Эклипс для Звезды

      Гунво приехал за час до назначенного времени и теперь маялся у входа в студию, переминаясь с ноги на ногу под мелким противным дождём. Госпожа Чхве открыла дверь через минуту после звонка — она всегда открывала ровно через минуту, как по таймеру, — и посмотрела на него с лёгким прищуром. — Вы рано, — сказала она, не спрашивая. — Пробки, — соврал Гунво с максимально невинным лицом. — Думал, буду час пихаться, а проехал за двадцать минут. Чудеса. Она не купилась. Он это понял по тому, как её губы чуть сжались — не улыбка, нет, но и не обычная суровость. Скорее, лёгкое «я-всё-знаю-но-пусть-будет». — Эклипс в главном зале, — сказала она, пропуская его внутрь. — Он начал работать в шесть утра. Не шумите. А то он вас выгонит. Гунво кивнул, скинул пальто в гардеробной и на цыпочках прошёл в студию. Как будто тишина в этом месте была хрупкой вещью, которую можно разбить громким дыханием.       Эклипс стоял у большого стола, склонившись над эскизами, и не заметил его прихода. Или сделал вид, что не заметил. Его волосы сегодня были распущены — розовые, мягкие, они падали на плечи и закрывали половину лица, когда он наклонялся слишком низко. На нём был простой серый свитер, на несколько размеров больше, чем нужно, и от этого он казался ещё более хрупким — как подросток, надевший папину вещь. Его пальцы, вооружённые карандашом, скользили по бумаге быстрыми, уверенными штрихами. Гунво замер в дверях и просто смотрел. Ему хотелось запечатлеть этот момент — Эклипса, который не знает, что на него смотрят. Эклипса без маски. Эклипса, который хмурится, когда линия ложится не туда, и чуть заметно кусает губу, когда задумывается. Эклипса, который иногда останавливается, поднимает голову и смотрит в окно на дождь с таким выражением, будто ищет там ответ на вопрос, который ещё никто не сформулировал. — Вы стоите в дверях уже три минуты, — сказал Эклипс, не поднимая головы. — Это нервное расстройство? Или вы пытаетесь выиграть чемпионат по статичному наблюдению? — А есть такой чемпионат? — улыбнулся Гунво, выходя из транса, часто моргая глазами. — Если бы был, вы проиграли бы в первом же раунде. Слишком громко дышите. Гунво прошел в угол, плюхнулся на стул и приготовился ждать. «Сиди тихо, — сказал он себе. — Не дыши громко. Не смотри на него слишком пристально. Не вставай без спроса. Не задавай вопросов. Сиди и молчи, как рыба». Он сидел и молчал почти полчаса. И это было самым сложным, что он делал за последние несколько месяцев. Он следил за руками Эклипса — за тем, как они меняли карандаши, как поправляли линейку, как иногда замирали на секунду, прежде чем поставить новую точку. Он вспоминал, как эти руки касались его плеч, и от этого воспоминания его собственные пальцы начинали зудеть желанием прикоснуться в ответ — хотя бы к краю стола, за которым работал Эклипс, хотя бы к карандашу, который тот только что отложил. «Ты становишься сталкером, Пак Гунво, — подумал он с горечью. — Скоро начнёшь собирать его волосы с пола». И в этот момент его телефон, который он забыл перевести в беззвучный режим, издал громкий, жизнерадостный звук — рингтон из старого аниме про пиратов, который он поставил для сообщений от младшего брата. Эклипс вздрогнул так сильно, что карандаш выпал из его пальцев, покатился по столу и упал на пол. — Простите! — Гунво вскочил, в панике тыкая в экран телефона. — Я забыл выключить звук! Это брат, я специально для него поставил этот рингтон, чтобы... — Если вы ещё раз издадите звук громче дыхания, — Эклипс поднял карандаш и посмотрел на Гунво тем самым взглядом, от которого у того всё внутри сжималось, — я попрошу госпожу Чхве вывести вас за шкирку. Вы меня поняли, Гунво-сси? — Понял, — выдавил Гунво и с чувством собственного уничтожения выключил телефон полностью. Даже вибрацию. Он сел обратно, стараясь дышать как можно тише. Эклипс снова склонился над эскизами. Прошла минута. Другая. И вдруг — тихий, почти небрежный голос: — Это был рингтон из «One Piece»? Гунво замер. — Вы... вы знаете это аниме? — У меня есть племянник, — ответил Эклипс, не поднимая головы. Его голос был всё таким же ровным, но в нём промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усталую нежность. — Ему двенадцать. Он любит это дурацкое аниме. Заставлял меня смотреть с ним. Двести серий. Не могу сказать, что я в восторге. Гунво сидел, приоткрыв рот, и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Эклипс смотрел аниме. У него есть племянник. Он провёл с ним двести серий, хотя «не был в восторге». Это была самая личная информация, которую Гунво получил за всё время их знакомства, и она пахла чем-то тёплым, почти уютным, совсем не похожим на холодную маску Эклипса. — А какой у него любимый персонаж? — спросил он осторожно. — Я не спрашивал. — Но вы знаете, да? Эклипс не ответил. Но Гунво заметил, как его уши чуть порозовели — снова, как тогда в магазине тканей. «Ты смотришь на него и таешь, как мороженое на солнце», — подумал он. — «Это уже не смешно, Пак Гунво. Это клиника».       День тянулся медленно. В студию пришли другие модели — Сора, Юки, пара новеньких для массовых сцен показа. Эклипс работал с ними холодно и профессионально, как всегда. Но Гунво не давали покоя онигири. Он купил их утром в японской пекарне, где брал в прошлый раз. Теперь с лососем — потому что Эклипс сказал, что тунец «даже не половина ставки». Они лежали в его сумке, завёрнутые в бумагу, и Гунво всё утро ловил себя на мысли, что выбирает их так же тщательно, как когда-то выбирал одежду для первого свидания с альфой, который потом сказал ему «ты слишком громкий, Гунво, извини». Сейчас Гунво наблюдал, как Эклипс закалывает булавки на плечах Соры, и думал: «Он даже не знает, что я принёс ему еду. Скажет, что не голоден. Скажет, что я навязчивый. Скажет, что онигири — это не профессионально. Но я всё равно положу их на стол. И уйду. И посмотрю, съест он или нет». Он подошёл к столу Эклипса, когда тот на секунду отвернулся к манекену, развернул онигири и аккуратно положил их на край стола, на чистую салфетку, которую предусмотрительно взял в пекарне. — Это вам, — сказал он, отступая на шаг. — Вы не ели с утра. Я заметил. Эклипс повернулся, посмотрел на онигири так, будто это была бомба замедленного действия. — Я не просил. — Я знаю. — Гунво пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, хотя внутри всё колотилось. — Но вы всё равно ешьте. Если не понравится — я больше не принесу. Обещаю. Эклипс смотрел на него долгих три секунды. Потом взял один онигири, развернул бумагу, поднёс к губам и откусил маленький кусочек. Прожевал. Проглотил. — Сойдёт, — сказал он. Для Гунво это «сойдёт» прозвучало как «вы — лучший человек на земле, я готов носить вас на руках и петь вам серенады под окном». Он с трудом удержал дурацкую улыбку, но она всё равно расползлась по лицу — широкая, щенячья, совершенно непрофессиональная. — Но если вы думаете, что можете подкупить меня рисовыми треугольниками, — добавил Эклипс, и в его голосе зазвенела привычная колкая нотка, — то вы ошибаетесь. Я помню, что говорил про лосося. Это был сарказм. Мне всё равно, какая начинка. — Я запомню, — серьёзно сказал Гунво. — В следующий раз будет с угрём. Или с креветкой. Или я просто куплю всё, что есть в пекарне, и вы выберете сами. Эклипс поднял на него взгляд — и в этом взгляде что-то мелькнуло. Не тепло, нет. Но тень намёка на то, что тепло теоретически возможно. Когда-нибудь. В другой жизни. Или в этой, если Гунво будет очень, очень терпеливым. — Вы идиот, — сказал Эклипс. — Знаю, — улыбнулся Гунво.       К вечеру расписание сместилось, и в студии начался хаос. Кто-то из ассистентов ошибся с графиком, и Кан Джэхён приехал на час раньше, чем планировалось. Гунво как раз выходил из примерочной, поправляя воротник рубашки, и они столкнулись в коридоре лицом к лицу. Джэхён стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Гунво с выражением, которое нельзя было назвать дружелюбным даже с очень большой натяжкой. Он был в чёрной футболке, обтягивающей его мощный торс, и его феромоны — кедр, мускус, что-то животное — уже заполнили коридор до того, как он произнёс хотя бы слово. — Пак Гунво, — сказал он, и его голос звучал как рычание. — Давно не виделись. — Джэхён-сонбэ, — Гунво кивнул, стараясь быть вежливым, хотя внутри уже закипало раздражение. — Вы сегодня рано. — А ты здесь часто бываешь, — не ответил Джэхён. — Говорят, ты теперь любимчик нашего загадочного Эклипса. Прямо каждую неделю приезжаешь. Это что, уже постоянная работа? — Я просто работаю, — ответил Гунво спокойно. — Как и все. — Работаешь, — усмехнулся Джэхён и отлип от стены, делая шаг вперёд. — Ну-ну. Я видел, как ты на него смотришь. Как голодный пёс на кость. Думаешь, не заметно? Гунво напрягся, но не отступил. — Я не знаю, о чём вы говорите. — О том, что ты, малолетний омега, решил, что имеешь право на то, что не твоё, — Джэхён повысил голос. — Ты вообще знаешь, кто он для меня? Что между нами? — Ваши отношения с Эклипсом — не моё дело, — холодно ответил Гунво, хотя внутри всё сжалось от этих слов. «Что между нами» — что это значит? Что именно между ними? — Не твоё дело, — передразнил Джэхён. — А ты сделай своим. Он трахается со мной уже два года, щенок. Два года. Я прихожу к нему, когда хочу. Он открывает мне дверь в любое время дня и ночи. А ты для него — просто модель. Товар. Ничего личного. Гунво побледнел — не от страха, от ярости и ревности, которые поднимались где-то из солнечного сплетения и ударяли в голову горячей волной. — Заткнись, — сказал он тихо. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — О, я имею, — Джэхён скалился, его альфа феромоны ударили в нос с новой силой, доминантные, подавляющие, призванные поставить на место наглого омегу. — Ты думаешь, ты особенный? Думаешь, он посмотрит на тебя иначе, чем на кусок мяса для своей коллекции? Омеги не предназначены для омег, мальчик. Твоя тяга — это изврат. И он не захочет быть частью твоего извращения. Гунво сжал кулаки. Его собственные феромоны — сандал, мускус, горьковатая матча — вырвались из-под контроля, заполняя коридор в ответ на вызов. Он сделал шаг вперёд, готовый ударить, готовый разбить это наглое, самодовольное лицо в кровь, потому что никто — никто! — не имел права говорить ему, что его чувства — это изврат. И тут в коридоре раздался голос госпожи Чхве: — Джэхён-сси. Гунво-сси. Они замерли. Госпожа Чхве стояла в конце коридора, скрестив руки на груди, и её лицо не выражало ровным счётом ничего. Но воздух вокруг неё вибрировал от сдерживаемой ярости. — Что здесь происходит? — спросила она. Голос — как удар хлыста. — Ничего, — выдавил Джэхён, отступая на шаг. — Просто разговор. — Если я ещё раз увижу или услышу что-то подобное, — она перевела взгляд с одного на другого, — оба покинете студию и больше не вернётесь. Это касается и вас, Джэхён-сси, несмотря на ваш стаж работы с нами. И вас, Гунво-сси несмотря на то, что вы, возможно, считаете себя незаменимым. Вы поняли? — Понял, — буркнул Джэхён и, бросив последний взгляд на Гунво — полный ненависти и горечи, — ушёл в примерочную, хлопнув дверью. Гунво остался в коридоре, тяжело дыша. Его руки дрожали. Не от страха — от желания догнать Джэхёна и всё-таки врезать ему. — Гунво-сси, — госпожа Чхве подошла ближе. — Приведите себя в порядок. Эклипс ждёт вас через десять минут для дозамеров. — Да, — кивнул он. — Спасибо. Она не ответила, просто развернулась и ушла. Но Гунво знал: она спасла его. От драки, от увольнения, от самого себя. Потому что если бы он ударил Джэхёна — даже если бы тот заслужил это в сто раз, — история была бы только одна: «Модель Пак Гунво напал на коллегу в студии Эклипса». И контракт полетел бы в мусорку вместе с его репутацией. Он зашёл в туалет, плеснул холодной водой в лицо, посмотрел на себя в зеркало. Красные пятна на скулах, глаза горят, губы сжаты в тонкую линию. «Успокойся, — сказал он себе. — Ты — профессионал. Ты здесь работаешь, а не дерёшься. Забудь. Не думай. Просто... забудь». Он не забыл.       Эклипс стоял у стола, перебирая эскизы, когда Гунво вернулся в зал. Он даже не поднял головы, но Гунво знал, что он всё знает. Госпожа Чхве наверняка доложила. Или он почувствовал запах — коридор всё ещё был пропитан феромонами злого омеги и альфы. — Вы подрались? — спросил Эклипс всё так же не поднимая головы. — Нет. Почти. Госпожа Чхве помешала. — Жаль, — сказал Эклипс. — Я бы посмотрел, как доминантный омега и альфа мутузят друг друга в коридоре моей студии. Это было бы отличное завершение дня. Гунво не знал, шутит он или нет. С Эклипсом никогда нельзя было быть уверенным. Но он решил, что шутит. Наверное. — Я не хотел создавать проблемы, — сказал он. — Создавать проблемы — это ваша суперспособность, Гунво-сси, — ответил Эклипс, наконец поднимая взгляд. — Вы не замечали? Вы приходите — и вокруг всё начинает кипеть. Люди ссорятся, ткани горят, расписание летит к чертям. Вам нужно научиться управлять этой способностью. Или хотя бы направлять её в мирное русло. Например, на разгон облаков. Было бы полезно в дождливую погоду. В его глазах не было злости. Скорее, усталое любопытство — как у кота, который смотрит на мышь, уже зная, что та не убежит, но всё равно ждёт следующего шага. — Что он вам сказал? — спросил Эклипс. Гунво молчал. Не хотел пересказывать эту грязь. Не хотел говорить «он сказал, что я извращенец», не хотел слышать подтверждение или опровержение про «два года». Но Эклипс ждал. И Гунво знал: он не уйдёт, пока не получит ответ. — Он сказал, что я извращенец, — выдавил Гунво, глядя в пол. — Потому что я омега и.. он сказал, что омеги не предназначены для омег. И что... что вы никогда не посмотрите на меня иначе. — Он не ошибается насчёт того, что я не смотрю на модели иначе, — сказал Эклипс. — Я не смотрю. Ни на одну. Ни на Джэхёна, ни на вас. Модели — это работа. Инструмент. И если Джэхён думает иначе — это его проблема, а не моя. Гунво поднял глаза. — То есть... между вами ничего нет? — Я не обсуждаю свою личную жизнь с моделями, — холодно ответил Эклипс. — И не советую вам задавать такие вопросы. Это не профессионально. Гунво хотел спросить ещё, но понял: сейчас — не время. Эклипс закрылся, как стальной люк, и никакой лом не откроет его. — Извините, — сказал он. — Я просто... — Вы просто переходите границы, — закончил за него Эклипс. — Как всегда. Давайте работать. У нас мало времени.       Остаток дня прошёл в тишине. Гунво работал — позировал, переодевался, стоял ровно, пока Эклипс закалывал булавки. Их пальцы иногда соприкасались, и Гунво чувствовал, как холодные кончики пальцев Эклипса замирают на секунду, прежде чем отодвинуться. Когда все разошлись, Гунво остался помогать с уборкой. Это не входило в его обязанности — уборкой занимались ассистенты и госпожа Чхве. Но Гунво просто не мог уйти. Не сегодня. — Вы всегда остаётесь допоздна? — спросил он, сворачивая рулон шёлка и ставя его на стеллаж. — Всегда, — ответил Эклипс, протирая стол от пыли. — А госпожа Чхве? — Она уходит в семь. У неё есть семья. Дочь, жена, собака. — А у вас? — спросил Гунво осторожно, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Эклипс остановился, опёрся руками о стол и посмотрел на Гунво долгим взглядом. — У меня есть работа, — сказал он. — И её достаточно. Гунво хотел сказать что-то ещё, но Эклипс перебил: — Вы задаёте слишком много вопросов, Гунво-сси. Это утомляет. — Простите, я просто хотел помочь… — Гунво опустил голову и замолчал. Они работали в тишине ещё несколько минут. Потом Эклипс вздохнул — тяжело, как будто принимал какое-то трудное решение. — Если вы так хотите помочь, принесите мне зелёный чай. Чайник на кухне, полка слева от раковины, зелёные листья в белой банке. И не разбейте ничего по дороге, если это возможно для человека с вашей грацией.       Гунво бежал на кухню с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Нашёл чайник, банку, чашку — белую, без рисунка, наверное, любимую. Налил кипяток, заварил, и когда нёс обратно, его нога зацепилась за ножку стула. Чашка подскочила в воздухе, Гунво издал звук, похожий на писк перепуганного хомяка, и поймал её в последний момент — пальцы обожгло, но чашка осталась цела. — Вы целы, — сказал Эклипс, когда он поставил чай на стол. — Чашка цела. Я впечатлён. Это новый рекорд? Целых двадцать секунд без разрушений? — Я могу быть осторожным! — возмутился Гунво, дуя на обожжённые пальцы. — Вы можете быть громким, — поправил Эклипс, отпивая чай. — Осторожность пока под вопросом. Но есть прогресс. Когда мы только познакомились, вы бы разбили чашку, облили меня кипятком и обожгли бы нас. Сейчас — просто лёгкий ожог пальцев. Я верю в вас. Гунво сел на стул и смотрел, как Эклипс пьёт чай, который он принёс. Его дыхание успокаивалось, пульс замедлялся. Он смотрел на бледное лицо, на розовые волосы, собранные в низкий хвост, на тонкие пальцы, обхватывающие чашку, и думал: «Я могу смотреть на это вечно. Я могу сидеть здесь и смотреть, как он пьёт чай, до конца жизни. И это будет счастливая жизнь». Когда пришло время уходить, Гунво чувствовал странную тяжесть в груди — как будто что-то тянуло его остаться. — Спасибо за помощь сегодня, — сказал Эклипс, провожая его до двери. — Вы... не самая бесполезная модель, с которой я работал. Среди тех, кто пытается помогать, не умея этого делать. — Это комплимент? — улыбнулся Гунво. — Это констатация факта. Не обольщайтесь. Гунво уже взялся за дверную ручку, но не открыл дверь. Стоял, глядя на свои пальцы, сжимающие холодный металл, и собирался с духом. — Эклипс-сси, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знаю, что вы держите всех на расстоянии. Я это вижу, я понимаю, я... уважаю это. Правда. Но я хочу, чтобы вы знали: я не отступлю. — Он повернулся и посмотрел в глаза Эклипсу. Те были непроницаемы, как чёрные озёра в горах. — Не потому, что я упрямый, хотя это так. Не потому, что я думаю, что смогу вас «переубедить» или «спасти» от чего-то. А потому что я правда хочу узнать вас. Того, кто смотрит аниме с племянником и ругается на поставщиков тканей, и ест онигири, и говорит сарказмом, когда ему некомфортно. И того, кто прячется за розовыми волосами и боится показать лицо. Всего. Не кусочками. Не дозированно. Всего. Эклипс молчал. Его лицо оставалось маской — непроницаемой, фарфоровой, идеальной. Он будто специально не показывал ни одной эмоции. — Вы не безнадёжны, Гунво-сси, — сказал Эклипс наконец. Его голос был тихим — таким тихим, что Гунво пришлось напрячь слух. — Но вам ещё далеко до «исключения». Спокойной ночи. Дверь закрылась перед носом Гунво с мягким щелчком. Он стоял в коридоре, прижимая ладонь к двери, и чувствовал, как тепло от его пальцев передаётся холодному дереву. «Спокойной ночи, — подумал он. — Спокойной ночи, Эклипс.».       Эклипс сидел у окна в своей квартире. В руках — чашка с остывшим чаем. Он уже почти допил его, но всё ещё держал чашку, водил пальцем по ободку, вспоминал, как сегодня Гунво ловил эту же чашку в воздухе, как пищал от страха, как дул на обожжённые пальцы. «Глупый мальчишка, — думал Эклипс. — Ты не знаешь, о чём просишь. Ты не готов к этому.». Он поставил чашку на столик. Его пальцы всё ещё пахли зелёным чаем — и почему-то Гунво. Тем самым сандалом и мускусом, который пропитал студию за сегодняшний день, несмотря на все системы вентиляции. Перед сном он вспомнил фразу Гунво: «Я не отступлю». И что-то внутри него — очень глубоко, там, где лёд ещё не растаял, но уже появились первые тонкие трещины — тихо, почти беззвучно, сказало: «Я так и думал». Эклипс выключил свет, лёг в постель и закрыл глаза. В темноте его комнаты, пахнущей лавандой и осенним дождём, он позволил себе то, что никогда не позволял раньше — маленькую, почти детскую надежду на то, что однажды он сможет открыть дверь. И за ней не будет боли. Но это была глупость. А он не позволял себе глупостей.