, манекен с наброшенной тканью цвета слоновой кости. Эклипс стоял перед почти законченной картиной. На ней была женщина. Или не женщина? Скорее - память о женщине. Её фигура утопала в чёрной воде, которая текла с холста куда-то вниз, за пределы рамы, и только розовые лепестки - такие же, как его волосы - плавали на поверхности, создавая иллюзию надежды там, где её не могло быть. Он смотрел на картину уже час, не двигаясь, едва дыша. Его волосы - нежно-розовые, пастельные, как первый сорт пионов в разгар весны - были собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбились и падали на лицо, касаясь высоких скул. На нём была простая светлая водолазка и свободные штаны из толстой ткани. Никаких украшений. Никакого макияжа. Только бледная кожа, почти прозрачная при этом свете, и глаза - большие, с опущенными уголками, которые смотрели на мир так, будто видели его насквозь и не находили ничего интересного. Рядом с ним на столе лежал открытый ноутбук. На экране застыла фотография. Пак Гунво. Эклипс перевёл взгляд на портфолио модели. Он изучал его уже второй час, перелистывая снимок за снимком глазами профессионала, который знает о теле человека больше, чем сам человек. Он видел, как Гунво держит камеру - с вызовом, с лёгким пренебрежением, как будто говоря: «Ну давай, сними меня. Посмотрим, что у тебя выйдет». Он видел пластику его тела - даже на статичных фото чувствовалось движение, энергия, которая била через край. Он видел, как ткань ложится на его плечи, как свет играет на его скулах, как его пальцы — длинные, изящные — сжимают воротник пиджака или небрежно касаются собственной шеи. «Слишком вызывающий, - подумал Эклипс, и его мысль была холодной, как камень в ручье. - Слишком уверенный. Эго в чистом виде. Феромоны, наверное, за километр чувствуются. Доминантный омега, который привык брать своё, не спрашивая разрешения». Но потом он открыл другую фотографию. Здесь Гунво смотрел прямо в объектив. Не играл. Не позировал. Просто смотрел - и его взгляд был… странным. В нём не было вызова. Не было привычной гламурной пустоты. В нём была тоска. Та самая тоска, которую невозможно сыграть, которую можно только пережить и не суметь скрыть. Эклипс задержался на этой фотографии дольше, чем на всех остальных вместе взятых. «Фактура идеальная, - признал он, чувствуя, как внутри что-то ёкает - профессиональное, бездушное, но всё же. - Скульптурные скулы. Высокий рост - 182 сантиметра, как сказано в анкете. Надеюсь так и есть. Линии тела выверены до миллиметра. Он подойдёт». Он закрыл ноутбук и вернулся к холсту. Женщина в чёрной воде смотрела на него пустыми глазницами, и Эклипс, не отрывая взгляда, взял тонкую кисть и добавил ещё один лепесток. Розовый. Над её сердцем. «Завтра, - подумал он, - этот громкий мальчик войдёт в мою студию. И я поставлю его на место с первой минуты. Он должен понять, кто здесь хозяин». Он улыбнулся - только тень улыбки, мимолётную, которая не коснулась глаз. И вернулся к работе. Утро началось для Гунво с того, что он проснулся за час до будильника. Это было настолько необычно, что он несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, и пытался понять, что его разбудило. Солнце только начинало золотить шторы, в квартире было тихо, и только где-то на улице проехала машина с глухим шумом шин по асфальту. А потом память включилась - и он сел на кровати так резко, что у него закружилась голова. «Эклипс. Сегодня. Я иду к Эклипсу». Гунво вскочил и понёсся в ванную. Душ занял у него в два раза больше времени, чем обычно - он тщательно промывал волосы, массировал кожу головы, наносил увлажняющие масла и лосьоны. Он не был самовлюблённым - нет, он просто знал, что его тело - это его инструмент. И сегодня этот инструмент должен звучать идеально. Он стоял перед открытым шкафом в гардеробной, перебирая вещи с такой сосредоточенностью, с какой обычно изучают шахматные партии гроссмейстеры. Чёрное? Нет, слишком мрачно. Белое? Слишком скучно. Бордовое? Слишком пафосно. Он наконец выбрал тёмно-синий пиджак с асимметричным кроем, белую шёлковую рубашку, расстёгнутую на две верхние пуговицы, и чёрные брюки, которые подчёркивали длину его ног. Идеально. Дерзко, но не вызывающе. Дорого, но не крикливо. Когда он смотрелся в зеркало, нанося на запястья блокаторы феромонов, он сознательно ослабил их дозу. Не намного - так, чтобы запах сандала и мускуса оставался в воздухе, но не бил в нос. Пусть Эклипс чувствует его. Пусть знает, с кем имеет дело. «Ну что, призрак, - Гунво подмигнул своему отражению, и лисьи глаза сверкнули азартом. - Готовься. Я иду». Эклипс встал как обычно — в тишине. Он не пользовался будильником. Его внутренние часы были выверены до минуты, и он просыпался с первыми лучами солнца, ещё до того, как город начинал свой шумный день. Десять минут медитации в полной темноте - он садился на циновку, скрещивал ноги, закрывал глаза и считал дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это помогало ему собрать себя по кусочкам, загнать все лишние мысли в ту часть сознания, где они не мешали работать. Затем - душ. Холодный. Он всегда принимал холодный душ, даже зимой, потому что тепло расслабляло, а он не мог позволить себе расслабляться. Не сегодня. Не перед встречей с моделью, от которой зависела судьба коллекции. Он оделся в любимый свитер крупной вязки - бежевый, мягкий, который делал его плечи ещё более узкими, а фигуру - почти бесполой. Спустился в студию, проверил, всё ли на месте. Образцы тканей разложены веером. Манекены стоят ровно. Эскизы - под стеклом на столе. Ни одной личной вещи на виду. Ни одной зацепки для тех, кто попытался бы разгадать его загадку. Госпожа Чхве, его агент, уже была здесь - высокая женщина-альфа в строгом сером костюме, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и ждала его распоряжений. - Модель приедет в одиннадцать, - сказала она. - Я проверю его и его агента на входе. Никаких телефонов, никаких видеозаписывающих устройств. - Хорошо, - Эклипс кивнул. - Проводи их в главный зал. Я буду там. - Вы нервничаете? - спросила госпожа Чхве, и в её голосе промелькнуло что-то, отдалённо похожее на заботу. Эклипс посмотрел на неё своими большими глазами, и на его губах появилась та самая тень улыбки. - Нервничать из-за мальчишки? — переспросил он тихо. - Нет, госпожа Чхве. Я никогда не нервничаю. Он подошёл к окну, за которым серое сентябрьское небо обещало дождь, и сложил руки за спиной. Студия находилась в переулке, где даже навигатор терял ориентацию. Гунво пришлось трижды объехать вокруг квартала, прежде чем он нашёл неприметную дверь без вывески, с кодовым замком и камерой видеонаблюдения. - Сюда, - сказала госпожа Мин, выходя из машины первой и поправляя юбку. Гунво поправил воротник рубашки, на секунду задержал дыхание и нажал на кнопку звонка. Замок щёлкнул, дверь открылась, и за ней стояла женщина-альфа в строгом костюме с лицом, которое, казалось, видело всё и не одобряло ничего. Госпожа Чхве. - Пак Гунво-сси? - спросила она, и её голос был как лезвие - ровный, острый, безжалостный. - Да, - он улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. - А вы, должно быть, легендарная госпожа Чхве. Наслышан. - Телефоны оставьте здесь, - она кивнула на сейф у стены. Гунво усмехнулся, но послушно отключил телефон и положил в ячейку. Госпожа Мин сделала то же самое. - Видеозаписывающих устройств нету? - спросила госпожа Чхве, и осмотрела обоих с ног до головы. - Естественно нету. - с легкой ухмылкой сказал Гунво, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. - У нас нету цели заснять Эклипса. Госпожа Чхве ещё раз посмотрела на них, а потом развернувшись пошла. - Следуйте за мной. И не трогайте ничего без разрешения. Они пошли по коридору - длинному, с бетонными стенами, на которых висели чёрно-белые фотографии. Гунво не успевал рассматривать их как следует, потому что ноги несли его вперёд быстрее, чем он хотел. Он чувствовал странный запах - едва уловимый, почти иллюзорный. Влажный камень после дождя. Ветивер. Что-то холодное, что заставляло его ноздри раздуваться, силясь уловить больше. «Странно, - подумал он, - что это? Озонатор? Аромалампа?» Он не понял, что это феромоны. Слишком слабые, слишком приглушённые. Рецессивный омега - тот, чей запах почти не ощущается на расстоянии. Гунво почти никогда раньше не встречал таких. Они вошли в главный зал. И Гунво замер. Комната была пуста. По крайней мере, сначала ему так показалось. Пространство, заставленное манекенами и столами с образцами тканей, заливал холодный, рассеянный свет из больших окон под потолком. Он обвёл взглядом помещение, ожидая увидеть кого-то высокого, мрачного, с пронзительным взглядом - каноничного альфу с претензией на гениальность. Но комната была пуста. И тут он услышал шаги. Тихие. Мягкие. Такие, как у кошки, ступающей по ковру. Гунво резко обернулся. И увидел его. Перед ним стоял парень, который не мог весить больше пятидесяти пяти килограммов. Узкие плечи, изящная талия, пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями. Его кожа была настолько бледной, что казалась почти прозрачной - голубоватые вены просвечивали на запястьях, как тонкая паутина. Волосы - нежно-розовые, пастельные, цвета сакуры в апреле - были собраны в низкий хвост, и несколько прядей падали на лицо, обрамляя его как раму вокруг картины старого мастера. Лицо у него было кукольное. Большие глаза с опущенными уголками смотрели на Гунво спокойно, без всякого выражения. Маленький аккуратный нос. Пухлые губы, которые не улыбались. Он был одет в простой бежевый свитер, который висел на нём мешком, делая его похожим на подростка, случайно надевшего вещь на пару размеров больше. Гунво моргнул. Потом ещё раз. Его мозг отказывался соединять образ «мрачного гения» и этого… этого омеги. Потому что перед ним был омега. Сомнений не оставалось. Тот самый слабый, неуловимый запах - ветивер и мокрый камень - исходил именно от него. «Это шутка? - пронеслось в голове Гунво. - Это ассистент? Может, его помощник?» Но госпожа Чхве почтительно склонила голову в сторону розоволосого парня, и это движение было таким естественным, таким привычным, что Гунво перестал дышать на секунду. - Эклипс-сси, - сказала госпожа Чхве. - Пак Гунво-сси прибыл. Парень - этот маленький, хрупкий, похожий на фарфоровую куклу парень - слегка кивнул. И когда он заговорил, его голос оказался тихим, обволакивающим, таким, от которого хотелось невольно прислушиваться. Как шелест старой книги, которую открываешь в библиотеке, где никто не бывал годами. - Пак Гунво-сси, - сказал он, и каждая буква была выверена, как штрих на холсте. - Я рад, что вы нашли время. Проходите. Гунво открыл рот, чтобы что-то сказать - острое, дерзкое, как он привык, - но слова застряли где-то в горле. Он смотрел на этого омегу и не мог отвести взгляд. Боже, он был прекрасен. Не той кричащей, фотогеничной красотой, к которой привык Гунво. Нет. Другой. Тихая, почти пугающая красота затворника, который слишком долго смотрел на собственные картины и забыл, как выглядит реальный мир. «Он омега, - повторил про себя Гунво, и его сердце забилось быстрее. - Он омега. И он… чёрт возьми, он прекрасен». Его собственные феромоны, которые он сознательно ослабил утром, вдруг всколыхнулись - сандал и мускус заполнили пространство вокруг него, доминантный запах, требующий, чтобы его заметили. Гунво не мог этого контролировать. Его тело реагировало само, на уровне инстинктов, на уровне «вижу омегу - должен быть ближе». Но лицо Эклипса не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Оно осталось непроницаемым, как застывшая поверхность озера. - Благодарю за приглашение, Эклипс-сси, - сказал наконец Гунво, и его голос прозвучал хрипло - сильнее, чем он хотел. - Это большая честь. Эклипс ничего не ответил. Просто повернулся к манекену, на котором была наброшена ткань цвета слоновой кости, и жестом пригласил Гунво подойти ближе. Он подошёл к столу, где были разложены эскизы, и наклонился, чтобы рассмотреть их. Линии были точными, почти математическими, но в них чувствовалась такая боль, что у Гунво перехватило дыхание. Контуры тел, изгибы ткани, тени, которые падали на бумагу так, как будто художник сам рисовал их в темноте. - Это новая коллекция? - спросил Гунво, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. - Да, - коротко ответил Эклипс и подошёл ближе. Гунво почувствовал его запах - тот самый, ветивер и влажный камень - и едва сдержал дрожь. - Называется «Сон в красном». Она о… - он замолчал на секунду, подбирая слова, — о том, что мы прячем под кожей. Гунво хотел съязвить, сказать что-то вроде «о, я много чего прячу», но язык не повернулся. В этом тихом голосе было что-то, что заставляло замолчать и слушать. - Я хочу, чтобы вы сняли пиджак, — сказал Эклипс, и его пальцы уже тянулись к ленте-сантиметру, лежавшей на столе. - Мне нужно снять мерки перед примеркой прототипов. Гунво послушно стянул пиджак и повесил его на спинку стула. Остался в белой шёлковой рубашке, которая облегала его жилистое, сухое тело - тело пловца, танцора, человека, который двигался так, будто воздух для него был водой. Эклипс подошёл сзади. Гунво почувствовал его пальцы на плечах - сухие, прохладные, абсолютно профессиональные. Они провели вдоль его лопаток, и Гунво пришлось сделать усилие над собой, чтобы не выгнуть спину навстречу этому прикосновению. - Расстояние между плечевыми точками — 44 сантиметра, — пробормотал Эклипс для себя, записывая что-то в маленький блокнот. - Ширина спины - 38. Талия… - он перешёл вперёд, встал перед Гунво, и лента скользнула по его бокам, обвила талию. Пальцы задержались на пряжке ремня на секунду дольше, чем было нужно, но лицо Эклипса оставалось непроницаемым. - 71 сантиметр. Узкая талия для вашего роста. - Спасибо, - усмехнулся Гунво. - Я стараюсь. Эклипс поднял на него взгляд - и в этом взгляде было ледяное спокойствие. - Постарайтесь стоять ровно, - сказал он. - Вы искажаете замеры. Гунво почувствовал, как кровь прилила к щекам. Его снова проигнорировали. Его дерзость - его главное оружие - разбилось об эту холодную вежливость, как волна о скалу. Они перешли к примерке. Гунво встал на небольшой подиум, и Эклипс начал закалывать булавками ткань на его плечах, рукавах, по бокам. Их лица были так близко - Гунво мог разглядеть каждую ресницу Эклипса, длинные, с лёгким изгибом, и крошечную родинку под левым глазом, которую никто никогда не заметил бы на фотографии. И тогда Гунво решил действовать. Он расслабил контроль над феромонами. Совсем чуть-чуть - так, чтобы запах сандала и мускуса заполнил всё пространство между ними. Гунво знал, как это действует на других омег. Они начинали нервничать, краснеть, отводить взгляд. Доминантный омега всегда доминировал - даже над теми, кто был его истинной парой. А Гунво уже считал Эклипса свой будущей потенциальной парой. Он наклонил голову чуть ближе, когда Эклипс закалывал ткань у его шеи, и сделал вид, что поправляет воротник рубашки. Его пальцы скользнули по запястью Эклипса - случайно, невзначай, но в этом прикосновении было всё: обещание, вызов, искушение. - У вас очень красивые руки, Эклипс-сси, - сказал Гунво тихо, почти шёпотом. - Я думал, у художников они всегда в краске, а у вас - как у музыканта. Он ждал реакции. Ждал, что Эклипс смутится, покраснеет, отстранится. Хотя бы взглянет на него по-другому. Но Эклипс не поднял глаз. Он продолжал закалывать ткань, его движения были такими же ровными, как у автомата, и когда он заговорил, в его голосе не было ни гнева, ни смущения, ни даже раздражения. - Стойте ровно, Пак Гунво-сси, - только и сказал он. - Вы искажаете посадку рукава. И отошёл к столу записывать цифры. Гунво замер. Внутри него что-то щёлкнуло - как тумблер, который переключается с «игры» на «опасность». Его проигнорировали. Нет, хуже - его не заметили. Его красота, его запах, его провокация - всё это разбилось об эту фарфоровую маску. И это задело его глубже, чем он мог себе представить. «Ну хорошо, — его глаза сузились, лисьи, хищные. — Попробуем что нибудь другое». Он стоял в расслабленной позе, пока Эклипс снова приблизился, чтобы проверить, как лежит ткань на его бёдрах. Гунво знал, насколько силён его запах сейчас - он специально перестал сдерживаться, позволяя феромонам течь свободно. Сандал, мускус, нотка горького матча - всё это висело в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Эклипс наклонился, чтобы поправить булавку на поясе, и Гунво заметил, как на бледных щеках художника проступил лёгкий румянец. Едва заметный, как первый намёк на зарю. И что-то внутри Гунво ликующе забилось - «Вот он! Раскололся!». Он наклонился чуть ниже, чтобы их лица оказались на одном уровне - сложно, учитывая разницу в росте, но Гунво справился. Его губы были в нескольких сантиметрах от уха Эклипса. - Кстати, Эклипс-сси, - сказал он, и его голос стал ниже, томнее, - вы всегда такой серьёзный? Или я вас чем-то расстроил? На секунду Эклипс замер. Пальцы, которые держали булавку, остановились в воздухе. Гунво почувствовал, как мурашки пробежали по его собственной спине в ожидании. А потом Эклипс медленно выпрямился. Он сделал шаг назад. Один. Второй. Гунво ожидал, что сейчас на него обрушится гнев - может быть, вспышка, крик, ультиматум. Но нет. Эклипс просто стоял и смотрел на него. Глаза - эти огромные, невинные глаза с опущенными уголками - были такими же спокойными, как и в начале встречи. Но в глубине их Гунво увидел что-то, от чего у него похолодело в животе. Лёд. Не тот, который тает от тепла. А тот, который сковывает реки на севере в декабре и не отпускает до апреля. Когда Эклипс заговорил, его голос был тихим, ровным, почти ласковым — и от этого становилось ещё страшнее. - Гунво-сси, - начал он, и каждое слово врезалось в тишину студии, как гвоздь в стену. - Я закрываю глаза на ваше поведение, потому что вы, безусловно, талантливая модель. Он сделал паузу. Гунво сглотнул. Госпожа Мин за его спиной, казалось, перестала дышать. Госпожа Чхве смотрела на своего босса с каменным лицом, но в её глазах - Гунво мог поклясться - промелькнула тень одобрения. - Но если вы ещё раз попытаетесь нарушить мои личные границы, - продолжил Эклипс, и его голос не повысился ни на полтона, но в нём появилась сталь, - наш контракт будет расторгнут. Мгновенно. Бесповоротно. Я найду другую модель. В Сеуле много красивых лиц. Гунво открыл рот, чтобы что-то сказать - возразить, защититься, хотя бы показать, что не сломлен. Но Эклипс не закончил. - Ваша феромонная агрессия здесь неуместна. - Он наклонил голову чуть вбок, и розовые пряди упали на лицо, делая его похожим на ангела с картины эпохи Возрождения - ангела, который только что изгнал демона из рая. - Вы не альфа, чтобы метить территорию, Пак Гунво-сси. И я не ваша добыча. Я - человек, который платит вам деньги за вашу работу. Ведите себя профессионально. Или уходите. Тишина. Гунво стоял на подиуме, и мир вокруг него растворился. Не было больше студии, не было манекенов, не было тканей. Был только этот маленький, хрупкий омега с волосами цвета сакуры, который смотрел на него так, будто видел насквозь - и не находил ничего, кроме пустоты. Гунво открыл рот. Закрыл. В груди колотилось сердце, и на скулах проступил яркий румянец - но это был не румянец смущения. Это был румянец стыда. Настоящего, выворачивающего наизнанку, такого, какой он не испытывал ни разу в жизни. «Он меня отшил, - пронеслось в его голове. - Поставил на место. Как щенка». Он должен был разозлиться. Должен был возмутиться, сказать что-то резкое, развернуться и уйти, хлопнув дверью. Он - Пак Гунво, топ-модель, любимец Сеула, человек, которому никто и никогда не отказывал. Должен был. Но он стоял. Почему он стоял? Потому что сердце колотилось где-то в горле. Потому что его пальцы дрожали. Потому что этот маленький, холодный, жестокий омега смотрел на него, и Гунво вдруг понял, что хочет одного: чтобы этот взгляд задержался на нём подольше. Пусть даже с презрением. Пусть даже с насмешкой. Лишь бы этот взгляд был обращён к нему. - Извините, - выдавил Гунво, и его голос прозвучал тихо, как никогда прежде. - Вы правы. Это было… непрофессионально. Эклипс смотрел на него ещё несколько секунд. А потом молча кивнул, взял булавки и вернулся к работе, как будто ничего не случилось. Оставшаяся часть примерки прошла в полной тишине. Гунво стоял ровно, как статуя. Не двигался, не флиртовал, даже не смотрел на Эклипса - только прямо перед собой, на пустую стену, где висела фотография женской фигуры в чёрной воде. Он чувствовал его пальцы на своей спине, на талии, на плечах, и каждое прикосновение обжигало. Но он молчал. Когда всё закончилось, Эклипс отошёл к столу и начал перебирать эскизы, даже не взглянув на Гунво. Это было прощание. Тихая, вежливая формальность: «Вы мне больше не нужны, можете идти». Госпожа Мин уже стояла у двери, явно желая поскорее убраться из этого места. Но Гунво не торопился. Он надел пиджак, поправил воротник, сделал шаг к выходу — и остановился. - Эклипс-сси, - сказал он, и его голос был спокойным, без флирта, впервые искренним за весь день. Эклипс поднял голову от эскизов. Их взгляды встретились. - Спасибо за возможность, - сказал Гунво. - Я не подведу. Секунда. Две. Эклипс медленно, очень сдержанно кивнул. И в этом жесте не было ни тепла, ни одобрения. Только профессиональное «хорошо, можете идти». Но Гунво почему-то показалось, что в его глазах что-то мелькнуло - тень интереса, искра любопытства. А может, ему просто хотелось так думать. Дверь за ними закрылась. Гунво остался в коридоре с бешено бьющимся сердцем, прижимая ладонь к груди, как будто это могло остановить этот буран. В студии воцарилась тишина. Эклипс стоял посреди главного зала, и в этой тишине каждый звук был громким - тиканье часов на стене, скрип половицы под ногой, его собственное дыхание. Он смотрел на пустой подиум, где только что стоял Пак Гунво. Запах сандала и мускуса всё ещё висел в воздухе. Густой, настойчивый, доминантный. Запах омеги, который хотел подчинить себе всё вокруг - включая его самого. Эклипс закрыл глаза. Он позволил себе вдохнуть этот запах полной грудью. Один раз. Всего один. И почувствовал, как внутри всё сжимается - где-то глубоко, там, где он прятал свою собственную уязвимость, свою тоску, свою никчёмную омежью сущность, которая требовала быть замеченной, принятой, любимой. На секунду - всего на секунду - он представил, как было бы, если бы он не оттолкнул этого красивого, громкого, дерзкого мальчишку. Если бы позволил себе улыбнуться в ответ. Если бы его пальцы задержались на его талии чуть дольше. Но потом Эклипс распахнул глаза. Его лицо снова стало маской - фарфоровой, непроницаемой, идеальной. Он подошёл к стене, где находилась система вентиляции, и резко включил её на полную мощность. Вентиляторы загудели, и запах Гунво начал рассеиваться - растворяться в воздухе, как сон, который забываешь через минуту после пробуждения. Эклипс вернулся к холсту. Женщина в чёрной воде смотрела на него пустыми глазницами, и он взял кисть. Он не думал о Пак Гунво. Он вообще ни о чём не думал. Он просто работал. За окнами студии начинался дождь — мелкий, осенний, тот самый, который смывает с улиц последнее тепло и готовит город к зиме. Они оба смотрели на этот дождь — каждый из своего окна, каждый в своей тишине. И оба знали, что это только начало.