Эклипс для Звезды

      В аэропорту Инчхон всегда пахнет бетоном, разными феромонами, но сегодня Гунво казалось, что он чувствует ещё и круассаны. Или кофе. Или просто то самое предвкушение, которое появляется перед чем-то большим. Показ в Париже. Его первый показ с Эклипсом. Их первый полёт вместе. Он приехал в аэропорт за два часа до вылета — перестраховался, потому что вчера заснул под утро, прокручивая в голове тот вечер под окнами, и боялся проспать. Огромный чемодан, который он собирал до двух ночи, наконец стоял на колёсах. Рюкзак, полный онигири: лосось, тунец, угорь и один с креветкой, на всякий случай, висел на плече. Стаканчик американо дымился в руке. В зоне регистрации уже собралась почти вся команда. Госпожа Чхве стояла у стойки с паспортами и билетами, её лицо было привычно каменным, но Гунво научился замечать мелкие детали — она нервничала. Не сильно, но самую малость: пальцы слишком быстро перебирали бумаги, губы чуть сжаты. Рядом с ней топталась Сора — миниатюрная, с огромным розовым чемоданом, который казался больше неё самой, и нервно теребила край своего паспорта. Её глаза бегали по сторонам, и Гунво знал, кого она ищет. Юки уже были здесь — стояли чуть поодаль, прислонившись к колонне, с невозмутимым видом, который выдавал их альфа натуру. Ярко зеленые пряди, татуировка дракона, выглядывающая из-под рукава чёрной футболки, маленький серебряный пирсинг в крылу носа, который сверкнул, когда они повернули голову в сторону Соры. Их взгляд задержался на ней на секунду дольше, чем на ком-либо другом, и Гунво заметил это. Он подошёл к группе, поприветствовал госпожу Чхве, перекинулся парой слов с ассистентами и начал свою спецоперацию. — Сора-я! — Он подлетел к ней с самой обворожительной улыбкой, которую смог изобразить в половине седьмого утра. — Доброе утро, солнышко! Как спалось? Как настроение? Как жизнь? Сора подозрительно на него посмотрела. — Что тебе нужно, Гунво-сси? — Мне? Ничего! Просто интересуюсь! — Он взял её за руку, посмотрел в глаза с видом трагического героя дорамы. — А какое у тебя место в самолёте? Она вздохнула. Она уже поняла. — 3A. — 3A! — Гунво прижал руки к груди, изображая восторг. — Это же рядом с Эклипсом! Сора, моя любимая девочка, ты же знаешь, как я его люблю. Не в том смысле, в каком любят дизайнера, а в том, в каком... ну, ты понимаешь. Поменяйся со мной! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Сора посмотрела на него с той особенной смесью жалости и раздражения, которую женщины берегут для лучших друзей, влюблённых не в тех людей. — А какое у тебя место? — спросила она. — 5C. — Рядом с кем? Гунво сделал паузу, выдержал драматический момент и произнёс, стараясь, чтобы голос звучал как можно более многозначительно: — Рядом с Юки. Целых одиннадцать часов, Сора. Одиннадцать часов рядом с Юки. Представляешь? Ты можешь говорить с ними. Смотреть на них. Слушать, как они дышат. Может быть, если ты заснёшь, они поправят твой плед. Сора покраснела до корней волос. — Я... я не... зачем мне... — она опустила глаза, и её пальцы снова начали теребить край паспорта. — Перестань. — Сора, — Гунво взял её за руки, переплёл их пальцы и посмотрел в глаза с самой серьёзной миной, на которую был способен. — Вся моя жизнь зависит от этого обмена. Буквально. Я умру, если проведу одиннадцать часов не рядом с ним. Моя душа покинет моё тело прямо в небе над Китаем, и это будет на твоей совести. Ты хочешь быть убийцей, Сора? — Ты драматизируешь, — вздохнула она, но в её глазах уже появилась улыбка. Она была слабой, робкой, но она была. — Конечно, драматизирую. — Гунво отпустил её руки и пожал плечами. — Но это не делает мою просьбу менее искренней. Сора посмотрела на свой билет, потом на Гунво, потом бросила быстрый взгляд в сторону Юки — они как раз смотрели в её сторону, и их взгляд заставил её покраснеть ещё сильнее. — Хорошо, — сказала она тихо, протягивая ему свой посадочный талон. — Но ты мне должен. — Всё что угодно, — Гунво схватил билет и прижал его к сердцу. — Моя жизнь — твоя. Моя почка — твоя. Мой первый ребёнок — твой. Выбирай. — Уйди уже, — она закатила глаза, но улыбнулась — по-настоящему, тепло, как улыбаются только хорошим друзьям. Гунво обменял билеты, сунул свой в её руку и уже через минуту стоял у стойки регистрации, наклеивая стикеры на свой огромный чемодан.       А потом приехал Эклипс. Гунво узнал его ещё до того, как увидел — по запаху. Ветивер и мокрый камень, тонкие, почти призрачные, но такие родные, что у него перехватило дыхание. Эклипс шёл через зал прибытия, и его фигура — маленькая, хрупкая, закутанная в лёгкий шарф цвета слоновой кости — выделялась в толпе, как единственная живая картина в музее холодных фотографий. На нём были тёмные очки — большие, почти скрывающие пол-лица, и Гунво знал, зачем. Под ними прятался тот самый синяк, который ещё не сошёл. Шарф был намотан на шею так, что скрывал бинты. Чёрный свитер — снова чёрный, — свободные брюки, маленький дорогой чемодан на колёсиках и рюкзак на одном плече. Гунво сорвался с места, как только увидел его. — Эклипс-сси! Доброе утро! — Он подбежал, улыбаясь во весь рот. — Давайте я помогу вам с чемоданом! И с рюкзаком! И вообще со всем! Вы, наверное, устали с дороги? Хотя откуда? Вы только что приехали, это я уже устал, потому что не спал, но мне не трудно! — Я справлюсь, — сухо ответил Эклипс, даже не глядя в его сторону. Но Гунво уже взял его чемодан, поставил на колёса свой и покатил два сразу. — Конечно, справитесь. Но зачем? Я здесь. Пусть моя жизнь имеет хоть какой-то смысл. — Не драматизируйте, — сказал Эклипс, и Гунво услышал в его голосе тень того самого — усталого, почти привычного, почти домашнего. — Неа, я всегда это делаю.       Когда всем раздали посадочные талоны, Гунво уже знал своё новое место. 3B. Рядом с Эклипсом. Он шёл по зоне ожидания с таким видом, будто только что выиграл «Оскар», и ассистенты переглядывались, и Сора, которая теперь сидела с билетом на 5C, бросала на него сердитые, но всё равно улыбающиеся взгляды. Эклипс уже сидел у окна, когда Гунво добрался до кресел бизнес-класса. Салон был просторным, с кожаными креслами, которые раскладывались в полноценные кровати, с индивидуальным освещением и большими экранами. Эклипс смотрел в иллюминатор с каменным лицом, и его пальцы лежали на подлокотнике — бледные, тонкие, с едва заметными синеватыми прожилками. Гунво плюхнулся в кресло 3B и повернулся к Эклипсу с самой фальшивой улыбкой: — О, Эклипс-сси! Какое совпадение! Мы сидим рядом! Надо же! Вот это случайность! Как вы думаете, судьба? — Вы поменялись с Сорой, — сказал Эклипс, не поворачивая головы. — Кто? Я? Поменялся? — Гунво схватился за сердце, изображая оскорблённую невинность. — С какой стати вы так плохо обо мне думаете? Может быть, это сама Сора захотела пересесть к Юки? Вы когда-нибудь думали об этом? Может быть, у нас тут зарождается любовь, а я всего лишь инструмент судьбы. — Вы совались в билеты к каждому члену команды, включая госпожу Чхве, — всё так же ровно ответил Эклипс. — Это было похоже на охоту. Я ожидал, что вы наденете шляпу Индианы Джонса. Гунво замер на секунду, потом рассмеялся — искренне, заливисто, так, что стюардесса в проходе улыбнулась. — Ну ладно, сдаюсь. Да, я поменялся. Но вы же не прогоните меня? Мы уже почти взлетаем, неудобно будет просить стюардессу пересаживать меня через полсалона. Эклипс наконец повернул голову. Солнечный свет из иллюминатора падал на его лицо, и тёмные очки блестели. Гунво видел своё отражение в них — дурацкое, счастливое, влюблённое. — Вы всё равно не уйдёте, — сказал Эклипс. — Даже если я попрошу. — Вы правы. — Гунво кивнул, и его улыбка стала мягче. — Не уйду. Эклипс вздохнул — так, как вздыхают люди, которые уже приняли неизбежное — и отвернулся к иллюминатору. Но Гунво заметил, как уголок его губ чуть заметно дёрнулся. Не улыбка. Но это было всё, что ему нужно.       До взлёта оставалось двадцать минут, и Гунво немедленно превратился в самого назойливого помощника в истории гражданской авиации. — Эклипс-сси, давайте я уберу ваш рюкзак на полку? Он тяжёлый, вы можете потянуть спину, а у вас и так спина болит от постоянной работы за столом, я же вижу, как вы сутулитесь. — Я сам. — Но я уже встал! — Гунво подскочил, схватил рюкзак — он оказался неожиданно лёгким — и засунул на верхнюю полку. — Вот! Готово! — ...Спасибо, — сказал Эклипс, и в этом спасибо было столько усталой покорности, что Гунво захотелось расцеловать его прямо здесь. — Эклипс-сси, вам принести воды? Или сока? Или шампанского? Мы летим бизнес-классом, тут дают бесплатный алкоголь, вы знали? Стюардесса как раз идёт! — Я не пью в самолётах, — сказал Эклипс, но его голос был уже не таким ледяным. Просто усталым. — Тогда воды! — Гунво подозвал стюардессу, улыбнулся ей самой обаятельной улыбкой — той, которая работала даже на самых строгих фотографов — и попросил два стакана воды, "пожалуйста, с кубиками льда и лимоном, если можно". Когда принесли воду, он поставил стакан на подлокотник Эклипса с такой осторожностью, будто это была корона императора. — Вот. Пейте. Гидратация — это важно. Я читал статью. Там говорилось, что люди, которые пьют воду в самолётах, болеют на двадцать процентов реже. Или на тридцать. Я точно не помню, но цифра внушительная. Эклипс взял стакан, отпил маленький глоток и поставил обратно. — А если захотите есть, — продолжал Гунво, — у меня есть онигири. Да, я взял онигири в самолёт. С лососем. Как вы любите. И с тунцом на всякий случай. И с угрём. И один с креветкой, экспериментальный. Эклипс повернулся к нему. Медленно. И посмотрел долгим, изучающим взглядом, от которого у Гунво внутри всё перевернулось. — Вы везёте онигири через океан? — спросил он. — Ну... да? А что такого? — Гунво пожал плечами. — Они в фольге, не испортятся. Я их утром купил, в магазине в который, как я заметил вы обычно ходите. Проезжал мимо и решил зайти. — Вы специально поехали в ту пекарню в пять утра, чтобы купить мне онигири, перед одиннадцатичасовым перелётом в Париж, где есть еда? Гунво открыл рот. Закрыл. Потом улыбнулся — немного виновато, немного гордо. — Ну... да. А что? Это преступление? Эклипс смотрел на него, и что-то в его лице менялось. Не таяло — он ещё не умел таять. Но становилось мягче, словно лёд, который трескается по краям. — Вы невыносимы, — сказал он. — Я знаю, — улыбнулся Гунво. — Но вы всё равно меня терпите. Это даёт мне надежду. — Не обольщайтесь. — Поздно. Я уже обольстился. Ещё в тот день, когда увидел вас. Эклипс отвернулся к иллюминатору, и Гунво увидел, как его уши порозовели.       Самолёт вырулил на взлётную полосу. Двигатели загудели громче, и Гунво почувствовал, как кресло завибрировало. Он сам был спокоен — он летал часто, привык к взлётам и посадкам. Но он знал, что Эклипс — нет. Он заметил это по тому, как изменилось лицо Эклипса. Оно не стало испуганным — Эклипс никогда не показывал испуг. Но оно застыло. Как будто кто-то нажал паузу. Его пальцы вцепились в подлокотники с такой силой, что костяшки побелели. Его спина, обычно расслабленная, вжалась в кресло. Глаза закрылись. Самолёт начал разгоняться. Гул становился громче, и Гунво почувствовал, как сила притяжения вдавливает его в кресло. Рядом — ни звука. Только дыхание Эклипса, слишком частое для человека, который "не боится летать". — Эклипс-сси, — тихо позвал Гунво. — Нет, — ответил Эклипс сквозь зубы, не открывая глаз. — Я ещё ничего не спросил. — Это неважно. Нет. Самолёт оторвался от земли, и Гунво услышал звук — едва слышный, сдавленный, который Эклипс, наверное, хотел спрятать. Не стон, но что-то очень близкое к этому. Его рука оторвалась от подлокотника и вцепилась в подлокотник Гунво — пальцы дрожали, и они были холодными, как лёд. Гунво смотрел на эту руку — бледную, с тонкими костяшками, с синеватыми прожилками, которые просвечивали сквозь кожу. И что-то в его груди перевернулось. Он осторожно накрыл пальцы Эклипса своей ладонью — тёплой, большой, надёжной. — Давайте подержимся за руки, — сказал он тихо. — Я тоже боюсь летать. Эклипс открыл глаза. Повернул голову. Его взгляд — всё ещё испуганный, но уже не такой пустой — встретился с глазами Гунво. — Вы боитесь летать? — спросил он с недоверием. — Ужасно, — соврал Гунво с максимально серьёзным лицом. — Каждый раз паника. Сердце выпрыгивает, ладони потеют, я начинаю молиться, хотя я не верю в бога. У меня есть ритуал — я держу соседа за руку. Это успокаивает. Так что давайте бояться вместе. Это легче. Эклипс колебался несколько секунд. Гунво видел, как в его глазах борется привычка отталкивать и внезапное, острое желание не быть одному. Потом его пальцы чуть заметно расслабились под ладонью Гунво. Не убрались. Расслабились. — Хорошо, — сказал он тихо. — Только не говорите никому. — О том, что вы боитесь летать, или о том, что мы держимся за руки? — О том и о другом. — Клянусь, — Гунво сжал его пальцы чуть крепче. — Честью Пака Гунво. Честью модели. Честью омеги. Если этого недостаточно — честью того, кто любит вас. Эклипс ничего не ответил. Он снова закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Но его пальцы остались в ладони Гунво. И Гунво сидел тихо, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что это прекрасное, невозможное прикосновение исчезнет.       Самолёт набирал высоту. За иллюминатором — облака, белые и пушистые, как вата. И Гунво смотрел на них и чувствовал, как его сердце замирает от счастья. Они летели уже пару часов, когда турбулентность закончилась и Эклипс всё ещё держал его за руку. Гунво не знал, забыл он или не хотел убирать. И не спрашивал. — О чём вы думаете? — спросил он, нарушая тишину. — О показе, — ответил Эклипс, глядя в проплывающие облака. — О том, что мы забыли манекен для финальной примерки. — Забыли? — Гунво напрягся. — Серьёзно? — Нет. Это был сарказм. Гунво замер на секунду, потом рассмеялся. — Я никогда не понимаю, когда вы шутите. — Это потому, что я никогда не шучу. — А сейчас? Эклипс бросил на него короткий взгляд. Его лицо было всё ещё серьёзным, но в глазах что-то мелькнуло — тень, намёк, озарство. — Возможно, — сказал он. — Это прогресс! — Гунво счастливо улыбнулся. — Вы признались, что пошутили! Мы движемся в правильном направлении! Через год вы будете рассказывать анекдоты! — Не надейся. — Я всегда надеюсь, Эклипс-сси. Это моё проклятие. Гунво смотрел на Эклипса — на его бледное лицо, на тёмные очки, за которыми прятался синяк, на розовые волосы, растрёпанные после сна, на шарф, который он не снимал даже в салоне. И вдруг слова вырвались сами собой, без фильтра, без оглядки на то, что можно и нельзя. — Вы сегодня очень красиво выглядите. Эклипс замер. Его пальцы на подлокотнике чуть заметно дрогнули. — У меня синяк на пол-лица, — ответил он ровно, не глядя на Гунво. — Это не важно. — Гунво покачал головой, и его голос стал тише, мягче, без обычной бравады. — Синяк заживёт. А вы всё равно красиво выглядите. У вас такие... линии лица. Как на эскизе. Тонкие, изящные. Я бы вас рисовал, если бы умел. Эклипс на секунду замер, потом отвернулся к иллюминатору. — Если вы будете продолжать в том же духе, я попрошу стюардессу пересадить меня на свободное место. — В бизнес-классе нет свободных мест. — Тогда я пересяду в эконом. Там всегда есть места. — Вы не посмеете, — улыбнулся Гунво. — Вы слишком любите комфорт. Эклипс не ответил, но Гунво заметил, что тот немного напрягся. Потом Гунво сделал ещё один комплимент — на этот раз про руки. Он смотрел, как Эклипс листает журнал, который тот достал недавно, как его пальцы — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями без покрытия — касаются глянцевых страниц, и не выдержал. — У вас такие красивые пальцы, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то почти благоговейное. — Серьёзно. Я мог бы смотреть на них вечно. Как вы держите карандаш. Как поправляете волосы. Как... — Гунво-сси, — перебил Эклипс, и его голос звучал ровно, спокойно, почти скучающе. — Если вы так сильно любите мои пальцы, представьте, что они делают с тканью. Или с красками. Или... с чем-нибудь ещё. И замолчите хотя бы на пять минут. Гунво открыл рот. Закрыл. Его мозг отказывался обрабатывать то, что он только что услышал. Эклипс только что... это был намёк? Это точно был намёк? «С чем-нибудь ещё» — что это значит? Что именно он имел в виду? Его воображение, которое и так было слишком богатым, включило пятую передачу, и перед глазами поплыли картинки — тонкие пальцы, сжимающие карандаш, а потом эти же пальцы, сжимающие что-то другое, и ткань, которая падает на пол, и краски, которые растекаются по чему-то, что не похоже на холст... Он покраснел. Сильно. Так, что уши загорелись, а щёки стали пунцовыми. Он попытался взять себя в руки, но мысли уже понеслись вскачь, и каждая из них была более неприличной, чем предыдущая. — Вы... — начал он хрипло. — Я сказал: замолчите, — повторил Эклипс, всё ещё не глядя на него. — Пять минут. Гунво попытался замолчать. Он правда попытался. Но его мысли были слишком громкими, и они, наверное, отражались на его лице, потому что через минуту Эклипс повернулся, посмотрел на него — и его глаза за тёмными стёклами расширились. — Пак Гунво, — сказал он, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Гунво так любил и боялся. — О чём вы сейчас подумали? — Ни о чём! — слишком быстро ответил Гунво. — Вы красный как свёкла. — Это просто... жарко в самолёте! — В бизнес-классе поддерживается постоянная температура двадцать два градуса. — У меня личная непереносимость кондиционеров! Эклипс смотрел на него секунду. Две. Потом его рука метнулась и шлёпнула Гунво по запястью — не больно, но ощутимо. — Ай! — Гунво дёрнулся. — За что? — Чтобы вы перестали думать о том, о чём подумали. — Откуда вы знаете, о чём я подумал?! — По вашему лицу, — ответил Эклипс, и в его голосе, несмотря на все попытки сохранить холодность, прозвучала тень насмешки. — Оно у вас как открытая книга. С неприличными картинками. Гунво закрыл лицо руками. — Я больше никогда не сделаю вам комплимент, — пробормотал он сквозь пальцы. — Не обманывайте, — сказал Эклипс. — Вы не умеете молчать. — Это правда, — вздохнул Гунво, опуская руки. — Не умею. Эклипс отвернулся, но Гунво знал что тот не злится на него по настоящему.       Через несколько часов Эклипс заснул. Это случилось неожиданно — он просто закрыл глаза, и его дыхание стало ровным, глубоким. Его голова, тяжёлая от усталости, склонилась в сторону Гунво и опустилась на его плечо. Розовые волосы рассыпались по чёрной ткани его свитера, и несколько прядей упали на лицо — на тот самый синяк, который всё ещё не сошёл, на свежую повязку на носу, на бледные, сухие губы. Гунво замер, боясь пошевелиться. Он даже дышать стал реже, чтобы не разбудить. Его левое плечо — то, на котором лежала голова Эклипса — затекло бы через час, но ему было всё равно. Эклипс спал. По-настоящему. Без масок, без брони, без вечной фарфоровой непроницаемости. Просто человек. Уставший, измученный, с синяком на глазу и пластырем на носу. Но живой. И рядом. На его плече. Гунво смотрел на него, и его глаза наполнялись слезами — от нежности, от страха, от этой огромной, неподъёмной любви, которая не помещалась в груди и выплёскивалась через край. Он достал телефон. Осторожно, почти невесомо, не включая даже подсветку экрана. Навёл камеру. Сделал один кадр. Без вспышки, без звука. Эклипс, спящий на его плече, розовые волосы, растрёпанные и мягкие, белая полоска пластыря на переносице, уставшие тени под глазами. Самое красивое, что Гунво когда-либо видел. Он знал, что Эклипс убьёт его, если узнает. Но он не мог не запечатлеть этот момент — потому что он был идеальным. Потому что в этом кадре не было ни Эклипса, ни Пак Гунво, ни дизайнера, ни модели. Был просто человек, который устал. И другой человек, на плече которого он уснул. Он убрал телефон, осторожно поправил прядь волос, упавшую на лицо Эклипса. Его пальцы задержались на розовых прядях дольше, чем нужно — они были мягкими, как шёлк, как тот самый шёлк, который они когда то выбирали в магазине на Ыльджиро. — Спите, — прошептал он, наклоняясь почти к самому уху. — Я рядом. Я никуда не уйду. Эклипс спал ещё часа два. Гунво не двигался, не пил, не ел, даже не смотрел в телефон — только сидел, чувствуя тепло этого хрупкого тела на своём плече, и слушал его дыхание. Ровное. Спокойное. Такое, каким оно было только во сне.       Когда Эклипс начал просыпаться — сначала пошевелились пальцы, потом ресницы дрогнули, потом он глубоко вздохнул, — Гунво почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Эклипс открыл глаза. Сонный, растерянный, ещё не успевший надеть свою маску. Он моргнул несколько раз, глядя прямо перед собой, потом понял, что его голова лежит на чужом плече, и резко выпрямился. — Я... — начал он. — Всё нормально, — тихо сказал Гунво. — Вы спали всего пару часов. Я не хотел вас будить. Эклипс потёр глаза — левый, тот, с синяком, осторожно, чтобы не задеть больное место. Его щёки были тёплыми со сна, и на них появился лёгкий румянец. — Я на вас... — он не договорил. — На плечо, — закончил Гунво. — Да. И это было лучшее, что случалось со мной за последние... за всю жизнь, наверное. Эклипс посмотрел на него — не холодно, не пусто. Смущённо. Почти растерянно. И Гунво сделал то, о чём мечтал весь полёт. Быстро, как вор, пока его смелость не прошла, он наклонился и поцеловал Эклипса в щёку. Ту, которая без синяка. В правую. В ту, где цвет кожи был ещё естественным, бледно-фарфоровым, без следов побоев и боли. Поцелуй был коротким — секунда, не больше. Просто прикосновение губ к коже. Но Гунво почувствовал, как под этими губами щека Эклипса стала горячей. Он отстранился, и его собственное лицо пылало. — Простите! — выпалил он. — Я просто... вы были такой... и я не мог... и вообще... простите! Эклипс сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Его рука поднялась к щеке — туда, где только что были губы Гунво. Кончики пальцев коснулись кожи, и он замер. — Вы переходите границы, — сказал он. Но в его голосе не было льда. Только смущение. Глубокое, горячее, которое он пытался спрятать и не мог. — Я знаю. Простите. Я не сдержался, вы были таким красивым, сонным, и... — ...Я не сказал, что мне это не понравилось. Гунво повернул голову так резко, что хрустнула шея. Эклипс смотрел в иллюминатор, и его уши были розовыми — ярко-розовыми, цвета его волос. — Что? — переспросил Гунво, не веря своим ушам. — Я сказал: «Вы переходите границы». Не заставляйте меня повторять. — Нет, вы сказали что-то другое! Вы сказали, что вам понравилось! Я слышал! — Вам показалось. — Эклипс-сси! — Спите, Гунво-сси, — голос Эклипса дрогнул — совсем чуть-чуть, на грани слышимости. — Нам ещё пять часов лететь. Гунво откинулся на спинку кресла и почувствовал, как его лицо расплывается в дурацкой, счастливой улыбке. Он не спал. Он смотрел на облака за иллюминатором и на их отражение в тёмных стёклах, и в этом отражении он видел лицо Эклипса — всё ещё красное, всё ещё смущённое, но уже не такое пустое. «Мы в небе, — подумал он. — Он держал меня за руку почти весь полёт. Он сказал, что ему понравилось, когда я его поцеловал. Он сделал мне неприличный намёк про свои пальцами. И мы летим в Париж. Вместе. На соседних местах. В одном мире». Он закрыл глаза и улыбнулся.       Самолёт начал снижаться над Парижем. За иллюминатором проплывали серые облака, потом показалась земля — поля, дороги, дома, а потом, далеко внизу, сверкнула огнями столица моды. Гунво снова взял Эклипса за руку — без спроса, потому что чувствовал, что ему это нужно. Эклипс не сопротивлялся. Его пальцы сжались вокруг ладони Гунво с той же силой, что и при взлёте, и его лицо было напряжённым, но уже не таким испуганным. — Мы почти на месте, — сказал Гунво. — Ещё немного. — Я знаю, — ответил Эклипс, не открывая глаз. Шасси коснулись земли. По салону пронеслась лёгкая дрожь, двигатели заревели в реверсе, и Эклипс выдохнул — долго, тяжело, как будто всё это время держал воздух в лёгких. Все одиннадцать часов. — Вот и всё, — сказал Гунво. — Мы в Париже. Эклипс открыл глаза. Посмотрел в иллюминатор на серое небо, на огни аэропорта, на этот город, который столько значил для его карьеры. Потом медленно, осторожно убрал свою руку из ладони Гунво. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что... — Эклипс сделал паузу. Подбирал слова. Это было видно по его лицу — он редко подбирал слова, он всегда знал, что сказать. Но сейчас не знал. — За то, что боялись вместе со мной. Гунво улыбнулся. И эта улыбка была мягкой, тёплой, без обычной бравады. — Я всегда буду бояться вместе с вами, Эклипс-сси. Чего угодно, Полетов, показов.. в общем без разницы. Я буду рядом. Даже когда не надо будет бояться. Эклипс смотрел на него. И в его глазах не было ни страха, ни холода, ни пустой, выжженной пустоты, которая так пугала Гунво в последние дни. Только усталое, почти нежное, почти счастливое: — Я знаю.       В зале прибытия их ждал трансфер до отеля. Госпожа Чхве собирала команду, пересчитывала людей, проверяла багаж. Сора и Юки стояли рядом — не вплотную, но ближе, чем в начале полёта, и их плечи почти соприкасались. Юки что-то тихо говорили, и Сора улыбалась — робко, счастливо, совсем не так, как улыбалась обычно. Гунво катил два чемодана — свой и Эклипса. Эклипс шёл рядом, и его лицо снова скрывали тёмные очки, и шарф цвета слоновой кости был туго замотан на шее. Но его плечи уже не были такими напряжёнными, как в начале полёта. И он не отодвинулся, когда Гунво подошёл слишком близко. — Париж, — сказал Гунво, вдыхая воздух на выходе из аэропорта. — Вы чувствуете этот запах? Круассаны, кофе, мода, свобода... — Это пахнет авиационным топливом, — ответил Эклипс. — Вы неисправимы. — Я знаю. Они вышли на улицу, где их ждали микроавтобусы до отеля. Париж встречал их холодным, серым вечером, с ветром, который трепал розовые волосы Эклипса и заставлял Гунво жалеть, что он не взял шапку. Гунво смотрел на Эклипса — на его волосы, растрёпанные ветром, на его шарф, который он придерживал рукой, на его лицо, скрытое тёмными стёклами. И чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, почти болезненное. «Мы в Париже, — думал он. — И он держал меня за руку весь полёт. И он сказал "я не сказал, что мне это не понравилось". И сейчас, когда я стою рядом с ним, он не уходит. Он не отталкивает. Он просто... стоит. Рядом». Он не знал, что будет дальше. Показ, Париж, напряжение, которое наверняка нарастёт в ближайшие дни. Конкурент, который переманил Джэхёна. Синяк на глазу Эклипса, который ещё не сошёл. Но сейчас, стоя на парижском ветру, глядя на человека, которого он любил больше жизни, он чувствовал только надежду. Настоящую, светлую, неубиваемую. Ту, которую не могли уничтожить ни годы одиночества, ни страх, ни боль, ни холодные взгляды. Он улыбнулся, подхватил чемоданы и шагнул вперёд. — Эклипс-сси! Давайте я открою вам дверь! И помогу сесть! И пледом укрою, если замёрзнете! — Отстаньте, — сказал Эклипс, но его голос был слишком мягким для этих слов. — Ни за что. Они сели в микроавтобус, и Гунво занял место рядом с Эклипсом. Намеренно. И Эклипс не отодвинулся. Машина тронулась, и Париж поплыл за окнами — серый, прекрасный, пахнущий выпечкой и дождём. И Гунво смотрел на город, на Эклипса, на облака, которые остались далеко позади, и думал только об одном: «Это только начало».