Эклипс для Звезды

      Утро в студии встретило Гунво напряжённой тишиной — не той, к которой он привык за последние недели, когда Эклипс иногда отпускал колкости, а госпожа Чхве гремела чашками на кухне. Эта тишина была другой. Звенящей. Наэлектризованной, как воздух перед грозой. Гунво почувствовал это ещё в коридоре, до того, как увидел Эклипса. Госпожа Чхве встретила его у входа с лицом более каменным, чем обычно — если такое вообще возможно. Она не сказала «доброе утро», не кивнула, просто посторонилась, пропуская его внутрь, и бросила короткое: — Эклипс уже работает. В главном зале. Не шумите. Гунво кивнул и пошёл по коридору, стараясь ступать тише, хотя его сердце колотилось где-то в горле. У него такое было всегда, когда он должен был увидеть Эклипса. Он вошёл в главный зал и замер. Эклипс стоял у стола с эскизами, склонившись над ними так низко, что его розовые волосы почти касались бумаги. Он был в чёрном свитере — Гунво никогда не видел его в чёрном, и это было так неожиданно, так неправильно, что у него перехватило дыхание. Чёрный цвет делал его ещё более бледным, чем обычно, почти прозрачным — как фарфоровую чашку, сквозь которую видно свет. Волосы были собраны в тугой хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо, и это были не те небрежные, нарочитые пряди, которые создают стилисты. Они выглядели так, будто у Эклипса просто не было сил поправить их. Гунво почувствовал, как внутри него что-то сжимается — от красоты, желания и предвкушения дня. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Доброе утро, Эклипс-сси, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Доброе, — ответил Эклипс, не поднимая головы. Его голос был ровным, но в нём не было той привычной остроты, которую Гунво научился распознавать за эти недели. Просто усталость. Глубокая, вымораживающая усталость. — Вы сегодня в чёрном, — заметил Гунво, подходя ближе. — Вам идёт. Только вы... бледнее обычного. — Это контраст с тканью. С чёрным все выглядят бледнее. — Эклипс поднял голову, и его взгляд — ледяной, пустой, как будто он смотрел сквозь Гунво, а не на него — заставил того съёжиться. — Становитесь на подиум, Гунво-сси. У нас мало времени. Отъезд в Париж через две недели, а у меня ещё три образа для массовки не готовы. Если вы будете отвлекать меня разговорами о цвете моей одежды, мы никогда не закончим. Гунво проглотил всё, что хотел сказать — «как вы себя чувствуете?», «как дела?», «вы ели сегодня?» — и молча прошёл к подиуму. Он разделся до нижнего белья, как всегда, и встал на возвышение, ожидая, когда Эклипс подойдёт с его костюмом и булавками. Но сегодня всё шло иначе. Эклипс двигался медленнее, чем обычно. Его пальцы, закалывающие булавки на плечах Гунво, чуть заметно подрагивали — Гунво чувствовал эту дрожь даже сквозь ткань. И он ни разу не съязвил. Ни одного саркастического комментария, ни одной колкой фразы. Это был самый тревожный знак из всех возможных. «Он переутомился, — подумал Гунво, глядя на отражение Эклипса в зеркале — бледное, с пластырем на носу, с тенями под глазами, которые не мог скрыть даже его фарфоровый цвет лица. — До Парижа две недели, он наверняка не спит и не ест. Все творческие люди такие перед дедлайном. Я читал об этом. Это нормально». Он убеждал себя в этом, потому что альтернатива была слишком страшной.       Прошёл час. В студию начали подтягиваться другие модели — Сора, Юки, пара новеньких для массовых сцен. Ассистенты готовили ткань, госпожа Чхве проверяла списки. Обычная рабочая суета, но Гунво не мог отделаться от ощущения, что всё это — декорация, за которой скрывается что-то неладное. Он стоял на подиуме в ожидании своей очереди, когда Эклипс подошёл к центральному манекену — тому, на котором висело алое платье, гвоздь коллекции. Длинное, струящееся, с драпировками, которые напоминали лепестки цветка или капли крови — в зависимости от того, как смотреть. Эклипс начал поправлять складки на юбке, и Гунво увидел, как его рука замерла в воздухе. На секунду. На две. Потом Эклипс сделал шаг назад. Его колени подогнулись — не резко, не вдруг, а плавно, почти красиво, как в замедленной съёмке. Он падал вперёд, и Гунво видел это так отчётливо, будто время остановилось: как его голова наклоняется, как плечи теряют жёсткость, как лицо — это бледное, прекрасное, измученное лицо — летит вниз, к углу подиума. Удар. Кровь. На сером полу — яркая, алая, совсем как платье, которое он только что поправлял. Гунво слетел с подиума быстрее, чем успел понять, что делает. Он не помнил, как спрыгнул, как пробежал три метра, как оказался на коленях рядом с Эклипсом. Он просто был там, и его голос — чужой, истошный, перепуганный — вырывался из горла без его разрешения. — ЭКЛИПС-ССИ! ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! ЭКЛИПС-ССИ! Он потянулся к нему, уже хотел перевернуть, чтобы увидеть лицо, чтобы проверить, дышит ли, но чьи-то руки оттащили его назад. — Отойдите. — Голос госпожи Чхве был как удар хлыста. Она уже была рядом — откуда она взялась? — и её руки, сильные, уверенные, профессионально ощупывали шею Эклипса, проверяли пульс, переворачивали его на бок. Гунво стоял на коленях в двух шагах, глядя, как кровь из разбитого носа Эклипса стекает по щеке и капает на пол. Кап. Кап. Кап. Вокруг шумели голоса. Кто-то кричал, кто-то уже начал плакать от ужаса, кто-то просто стоял с открытым ртом. Гунво не слышал их. Он слышал только этот звук — капли крови, падающие на серый пол. — Гунво-сси, — голос госпожи Чхве пробился сквозь шум. — Вызывайте скорую. Немедленно. Остальные — рабочий день окончен. Все свободны. Студия закрывается на три дня. — На три дня?! — кто-то ахнул за спиной. — Я сказала: все свободны. Уходите. Сейчас же. Гунво достал телефон дрожащими пальцами. Он набрал номер скорой, продиктовал адрес, и его голос срывался так сильно, что оператор переспросила три раза. Он не помнил, что говорил. Он помнил только кровь. Красную на сером. И бледное лицо Элипса, с алой кровью на его прекрасном лице. Через десять минут приехала скорая. Врачи в синей форме быстро, слаженно подхватили Эклипса, уложили на носилки, подключили какие-то датчики. Гунво рванулся к ним. — Я поеду с ним! Я должен! — он схватил одного из врачей за рукав. — Вы кто? — спросил тот, не останавливаясь. — Я... — Гунво замялся. — Я его... модель. Я работаю с ним. — Только родственники, — отрезал врач и захлопнул дверь скорой. Гунво остался на тротуаре, глядя на удаляющиеся красные огни. В его ушах всё ещё звучал этот звук — капли крови на полу. Госпожа Чхве подошла к нему сзади, положила руку на плечо — тяжело, по-матерински. — Возвращайтесь домой, Гунво-сси. Не приходите три дня. Я позвоню, когда будут новости. — Но я... — Вы ничем не поможете, — оборвала она. — Только создадите хаос. Я знаю, что делаю. Она ушла обратно в студию, оставив Гунво одного на холодном ветру.       Первый день без новостей был самым страшным. Гунво вернулся в свою квартиру в Ханнам-доне, бросил ключи на полку у входа и просто стоял посреди гостиной, не зная, что делать дальше. Он попытался дозвониться до госпожи Чхве — длинные гудки, потом сброс. Он написал сообщение Эклипсу — «Пожалуйста, дайте знать, что вы в порядке. Я с ума схожу». Прочитано не было. Он метался по квартире как загнанный зверь: из кухни в спальню, из спальни в гостиную, обратно на кухню. Пытался есть — не лезло. Пытался спать — глаза не закрывались. В голове на повторе крутился один и тот же кадр: рука замирает в воздухе, колени подгибаются, кровь на сером полу. Ночью он лежал в постели, глядя в потолок, и разговаривал сам с собой — тихо, монотонно, как мантру. «Ты драматизируешь. Он просто переутомился. Госпожа Чхве сказала, что позвонит. Она позвонит. Всё будет хорошо. С ним всё будет хорошо». Но уверенности не было.       На второй день у него была съёмка. Реклама косметики в фотостудии. Гунво не спал почти сутки, и даже толстый слой тонального крема не мог скрыть синеву под его глазами. Гримёры переглядывались, но ничего не говорили — профессиональная этика. Фотограф, мужчина-бета с вечно недовольным лицом, начал щёлкать камерой, но уже через пять минут остановился. — Гунво-сси, вы слишком напряжены. Расслабьте плечи. Гунво выдохнул, опустил плечи, попытался улыбнуться. Щёлк-щёлк-щёлк. — Нет, не то. Ещё раз. Расслабьтесь. Он расслабился. Он попытался расслабиться. Но каждая вспышка камеры напоминала ему о том, как Эклипс падал — так же быстро, так же неожиданно. — Гунво-сси, — фотограф убрал камеру. — Давайте перерыв. Десять минут. Выпейте воды, отойдите. Гунво кивнул и ушёл в гримёрку. Сегодня на стул, закрыл лицо руками и просто сидел, чувствуя, как дрожат его плечи. Госпожа Мин, его агент, зашла следом. — Что с вами? — спросила она, садясь напротив. — Вы сами не свой со вчерашнего дня. — Всё в порядке, — ответил он, не поднимая головы. — Это не «в порядке». Вы сорвались на стилиста, когда он поправил вам воротник. Вы никогда не срываетесь на персонал. Гунво молчал. Он не мог объяснить. Не мог сказать: «Человек, который мне дорог и в которого я по уши влюблен, упал с разбитым носом и был без сознания, и я не знаю, жив ли он, и я не могу до него дозвониться, и каждая минута без новостей — это пытка». Потому что «человек, который мне дорог» — это его дизайнер. Его тайная, невозможная, безнадёжная влюблённость. — Я справлюсь, — сказал он и вернулся на съёмку. Гунво сделал свою работу. Плохо. Хуже, чем когда-либо. Но сделал.       Вечером того же дня был семейный ужин. Ичиро позвонил и сказал: «Ты не был у нас неделю, Рен, приезжай, я приготовил твоё любимое тонкацу». Гунво не хотел ехать — хотел лежать на кровати и смотреть в телефон, ждать сообщения, которое не приходило, — но отказать папе было невозможно. Он приехал в старый семейный дом, где пахло жареным мясом и теплом. За столом сидели все: Ичиро в домашнем кардигане, с небрежно собранными волосами; Сонхо, который раскладывал еду по тарелкам с той же сосредоточенностью, с какой вёл переговоры на совете директоров; Дахи, старшая сестра, которая что-то рассказывала о новом проекте; и Хаён, младший брат, тихий, меланхоличный, с вечно опущенными глазами. Ичиро за ужином рассказывал какую-то историю из своего прошлого — что-то про Токио, про модельное агентство, где он работал в двадцать лет, про то, как ему пришлось отшивать настойчивого продюсера, который думал, что все омеги мечтают о карьере на подиуме. Гунво слушал вполуха, ковырял еду вилкой, не чувствуя вкуса. Потом Хаён, который обычно молчал всю трапезу, вдруг заговорил о своём — о предстоящем концерте музыкальной школы. — Я выбрал Шопена для первого отделения, — сказал он тихо, немного застенчиво. — Ноктюрн номер два. Но я боюсь, что не справлюсь. Там сложные пассажи в конце, и пальцы устают, и я не уверен, что успею выучить… — Справишься, — сказал Ичиро с набитым ртом. — Ты всегда справляешься. — Я могу помочь с репетициями, — предложил Сонхо. — Если тебе нужен слушатель. Я не разбираюсь в музыке, но могу сидеть и кивать в нужных местах. Хаён улыбнулся — робко, благодарно. И тогда Гунво открыл рот. — Просто играй медленнее, — сказал он. И его голос — чужой, резкий, с металлическими нотками — прозвучал так, что все за столом замерли. — Если не можешь справиться с техникой, не берись за Шопена. Бери что-то попроще. Чайковского. Бетховена. Там хотя бы ноты понятные. За столом повисла тишина. Хаён смотрел на брата, и в его больших глазах появились слёзы — он не привык к такому тону от Гунво, который всегда был его защитником, который всегда говорил «ты лучший, Хаён, я верю в тебя». — Хён… я просто хотел... — начал Хаён, и его голос дрогнул. — Что ты хотел? — Гунво повысил голос, и сам испугался того, как он звучит. — Похвастаться? Получить одобрение? Если ты не уверен в себе, зачем ты вообще занимаешься музыкой? Это бессмысленно. Ты просто тратишь время учителей и деньги родителей. — Рен! — Ичиро ударил ладонью по столу так сильно, что тарелки подпрыгнули. — Что на тебя нашло?! Гунво встал из-за стола. Его лицо горело — не от злости, а от стыда, который он ещё не готов был признать. Он посмотрел на Хаёна — на его дрожащие губы, на слезинку, скатившуюся по щеке, на его сжатые в кулаки руки — и что-то внутри него оборвалось. — Извини, — сказал он тихо. — Я не это хотел сказать. Прости меня, Хаён. Он вышел из-за стола, прошёл в свою старую комнату и закрыл дверь. Сел на кровать, прижал телефон к груди и просто сидел, глядя в одну точку. Ни одного сообщения от Эклипса. Ни одного звонка от госпожи Чхве. Он сжал телефон в руке и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Он не плакал — он не мог плакать. Он просто сидел, глядя на чёрный экран, и ждал, когда боль внутри немного утихнет.       На четвёртый день госпожа Чхве наконец прислала сообщение: «Студия открыта. Эклипс на месте. Приезжайте в обычное время». Гунво приехал за час до назначенного. Он больше не мог ждать. Он ворвался в студию, почти бегом прошёл коридор, распахнул дверь в главный зал — и замер.       Эклипс стоял у стола, перебирая эскизы. На нём снова был серый свитер — тот самый, который Гунво выучил наизусть, с чуть растянутым воротом. Волосы собраны в низкий хвост. На переносице — тонкая полоска пластыря. Он выглядел почти как обычно. Почти. Но Гунво видел тени под его глазами, которые не мог скрыть даже холодный свет ламп. — Эклипс-сси, — голос Гунво сорвался на полуслове. — Доброе утро, Гунво-сси, — ответил Эклипс, не поднимая головы. — Вы рано. Как всегда. Гунво подошёл ближе. Его руки дрожали, ему хотелось схватить Эклипса за плечи, встряхнуть, обнять, прижать к себе и никогда больше не отпускать. Он остановился в шаге от него — слишком близко для профессиональной дистанции, но ему было всё равно. — Что случилось? — спросил он, и его голос звенел от напряжения. — Вы упали. Вы были без сознания. У вас была кровь. Мне сказали не приходить три дня. Я не знал, что с вами. Я звонил, писал, но никто не отвечал. Я думал... — Он замолчал, не в силах закончить фразу. — Я думал, вы умираете. — Я жив, — обрывает его Эклипс. Его голос — холодный, как лёд, без единой тёплой нотки. — Как видите. Стою перед вами. Работаю. Всё в порядке. — Но что это было?! Почему вы упали?! Эклипс наконец поднял голову. Его взгляд — привычно ледяной, отстранённый, как будто он смотрит на Гунво сквозь толстое стекло — заставил того сделать шаг назад. — Переутомление, — сказал Эклипс. — Ничего серьёзного. Уже в порядке. Вы пришли работать или задавать вопросы? — Ничего серьёзного?! — Гунво почти закричал. — Вы упали лицом в пол! У вас разбит нос! Вы были без сознания! — Нос заживёт, — ответил Эклипс всё тем же ледяным тоном. — Пластырь снимут через пару дней. Давайте работать. У нас выезд через полторы недели. Или вы забыли, зачем мы здесь? — Я не забыл! — Гунво шагнул вперёд, снова сокращая дистанцию. — Но я не могу просто стоять и смотреть, как вы убиваете себя! Вы не ели, да? Вы не спали ночами? Вы работали как машина, пока ваше тело не сказало «стоп»! Я правильно понимаю? Эклипс молчал. Его лицо было непроницаемо, как маска, но его пальцы, сжимавшие карандаш, побелели. — Я не отстану, — сказал Гунво. — Я буду приносить вам еду каждый день. Я буду стоять здесь и смотреть, как вы едите. Я буду сидеть в этой студии до тех пор, пока вы не уйдёте домой спать. Я серьёзно, Эклипс-сси. Я не позволю вам снова упасть. Эклипс поднял на него глаза. И в этом взгляде — холодном, пустом, как застывшее озеро — было что-то, от чего у Гунво мурашки побежали по спине. — Вы не мой опекун, — сказал Эклипс, и каждое слово было как удар плетью. — Вы не мой друг. Вы не мой партнёр. Вы — моя модель. Вы здесь, чтобы делать свою работу, а не играть в спасателя. Я не просил вашей помощи. Я не хочу вашей помощи. Мне не нужна ваша помощь. Я справлялся один много лет и справлюсь ещё столько же без ваших онигири и ваших дурацких переживаний. Гунво стоял перед ним, и каждое слово врезалось в него, как нож. Он знал, что Эклипс может быть жестоким — видел это на первой встрече, когда тот поставил его на место. Но сейчас было не то. Сейчас Эклипс не ставил его на место. Сейчас он отталкивал его. Спасался. Как зверь, который загоняет себя в угол и рычит на всех, кто подходит слишком близко. — Я знаю, — тихо сказал Гунво. — Знаю, что вы не просили. Знаю, что вы не хотите. Но я всё равно буду. Потому что... — он замолчал, собираясь с силами. — Потому что я не могу иначе… — Замолчите, — сказал Эклипс, и в его голосе вдруг прорезалась дрожь — первая трещина в ледяной броне. — Просто замолчите и делайте свою работу. Я не хочу этого слышать. — А я не могу молчать, — Гунво сделал ещё шаг, теперь они стояли так близко, что он чувствовал запах Эклипса — ветивер и мокрый камень, слабый, почти неуловимый, но такой родной, что у него перехватывало дыхание. — Я видел, как вы падаете. Я видел вашу кровь на полу. Я три дня не спал, не ел, не мог думать ни о чём, кроме вас. И если вы думаете, что я смогу просто стоять и смотреть, как вы умираете от истощения, потому что боитесь показать слабость — вы ошибаетесь. Я не такой. Эклипс смотрел на него снизу вверх — в его глазах смешались ярость, страх и что-то ещё, что Гунво не мог прочитать. Его губы дрожали — совсем чуть-чуть, на грани видимого. — Вы не понимаете, — сказал он, и его голос был тише, чем обычно, почти шёпот. — Вы не понимаете, во что ввязываетесь. Я не... я не умею быть тем, кого хотят. Я не умею... принимать помощь. Я только отталкиваю. Всегда. Это всё, что я умею. — Тогда научитесь, — сказал Гунво и сделал то, что хотел сделать с того самого момента, как Эклипс упал. Он шагнул вперёд и обнял его. Эклипс был таким маленьким в его руках — хрупким, почти невесомым. Его плечи дрожали под пальцами Гунво, и он не обнял в ответ — просто стоял, как статуя, как фарфоровая кукла, которую поставили на чужую полку. Но он не оттолкнул. Секунду. Две. Гунво чувствовал его дыхание у своей шеи, тёплое, прерывистое, чувствовал, как быстро бьётся его сердце — слишком быстро для человека, который только что вышел из больницы. А потом Эклипс вырвался. Он оттолкнул Гунво с силой, которой Гунво не ожидал от такого хрупкого тела. Шаг назад. Второй. Его лицо было белым, как бумага, и в глазах — ужас. Настоящий, животный ужас. — Не делайте этого больше, — сказал он, и его голос дрожал. — Никогда. Не прикасайтесь ко мне. Вы меня слышите? — Эклипс-сси... — Слышите?! — почти крикнул он. — Я не ваша игрушка. Я не ваш проект спасения. Я не... — Он замолчал, прижал руку ко рту, как будто хотел затолкать обратно слова, которые уже вылетели. — Уходите. Пожалуйста. Просто... уходите. Я не могу сейчас. Я не могу. Гунво стоял, глядя на него — на этого маленького, дрожащего, отчаянно-одинокого человека, который боялся тепла больше, чем холода. И он понял. Понял, что сейчас — не время. Что если он останется, Эклипс сломается. Не так, как в тот раз, когда упал в обморок. А по-настоящему. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду. Но я вернусь завтра. И послезавтра. И каждый день, пока вы не позволите мне остаться. Он развернулся и пошёл к выходу. Спина — прямая, плечи расправлены, шаг — твёрдый. Он не обернулся. Он знал, что если обернётся и увидит лицо Эклипса — увидит в его глазах ту смесь страха и отчаяния, которая там сейчас плескалась, — он не сможет уйти. Дверь студии закрылась за ним с мягким щелчком. Гунво прошёл коридор, вышел на улицу, дошёл до своей машины. Открыл дверь, сел на водительское сиденье.       И там, в тишине автомобиля, где никто не мог его увидеть, Пак Гунво разрыдался. Не тихо, не сдерживаясь. В голос. Всхлипы вырывались из его груди с такой силой, что у него перехватывало дыхание. Он плакал, уткнувшись лицом в руль, и его плечи тряслись, и слёзы текли по щекам, и он не мог остановиться. Он плакал от страха, который копил три дня. От бессилия — потому что не мог помочь. От боли — потому что человек, которого он любил, оттолкнул его так, будто он был чем-то опасным. От обиды — потому что он заслужил хотя бы право быть рядом. Он плакал долго. Может быть, пять минут. Может быть, пятнадцать. Он не знал. Когда слёзы закончились, он вытер лицо тыльной стороной ладони, посмотрел на себя в зеркало заднего вида — красные глаза, опухшие веки, мокрые щёки — и горько усмехнулся. «Топ-модель, — подумал он. — Лицо брендов. А плачет как ребёнок». Он завёл машину и уехал. Но перед тем, как вырулить на главную дорогу, он бросил последний взгляд на здание студии — серое, неприметное, без вывесок. Там, внутри, за толстыми стенами, был Эклипс. Один. Со своей болью и своим страхом. И Гунво не мог быть с ним. Не сегодня. Но он вернётся. Он обещал.       Эклипс стоял посреди студии, глядя на дверь, за которой только что скрылся Гунво. Его тело всё ещё помнило тепло этих рук — сильных, осторожных, которые обняли его так, будто он был чем-то хрупким и драгоценным. Он прижал ладонь к груди, туда, где всё ещё колотилось сердце. «Почему ты не оттолкнул его сразу? — спросил он себя. — Почему ты позволил ему обнять тебя? Даже на секунду. Даже на долю секунды». Он знал ответ. Потому что ему этого хотелось. Потому что внутри, в самом глубоком, самом тёмном месте его души, он хотел, чтобы его обнимали. Чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то сказал «я не отступлю» и не отступил. Но он не мог позволить себе это. Не сейчас. Может быть, никогда. Эклипс подошёл к столу, взял карандаш, посмотрел на эскизы — на линии тел, на складки тканей, на тени, падающие под правильным углом. Он должен был работать. Показ через полторы недели. Он не имел права отвлекаться. Но его пальцы дрожали, и линии выходили кривыми. Он отложил карандаш, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Там, внизу, стояла машина Гунво — он ещё не уехал. Эклипс видел её тёмный силуэт, видел, как она замерла на парковке, как будто ждала чего-то. Или кого-то. Он стоял у окна и смотрел, как машина наконец трогается с места, выезжает на дорогу и исчезает за поворотом. И когда она исчезла, он позволил себе выдохнуть — тяжело, со стоном, как будто всё это время держал воздух в лёгких. «Глупый мальчишка, — подумал он. — Я же говорил тебе. Я не умею быть тем, кого хотят». Он вернулся к столу, взял карандаш и снова начал рисовать. Но его рука выводила не линии эскизов. Она рисовала лицо. Высокие скулы, лисьи глаза, губы, которые улыбаются даже когда грустно. Пак Гунво. Эклипс посмотрел на рисунок, и его пальцы дрогнули. Он хотел смять лист, выбросить, забыть. Но не смог. Он аккуратно отложил его в сторону, взял чистую бумагу и начал работать. Но краем глаза он всё равно видел этот рисунок — там, на краю стола. И сердце всё равно колотилось быстрее, чем нужно.