Эклипс для Звезды

      Гунво стоял перед зеркалом в гостиной люкса и не мог оторвать взгляд от своего отражения. Тёмно-синий костюм сидел идеально — портные «Ламии» сшили его специально для этого вечера, и ткань обтекала его фигуру как вторая кожа, подчёркивая широкие для омеги плечи, узкую талию, длинные ноги. Он был прекрасен, и он знал это — но сейчас его мысли были не о себе. Из спальни вышел Эклипс. На нём были тёмно-серые брюки, чёрная водолазка. Ничего яркого, ничего привлекающего внимание — идеальный образ Кан Минсу, скромного стажёра, который учится и не хочет светиться. Но брюки обтягивали его бёдра так, что Гунво забыл, как дышать. Он подошёл к Эклипсу сзади, пока тот поправлял водолазку перед зеркалом, и поцеловал его в шею — туда, где бился пульс. Потом ещё раз, чуть выше. Потом его руки легли на бёдра Эклипса, скользнули вниз и сжали ягодицы — крепко, собственнически, так, что Эклипс издал тихий, сдавленный звук. — Прекратите, — сказал Эклипс, но его голос звучал не так убедительно, как ему, наверное, хотелось бы. — Не могу, — шепнул Гунво, продолжая целовать его шею, плечи, затылок. — Вы в этих брюках, Эклипс-сси... Я не смогу прожить этот вечер, не трогая вас. Я буду смотреть на вас и думать только о том, как хочу снять их с вас. Зубами. — Придётся потерпеть. Мы опаздываем. Госпожа Чхве убьёт меня, если мы не придём вовремя. — Плевать на госпожу Чхве. Гунво развернул Эклипса к себе, прижал к стене и поцеловал — глубоко, жадно, с языком, с прикусами, с той отчаянной страстью, которую не мог контролировать. Его руки снова легли на ягодицы Эклипса, сжали их, и Эклипс застонал — тихо, в его губы, и этот звук прошёл сквозь Гунво как электрический разряд. — Вы... — выдохнул Эклипс, отрываясь, когда воздуха перестало хватать. — Вы невозможны. Мы сейчас опоздаем. — Я знаю. — Гунво улыбнулся, уткнувшись носом в его шею. — Но вы всё равно со мной. — К моему глубокому сожалению. — Врёте. — Может быть. — Эклипс обнял его в ответ — быстро, почти неумело, как будто всё ещё учился этому движению. Они целовались ещё несколько минут, и Гунво с трудом заставил себя оторваться. Его член уже давил на ширинку, и он поправил брюки, надеясь, что до выхода это станет менее заметно. — Вы готовы? — спросил Эклипс, поправляя брюки. Его губы были припухшими от поцелуев. — К афтепати — да. К тому, чтобы не трогать вас весь вечер — нет. — Придётся потерпеть. — Я буду терпеть, — Гунво посмотрел на него долгим, тёмным взглядом. — Но потом, Эклипс-сси... потом вы никуда от меня не денетесь. Эклипс отвёл взгляд, но его щёки порозовели, и он не сказал «нет».       Афтепати проходило в огромном банкетном зале с мраморными полами, хрустальными люстрами и панорамными окнами, за которыми сверкал огнями ночной Париж. Гости струились между столиков с шампанским и закусками, и Гунво, войдя в зал, сразу попал в водоворот — его окружали, с ним здоровались, жали руки, целовали в щёки. Он улыбался, шутил, был тем самым Пак Гунво, которого знал весь мир, — но глаза его искали в толпе розовые волосы. Эклипс держался рядом с госпожой Чхве, в тени, незаметный. К нему никто не подходил — он был просто стажёром, студентом, которого сюда привели, чтобы он учился. Никто не знал, что под этим скромным образом скрывается гений, который сегодня вечером собрал овации всего зала. Гунво общался со звёздами. Сон Хёну хлопнул его по плечу, спросил, где загадочный дизайнер, и Гунво уклончиво ответил, что «он здесь, но предпочитает тишину». Лиса в серебряном платье спросила, будет ли у «Ламии» женская линия, и Гунво пообещал передать вопрос руководству. Джехи и Хавон стояли у стола с закусками, и Джехи уже успел набрать полную тарелку — Гунво рассмеялся, хлопнул его по плечу, сказал, что скоро подойдёт. А потом он поймал себя на том, что смотрит на Эклипса уже десять минут подряд, не отрываясь, и его внутренний таймер начал обратный отсчёт. Он нашёл момент, когда никто не смотрел — госпожа Чхве отвлеклась на телефон, ассистенты разбежались по залу, — схватил Эклипса за руку и потащил в сторону туалетов. — Что вы... — начал Эклипс, но Гунво уже затащил его в кабинку, запер дверь и прижал к стене. — Вы с ума сошли, — зашипел Эклипс, но его глаза уже потемнели. — Нас увидят! — Не увидят, — прошептал Гунво, целуя его шею — горячо, с влажными поцелуями, оставляя следы. Потом ключицы, то место за ухом, от которого Эклипс всегда вздрагивал. — Я больше не могу, Эклипс-сси. Весь вечер смотреть на вас и не трогать. Ваши руки... ваша задница в этих брюках... вы даже не представляете, что вы со мной делаете. — Представляю, — выдохнул Эклипс, и его голос был хриплым. — Вы трётесь об меня, как... — Как кто? — Как животное. — Да, — Гунво опустился на колени прямо на холодный кафель, не обращая внимания на то, что брюки стоят как крыло самолёта. — Я животное. Ваше животное. И я хочу вас. Здесь. Сейчас. Он расстегнул пуговицу на брюках Эклипса, потянул молнию. Под ними уже было тесно — член Эклипса был твёрдым, горячим, и Гунво, глядя снизу вверх, облизнулся. — Давайте, — прошептал он. — Быстро. Никто не узнает. Я буду тихо. — Вы никогда не умеете тихо, — ответил Эклипс, но в его голосе не было отказа. Он прикрыл глаза, откинул голову назад, готовясь... И в этот момент в туалет кто-то вошёл. Они замерли. Слышны были шаги — тяжёлые, мужские, со стуком дорогих ботинок. Потом звук воды из крана. Кто-то мыл руки, поправлял причёску, напевал себе под нос. Потом шаги удалились, дверь закрылась. Тишина. Гунво выдохнул, прижавшись лбом к бедру Эклипса. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Вставайте, — сказал Эклипс, и его голос всё ещё был хриплым от желания. Но в нём уже появилась та сталь, которую Гунво узнавал. — Продолжим позже. В номере. — Обещаете? — Гунво поднял голову, и в его глазах было столько надежды, сколько может выдержать один человек. Эклипс смотрел на него несколько секунд. Потом чуть заметно кивнул: — Обещаю. Гунво встал, поправил одежду. Они вышли из кабинки по очереди — сначала Эклипс, проверил, что никого нет, потом Гунво. В зеркале над раковиной он увидел своё отражение — растрёпанный, раскрасневшийся, с горящими глазами. «Возьми себя в руки, Пак Гунво, — сказал он себе. — Ещё пара часов. Потом он твой».       В зале он снова был самим собой — улыбался, пожимал руки, шутил. Но его мысли были далеко. Он думал о том, как вернётся в отель, закроет дверь, прижмёт Эклипса к стене и сделает всё то, что не успел сделать в туалете. И ещё много всего другого. И ещё. И ещё. Вечер шёл своим чередом. Зал гудел, гости пили шампанское, и Гунво стоял в кругу знакомых, рассказывая какую-то историю про съёмку в прошлом году, когда на сцену поднялся человек, которого он ненавидел всем сердцем. Чхве Минхо был одет в безупречный серебристый костюм — дорогой, с иголочки, с запонками, которые стоили больше, чем год жизни обычного человека. Его улыбка была широкой, белозубой и совершенно ледяной. Он взял микрофон, и его голос — сладкий, как патока, в которую подмешали яд — разнёсся по залу. — Дамы и господа, — начал он, и зал постепенно затихал. — Я хочу поблагодарить всех, кто пришёл сегодня. Париж — город моды, и мы все здесь — одна большая, дружная семья. — Он сделал паузу, обводя взглядом гостей. — Но, как известно, в каждой семье есть свои секреты. Гунво почувствовал, как внутри него всё сжалось. Он посмотрел на Эклипса — тот стоял у стены, и его лицо было белым, как простыня. Белее, чем обычно. Настолько белым, что Гунво испугался. — Сегодня здесь присутствует человек, которого вы все знаете, но которого никто никогда не видел, — продолжал Минхо, и его голос становился громче. — Знаменитый дизайнер, гений, затворник. Человек, который скрывает своё лицо за маской загадочности. Эклипс. Зал ахнул. Вспышки камер. Телефоны поднялись, чтобы снимать. — Или, если быть точным... — Минхо сделал паузу, наслаждаясь моментом, — Ким Юджин. Тишина стала плотной, как вода. А потом — шёпот, который нарастал как волна, как цунами, которое невозможно остановить. Гунво смотрел на Эклипса, и тот стоял, не двигаясь, как статуя. Его глаза были пустыми. — Вы все думаете, что этот человек — гений, который сделал себя сам, — продолжил Минхо, и в его голосе появилось сладострастное удовольствие. — Но правда, как обычно, куда... грязнее. У Ким Юджина ничего не было. Совсем. Он вырос в нищете, в доме, где зимой спали в одежде, потому что не на что было купить уголь. Его отец погиб в шахте, когда Юджину было двенадцать. А мать... — Он усмехнулся. — Мать нашла другой способ зарабатывать деньги. Она продала его. В бордель. Когда ему было восемнадцать. По залу пронёсся вздох ужаса. Кто-то охнул, кто-то закрыл лицо руками. Вспышки камер стали чаще, и Гунво почувствовал, как его желудок скрутило в узел. — Он трахался за деньги, — чеканил Минхо, и каждое слово было как удар плетью. — С альфами, с бетами, с кем угодно, кто платил. Он забеременел. У него был выкидыш в двадцать недель. Он чуть не умер от потери крови. Зал затих. Даже камеры перестали щёлкать. — А потом он встретил меня, — Минхо прижал руку к груди, изображая благородную скорбь. — Я спонсировал его первые коллекции. Я платил за ткани, за студию, за всё. Мы встречались. Я любил его. А он... — его голос дрогнул — хорошо разыгранная обида, почти убедительная, — он изменил мне. С альфой. С тем, кто предложил больше денег. А теперь, я слышал, переключился на омег. Он обвёл зал взглядом и посмотрел прямо на Эклипса — на него одного, как будто зал опустел. — Вот он, — сказал Минхо тихо, но так, что слышали все. — Смотрите. Это ваш гений. Ким Юджин. Дешёвая шлюха из борделя, которая возомнила себя великим дизайнером.       Зал взорвался. Крики, вспышки, телефоны, направленные на Эклипса, который стоял у стены — бледный, дрожащий, с глазами, полными ужаса. Гунво смотрел на него, и мир сузился до этой картины — розовые волосы, белое лицо, пустые глаза. А потом на сцену поднялся Джэхён. Он был в костюме от Чхве Минхо — серебристо-тёмном, с асимметричным воротом. Его лицо было искажено, и Гунво впервые увидел в этом человеке не конкурента, не врага, а того, кто тоже любил и был отвергнут. — Я хочу добавить, — сказал Джэхён, беря микрофон, и его голос звучал хрипло, надломленно, без всякой игры. — Я был с ним два года. Два года я любил его. Я бегал за ним как верный пёсик. Я целовал его руки, я клялся ему в любви каждую ночь. Я делал для него всё. Всё. А он... — его голос сорвался, и Гунво увидел слёзы на его глазах, настоящие, не фальшивые, — он выбрал омегу. Пак Гунво. С которым знаком всего несколько недель. Взгляды всего зала обратились к Гунво. Он чувствовал их на себе — сотни глаз, сотни телефонов, сотни вопросов. Но он смотрел только на Эклипса. — Я хочу, чтобы вы знали, — Джэхён повернулся к Эклипсу, и в его голосе была боль — настоящая, выворачивающая наизнанку, — я любил тебя. По-настоящему. А ты... ты просто использовал меня. Как использовал всех. Ты не умеешь любить, Юджин. Ты пустой. Ты никогда не будешь счастлив, потому что не умеешь принимать любовь. Эклипс стоял как сломанная кукла. Его лицо было белым, как фарфор, с которого стёрли все краски. Его глаза были открыты, но он не смотрел ни на кого. Он был где-то далеко — в том месте, откуда он так долго и так отчаянно пытался убежать. А потом Гунво увидел, как что-то в его лице изменилось. Не трещина — обвал. Всё, что он строил годами — стены, маски, фарфоровую непроницаемость — всё это рухнуло в один миг. В его глазах появилось что-то новое. Не страх. Не стыд. Понимание. «Джэхён любил меня. По-настоящему. А я... я даже не заметил». Эклипс сделал шаг назад. Потом ещё один. Его глаза закатились, колени подогнулись, и он упал — навзничь, на мраморный пол, с глухим, страшным стуком ударяясь головой. Кровь. На белом мраморе — алая, яркая, как платье, которое он поправлял в день своего первого обморока. Она растекалась по полу, впитывалась в его розовые волосы, оставляла красные следы на его бледном лице. Госпожа Чхве бросилась к нему, упала на колени рядом, прижала платок к его голове. Её голос, обычно ледяной, сейчас звенел от ужаса: — Вызовите скорую! НЕМЕДЛЕННО! Кто-то кричал, кто-то бежал к выходу, кто-то продолжал снимать на телефон. Толпа смыкалась вокруг, как стая стервятников, и Гунво стоял в стороне, глядя на кровь на мраморе, на бледное тело Эклипса, на госпожу Чхве, которая пыталась остановить кровотечение. Он не двигался. Внутри него была пустота. И в этой пустоте, как ядовитые змеи, извивались мысли: «Он изменил тому дизайнеру. Он использовал Джэхёна. Он лгал мне. Он говорил что никогда не допустит измены, а сам... он такой же, как те, кто изменял мне раньше. Он предатель. Он... он никогда не любил меня. Я был просто очередным. Очередным, кто подошёл слишком близко». — Гунво-сси! — крикнула госпожа Чхве, и в её голосе была мольба. — Помогите! Гунво посмотрел на неё. На его лице не было ничего — ни страха, ни жалости, ни любви. Он развернулся и пошёл к выходу. — Гунво-сси! — снова крикнула госпожа Чхве, но он не обернулся. Он слышал, как она кричит его имя, слышал шум толпы, слышал звук сирены приближающейся скорой. Но он не обернулся.       Он вышел на улицу, и холодный парижский воздух ударил в лицо, как пощёчина. Он шёл, не разбирая дороги, его шаги гулко отдавались в пустых переулках, и где-то далеко, за его спиной, завыла скорая, увозящая Эклипса в больницу. Гунво вернулся в отель. Поднялся в лифте, прошёл в люкс, закрыл дверь. Зашёл в гостиную и остановился посреди комнаты. Здесь пахло Эклипсом — ветивером и мокрым камнем. На диване лежал его шарф. На столике стояла чашка с остатками зелёного чая. Гунво не плакал. Он сел на край кровати в своей спальне — в правой, потому что левая была спальней Эклипса — и уставился в одну точку на стене. Его телефон разрывался от уведомлений. Соцсети уже заполнились видео с афтепати — заголовки кричали, как раненые звери: «Скандал! Тайна Эклипса раскрыта!», «Дизайнер-затворник оказался бывшим проститутом!», «Пак Гунво и Эклипс — тайный роман?», «Кан Джэхён публично признался в любви и был отвергнут!». Гунво выключил телефон и отбросил его на другой конец кровати. Он сидел в тишине, и мысли продолжали крутиться в его голове, как пластинка, заевшая на одной ноте. «Он изменил. Он использовал. Он лгал. Он...» — и вдруг, в этом бесконечном круге, прорезалась другая мысль — тихая, почти заглушённая, но удивительно ясная: «Его продала мать. Ему было восемнадцать. У него был выкидыш. Он чуть не умер. Он... он не злодей. Он жертва». Гунво закрыл лицо руками. — Заткнись, — прошептал он себе. — Заткнись, пожалуйста. Но мысль не замолкала. Она росла, становилась громче, и всё, что он знал о мире, о людях, о справедливости, о любви — всё это трещало по швам. Он лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Сон не приходил. В ушах всё ещё звучал голос Минхо: «Ким Юджин. Дешёвая шлюха из борделя». И тишина — самая страшная тишина в его жизни. Где-то в Париже, в больничной палате, лежал человек с разбитой головой и окровавленными розовыми волосами. Человек, которого Гунво любил. Человек, которого он только что бросил. «Я не могу, — подумал Гунво. — Я не могу сейчас быть рядом с ним. Я не знаю, что правда, а что ложь. Я не знаю, кому верить. Я не знаю, кто он на самом деле». Он повернулся на бок, сжался в комок и прошептал в темноту: — Прости меня. Прости меня, Эклипс-сси. Но ответа не было. Париж за окном сверкал огнями — равнодушный, прекрасный, чужой. И Гунво был один. Впервые за долгое время — по-настоящему один.