Париж ничего не исправит

Они провели эту ночь вместе. Они переспали. Но утро обычно всегда трезвит. Энди сидела на краю дивана, пытаясь унять дрожь в пальцах и натягивая обратно свой серый свитер. Внутри всё ещё порхали те самые дикие бабочки, но к ним уже примешивался липкий, холодный страх. Экран её телефона, лежащего на полу, загорелся — пришло очередное утреннее смс от Дэни. Она посмотрела на Эмили. Чарлтон лежала, отвернувшись к окну и натянув одеяло до самого подбородка. В утреннем свете её лицо снова казалось бледной, непроницаемой маской. Никаких соплей, никаких нежных объятий после всего, что произошло. Это был минутный взрыв, и обе они это понимали. — Тебе пора, Сакс, — глухо, не обворачиваясь, бросила Эмили. Её британский акцент снова стал холодным и ровным, как отглаженная ткань. — Скоро приедет мой стилист. Не хочу, чтобы тебя здесь видели. Энди сглотнула ком, поднялась с дивана и молча подобрала свою куртку. Пакет с плащом так и остался лежать на кресле, как немой свидетель их катастрофы. — Да, — тихо ответила Энди. — Я ухожу. Она вышла из пентхауса, и двери лифта закрылись, отрезая её от мира Пятой авеню. Энди вышла на шумную утреннюю улицу Манхэттена, чувствуя себя абсолютной предательницей. С того момента, как за Энди закрылась тяжёлая дверь пентхауса на Пятой авеню, мир для неё потерял всякую чёткость. Она двигалась по Нью-Йорку словно сквозь толщу воды — звуки долетали приглушённо, лица прохожих сливались в серую массу, а в груди застрял холодный, колючий ком. Они с Дэниэлом встречались уже год. Целый год спокойных, размеренных отношений, где всё было понятно и безопасно. Но сейчас, после одной-единственной ночи с Эмили, этот год казался чужим, выдуманным сюжетом, в который Энди больше не верила.

***

Каждое её утро теперь начиналось с одной и той же удушающей мании. Едва разомкнув веки в своей квартире, Энди первым делом нащупывала на прикроватной тумбочке телефон. В полумраке комнаты экран больно резал глаза. Разблокировать. Открыть чат. Пусто. Ни одной новой строчки со стороны Эмили. Чарлтон просто включила глухую, ледяную стену, испугавшись собственной секундной слабости. Она вычеркнула ту ночь из жизни, а Энди осталась один на один с этим выжигающим молчанием. Пальцы Энди мелко дрожали, когда она в сотый раз за эти дни заходила в диалог и набирала сообщения, балансируя между злостью и полным отчаянием: «Эм, это нечестно. Ответь мне» «Пожалуйста, давай просто поговорим. Пять минут» «Ты не можешь просто сделать вид, что ничего не было!» Все они послушно горели статусом «Доставлено». Эмили была в сети. Эмили выкладывала рабочие апдейты для Миранды, Эмили жила своей идеальной, недосягаемой жизнью глянцевой королевы. Но для Энди её телефон превратился в чёрную дыру, которая безвозвратно засасывала в себя все её крики о помощи. Напряжение внутри росло с каждым часом, превращаясь в тугую, звенящую струну. Ей казалось, что она медленно сходит с ума от этой тишины. Дорога до работы напоминала туман. Энди шла по многолюдным улицам Манхэттена, на автомате переставляя ноги, а в голове крутился один и тот же зацикленный сценарий: шёпот Эмили, запах горького апельсина, холодная кожа дивана и резкий, утренний выгон за дверь. В офисе Энди присутствовала только физически. Она сидела за своим рабочим столом, уставившись в пустой документ на мониторе. Вокруг кипела привычная, сумасшедшая журналистская жизнь: без умолку звонили телефоны, коллеги наперебой спорили о заголовках для вечернего выпуска, шуршали свежие распечатки материалов, а в воздухе стоял стойкий запах дешёвого офисного кофе. Энди не замечала ничего. Её взгляд то и дело опускался под стол, где на коленях лежал телефон с включённым экраном. Снова ничего. Ни единого уведомления от Чарлтон. — Энди! Андреа, чёрт тебя дери, ты меня вообще слышишь?! — громкий, резкий щелчок пальцев прямо перед её носом заставил Энди испуганно вздрогнуть и выпрямиться на стуле. Перед ней стояла Хлоя — её коллега по редакции и близкая подруга. В руках Хлоя держала две пластиковые чашки и смотрела на Энди с глубоким, искренним беспокойством, смешанным с лёгким раздражением. — Твой кофе уже остыл, а ты сидишь с таким лицом будто у тебя инсульт. — Хлоя поставила свежую порцию на стол и тяжело опёрлась бедром о край перегородки. — Я зову тебя уже четвёртый раз со своего конца зала. Главный редактор просил твой черновик по репортажу о городской архитектуре ещё два часа назад, а ты за весь день даже к клавиатуре толком не прикоснулась. Что с тобой происходит на этой неделе? Ты ходишь как живой труп, Сакс. Тебя как будто вообще вырезали из этой реальности. Ты в каком-то астрале. — Извини… — Энди судорожно, вороватым движением задвинула телефон под кипу распечатанных бумаг, чувствуя, как к горлу подкатывает душный, липкий ком вины. — Я просто не выспалась. Последние дни голова раскалывается, никак не могу сосредоточиться на тексте. — Не выспалась? — Хлоя прищурилась, внимательно и въедливо разглядывая бледное, осунувшееся лицо подруги и тёмные, синеватые круги под её глазами. — Знаешь что, дорогая, ты не просто не выспалась. Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд, а потом сдал назад и переехал ещё раз. И ты буквально спишь с этим мобильником. У вас проблемы с Дэниэлом? Вы же вместе год, у вас всё всегда было тише воды, ниже травы. Он тебя обидел? — Нет, боже, с Дэни всё просто прекрасно. Правда. Он тут совершенно ни при чём, — Энди натянуто, вымученно улыбнулась, пытаясь вернуть лицу привычное рабочее выражение, но Хлоя лишь хмуро покачала головой. Она слишком хорошо знала Энди, чтобы поверить в эту глупую ложь, но настаивать дальше не стала, понимая, что подруга сейчас замкнётся в себе окончательно.

***

Хуже всего было то, что Дэниэл работал здесь же. Он был талантливым журналистом, делил с Энди одну профессию, и скрыться от него в стенах редакции было практически невозможно. Они встречались немало, знали привычки друг друга наизусть, но не жили вместе, что давало Энди хотя бы призрачную возможность побыть одной по ночам. Вечером, после окончания смены, Дэниэл, как обычно, подошёл к её столу. На нём была простая помятая рубашка, в глазах светилась усталость после тяжёлого рабочего дня, но стоило ему посмотреть на Энди, как его лицо озарилось мягкой, тёплой улыбкой. Он окружил её такой искренней заботой, которая должна была лечить. Но для Энди эта забота сейчас оборачивалась удушающим, невыносимым чувством вины. — Эй, соня, пойдём отсюда, — Дэниэл аккуратно коснулся её плеча. — Ты сегодня весь день сама не своя. Поехали в то маленькое кафе на набережной, тебе нужно подышать воздухом. Они сидели в его машине, припаркованной у кромки воды, где открывался вид на огни ночного города. Дэниэл увлечённо рассказывал о своём новом расследовании, перебирал детали статьи, делился планами своего брата, а Энди смотрела сквозь стекло на далёкие небоскрёбы. Она думала о том, что где-то там, на двадцать шестом этаже, Эмили Чарлтон сейчас смывает безупречный макияж, пьёт свой виски и даже не собирается отвечать на её дурацкие сообщения. — Энди? Эй, приём, ты меня слышишь? — Дэниэл замолчал и мягко повернул её лицо к себе, коснувшись ладонью её щеки. Его рука была тёплой, надёжной, родной. — Ты снова где-то далеко. Я рассказываю про интервью с сенатором, а ты смотришь на воду с таким видом, будто собираешься в неё прыгнуть. Энди вздрогнула от его прикосновения, и внутри неё всё сжалось от острой, почти физической боли. Ей было до ужаса, до судорог стыдно перед ним. Дэниэл не заслужил этого. Он любил её все это время — честно, открыто, без глянцевых масок и жестоких игр. А она сидела рядом с ним на переднем сиденье, чувствуя себя грязной, лицемерной предательницей. Каждое его нежное слово, каждый заботливый жест кололи её, как иголки. Она физически ощущала, как врёт ему каждой секундой своего молчания. — Прости, Дэни, — Энди перехватила его руку и крепко, судорожно сжала его пальцы, пытаясь заземлиться, заставить свой мозг чувствовать его, его реальное тепло, а не фантомные шпильки, крики и горький апельсин пентхауса. — В редакции была сумасшедшая неделя. Я очень сильно устала, текст никак не идёт. — Энди, я же вижу, что тебе плохо, — Дэниэл вздохнул, перетянул её к себе на соседнее сиденье и крепко обнял за плечи, утыкаясь носом в её макушку. — Этот город тебя просто выжимает до капли. Ты слишком много на себя берёшь после того, как ушла из «Подиума». Тебе нужен нормальный отдых. Пообещай мне, что на выходных ты выключишь этот проклятый телефон и мы просто побудем вместе, ладно? Только ты и я. Уедем куда-нибудь подальше от офиса. — Обещаю, — едва слышно прошептала Энди в ткань его куртки, закрывая глаза. Она прижалась к нему, отчаянно, до слёз пытаясь заставить себя любить эту правильную, безопасную гавань. Дэниэл был её спасительным кругом и одновременно капканом, из которого не было выхода. Пока она лежала на его плече, в кармане её пальто в очередной раз беззвучно, коротко завибрировал телефон. Энди даже не нужно было доставать его и смотреть на экран, чтобы знать наверняка: это снова была не Эмили. Когда Дэниэл привез её к дому и поцеловал на прощание в лоб, Энди еле сдержалась, чтобы не закричать. Она поднялась к себе в квартиру на автопилоте. Едва за ней закрылась входная дверь, Энди не выдержала — силы, которые она тратила всю неделю на фальшивые улыбки перед Хлоей и Дэни, просто испарились. Она спиной сползла по закрытой двери на коврик в прихожей, обняла свои колени и разрыдалась. Глухо, отчаянно, кусая губы до крови, чтобы соседи не услышали её сквозь тонкие стены. Из неё выходила вся эта неделя: выжигающее молчание Эмили, удушающая забота Дэни и страшная, липкая правда, которую она больше не могла прятать за усталостью. Внутри неё, помимо дикой боли от игнора, росла уродливая, холодная волна того, в чём она боялась признаться самой себе. Внутренней гомофобии. Энди выросла в правильном, консервативном Огайо. У неё в голове всегда был чёткий, расписанный по пунктам план «нормальной» жизни: хорошая работа, любящий парень, свадьба, одобрение родителей, уютный дом. И весь этот год с Дэниэлом идеально вписывался в эту картинку. Он был мужчиной. С ним всё было понятно. Общество, друзья, Хлоя, её собственная мама — все одобряли этот союз. А то, что произошло в пентхаусе с Эмили... это ломало её до основания. «Что со мной не так? — испуганно думала Энди, вытирая слезы дрожащими пальцами. — Я сошла с ума. Это просто одержимость „Подиумом“. Это не могу быть я. Я не могу хотеть женщину. Это неправильно, это ломает всю мою жизнь». Ей было до тошноты стыдно. Стыдно перед Дэни, которого она предала физически и ментально. Стыдно перед родителями, которые так гордились её «правильным» выбором. Но страшнее всего было то, что её тело и сердце плевать хотели на её правильные мысли. Она презирала себя за эту слабость, считала себя ненормальной, сломанной. Ей казалось, что если Хлоя или коллеги из редакции узнают, о ком на самом деле плачет Андреа Сакс по ночам, от неё все отвернутся с брезгливостью. Эта мысль жгла изнутри. Она пыталась убедить себя, что та ночь была просто ошибкой, минутным помутнением из-за алкоголя и старых обид. Но бабочки в животе, которые до сих пор оживали при воспоминании о запахе горького апельсина и жестких, требовательных губах Эмили, кричали об обратном. Энди сидела на полу в тёмной прихожей, глядя на экран молчащего телефона, и понимала, что она ненавидит себя за то, что чувствует к Эмили. И ещё сильнее ненавидит Эмили за то, что та заставила её это почувствовать, а потом трусливо бросила одну в этом внутреннем аду. Чувство вины перед Дэниелом не просто грызло её — оно выедало её изнутри, как кислота. Каждую секунду, каждую чёртову минуту Энди помнила, что она совершила. Она не просто поцеловала кого-то по пьяни в баре, она изменила парню, с которым была вместе почти год. Она буквально переспала с Эмили Чарлтон. Сидя на полу в тёмной прихожей, Энди смотрела на свои дрожащие ладони, и ей казалось, что на них до сих пор остался чужой, запретный запах. Ладони Дэни пахли выпечкой, уютом и безопасным домом. Кожа Эмили пахла дорогим парфюмом, виски и опасностью. И Энди добровольно, осознанно выбрала эту опасность, наплевав на парня, который за весь этот год не дал ей ни единого повода усомниться в себе. «Как я могла так поступить с ним? — Энди зажмурилась, и из-под век снова хлынули горячие слёзы. — Он ведь любит меня. Он заботится обо мне, терпит мои капризы, мою вечную депрессию после "Подиума". А я просто пошла и переспала с женщиной, которая меня ненавидит. Я предательница. Самая настоящая, дешёвая предательница». Ей было физически тошно от самой себя. Вспоминать, как Дэниэл всего пару часов назад в машине нежно обнимал её за плечи и обещал, что они со всем справятся, было невыносимой пыткой. Он ведь смотрел на неё такими чистыми, доверчивыми глазами. Он верил каждому её слову. А она в этот момент думала о том, как Эмили прижимала её к кожаному дивану. Энди казалось, что эта измена теперь отпечаталась на её лице огромным, позорным клеймом. Ей казалось, что завтра в редакции, стоит Дэниэлу просто подойти к её столу и пожелать доброго утра, он сразу всё поймёт. Увидит этот страх в её глазах, эту фальшь в её голосе. Самое страшное было то, что Энди не могла вернуть время назад. То, что произошло в пентхаусе, уже случилось. Она отдала себя Эмили — всю, без остатка, со всеми своими старыми обидами и бабочками в животе. Она предала свой год нормальной, счастливой жизни ради одной-единственной ночи безумия. И ради чего? Ради того, чтобы Эмили теперь трусливо игнорировала её звонки? Энди уткнулась лицом в колени, содрогаясь от беззвучных рыданий. Совесть душила её, не давая сделать даже нормальный вдох. Она оказалась заперта в самом жутком капкане в своей жизни: она до ужаса, до тошноты винила себя за измену Дэни, но при этом, даже умирая от этого стыда, в глубине души она понимала, что ни о чём не жалеет. И эта страшная правда пугала её сильнее всего на свете. Она хотела лечь спать, прошла в спальню. В комнате царил полумрак. На спинке старого деревянного стула, резко выделяясь на фоне остальной одежды, лежал он — огромный, мягкий серый свитер. Энди замерла, не в силах отвести от него глаз. В ту роковую ночь на ней был именно этот свитер. Она помнила, как в спешке натягивала его через голову, как её пальцы путались в рукавах, пока сердце колотилось в горле от животного страха и стыда перед самой собой. Этот серый свитер стал безмолвным соучастником её греха. Энди медленно подошла к стулу, протянула дрожащую руку и коснулась пальцами плотной шерстяной ткани. Её тут же накрыло воспоминанием: темнота гостиной, хриплый шёпот Эмили и то, как ладони Чарлтон судорожно скользили под этот самый свитер, обжигая её кожу на талии. Прошёл месяц. Энди должна была постирать его в первый же день. Должна была смыть, уничтожить, вытравить из волокон шерсти всё, что могло напомнить о катастрофе на двадцать шестом этаже. Но она не смогла. Она трусливо перекладывала его с места на место, не в силах бросить в барабан стиральной машины. Она наклонилась и прижалась лицом к мягкому вороту, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Запах почти исчез, но на самой грани восприятия Энди всё ещё улавливала этот удушающий, призрачный аромат виски, мятной свежести и горького апельсина. Её замутило от собственной слабости. Накатившая волна стыда перед Дэниэлом смешалась с диким, постыдным желанием снова оказаться там, на кожаном диване. «Ты чудовище, Сакс, — задыхаясь от слёз, подумала она, резко отпрянув от стула. — Ты просто мерзкое, похотливое чудовище. Дэни ждёт тебя, любит, планирует будущее, а ты нюхаешь шмотки в темноте, как сумасшедшая». *** Субботний вечер застал Энди на том самом диване, где когда-то, укутавшись в шерстяной плед, спала Эмили. Время тянулось как липкая смола. За окном сумерки медленно окрашивали комнату в густые, синеватые тона. Энди сидела в темноте, поджав ноги, и невидящим взглядом смотрела на экран телефона. Тишина. В чате с Эмили по-прежнему горели только её собственные безответные сообщения. Этот глухой, ледяной игнор уже вторую неделю выжигал её изнутри. Экран внезапно ожил, заставив Энди вздрогнуть. Но на дисплее высветилось имя Дэниэла. Она приняла вызов, стараясь, чтобы голос не звучал слишком безжизненно: — Да, Дэни? — Энди, привет! — его голос в трубке провучал непривычно бодро и взволнованно, в нём слышался фоновый шум оживлённой нью-йоркской улицы. — Ты дома? Отлично. Пожалуйста, сними свой рабочий стресс, забудь про тексты хотя бы на один вечер и собирайся. Я заказываю такси. Энди нахмурилась, чувствуя, как внутри привычно заворочался холодный ком вины. — Дэни, я… я правда не очень хорошо себя чувствую. Думала просто побыть дома, отлежаться. На этой неделе на работе из меня все соки выжали. — Никаких «дома», Сакс, — мягко, но настойчиво перебил её Дэниэл. — Мы вместе уже год, и я слишком хорошо тебя знаю. Если я оставлю тебя одну, ты снова будешь до рассвета гипнотизировать свои черновики. Я приглашаю тебя в одно потрясающее место. Помнишь, мы давно хотели сходить в тот маленький, закрытый итальянский ресторанчик в самом центре Бруклина? Нам невероятно повезло, там освободился столик на вечер. Оденься попроще, там очень уютно. Я жду тебя через сорок минут у входа. И не опаздывай, родная. В трубке раздались гудки. Энди медленно опустила руку с телефоном на колени. «Родная». Это слово ударило её под дых. Каждая его интонация, полная искренней заботы и нежности, сейчас ощущалась как изощрённая пытка. Дэниэл пытался спасти её от депрессии, пытался быть идеальным парнем, которым он и являлся весь этот год. А она? Она была предательницей, которая переспала с другой женщиной и теперь не могла выкинуть её из головы. Энди тяжело вздохнула и поднялась с дивана. Внутри что-то ядовито и неприятно шептало: "Забудь о Эмили. Дэниэл твой шанс в спокойную и стабильную жизнь" Пытаясь заглушить этот голос, Энди подошла к шкафу. Натянув простые джинсы и лёгкий джемпер, она подошла к зеркалу, чтобы хоть как-то замаскировать бледность и тёмные круги под глазами. Ресторанчик, куда Дэниэл привёз Энди, прятался в одном из тихих кирпичных переулков Бруклина. Здесь не было неоновых вывесок и пафоса Манхэттена — только тяжёлая дубовая дверь, мягкий свет из окон и густой запах запечённого розмарина, чеснока и домашнего вина. Внутри было тесно, шумно и по-домашнему тепло. Маленькие столики стояли почти вплотную друг к другу, покрытые клетчатыми скатертями, а на каждом из них горела толстая свеча. Дэниэл помог Энди снять куртку, аккуратно усадил её на угловой диванчик и сразу же заказал её любимое домашнее вино. Он был абсолютно прежним: спокойным, весёлым и открытым. Рассказывал про дурацкую опечатку, которую сегодня пропустили в утреннем выпуске The Mirror, про то, как шеф опять ворчал на летучке, и как они с ребятами планируют пойти на футбол в следующие выходные. Обычный разговор парня и девушки, которые вместе уже год. Всё было настолько правильно, что Энди хотелось выть. Она сидела напротив него, подперев подбородок рукой, и изо всех сил пыталась казаться вовлечённой. Она натянуто улыбалась, кивала в нужных местах, но её мысли, как проклятые, раз за разом возвращались в тусклую спальню, к спрятанной в комоде записке Эмили и к её серому свитеру, который до сих пор хранил призрачный запах горького апельсина. «Смотри на него, Сакс. Смотри на Дэни», — приказывала она себе, до боли сжимая под столом пальцы, на которых не было никаких колец. Но совесть безжалостно грызла её за это враньё. В какой-то момент Дэниэл прервал свой рассказ, тепло улыбнулся и накрыл её ладонь своей тёплой, надёжной рукой. — Энди, ты меня вообще слышишь? — мягко спросил он, чуть сжав её пальцы. — Ты опять где-то витаешь. На тебе лица нет всю эту неделю. Точно всё в порядке? Энди подсознательно едва заметно вздрогнула от его прикосновения, чувствуя себя грязной, лицемерной предательницей. Ей казалось, что эта измена отпечаталась на её лбу огромным позорным клеймом. Дэни смотрит на неё с такой чистой, доверчивой влюблённостью, а она неделю назад лежала на диване с женщиной. Внутренняя гомофобия в её голове тут же включилась на полную мощность, подливая масла в огонь: «то, что было с Эмили — это просто минутное помутнение, извращённая ошибка, о которой нужно забыть как о страшном сне. Ты должна цепляться за Дэни, слышишь? Цепляйся за него, пока всё не разрушила». — Да, Дэни, прости, — Энди судорожно сглотнула горький ком и заставила себя не убирать руку, хотя кожа буквально горела от чувства вины. — Просто в редакции навалилось много работы, голова кругом. Я очень ценю, что ты вытащил меня сюда. Правда. — Ну ещё бы, — Дэниэл подмигнул ей и подлил вина в её бокал. — Для этого я и нужен. Спасать тебя от твоих же мыслей. Ешь давай, а то ты похудела за эти дни. Они просидели в ресторанчике ещё около часа. Дэни продолжал шутить, строить планы на их общие выходные, а Энди смотрела на него через колеблющееся пламя свечи и понимала, что этот тихий, обычный ужин — лишь начало долгого, мучительного конца. Она пыталась вернуть всё назад, пыталась заставить себя любить эту безопасность, но внутри неё уже поселился холодный, неизлечимый страх. И сколько бы Дэни ни улыбался, вычеркнуть Эмили Чарлтон из своей головы у неё уже не получалось. Придя домой после свидания с Дэниэлом, Энди первым делом скинула туфли и прошла в спальню, даже не включая свет. За ужином она из последних сил натягивала на лицо улыбку, но стоило остаться одной, как удушающий ком вины снова перекрыл кислород. Она подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. Пальцы среди вороха старых документов отыскали обычный клочок бумаги — ту самую вырванную страницу из рабочего блокнота, которую она хранила как самое дорогое сокровище. Энди села на край кровати, и в полумраке комнаты её взгляд зацепился за знакомый каллиграфический почерк, выведенный чёрными чернилами: «Текст правда был хорошим, Андреа. Миранда приняла проект. Спасибо за кофе... и за лапшу. Э. Ч.» Всего несколько строчек на простом листке, но сейчас от них веяло таким невыносимым, глухим холодом, что у Энди задрожали губы. Боль от контраста выжигала изнутри. Тогда, в утро после их бешеной рабочей ночи здесь, в Бруклине, эта записка казалась началом чего-то невероятного. Шагом навстречу. А теперь, когда они перешагнули все возможные черты и буквально переспали, Эмили просто выстроила глухую ледяную стену, оборвав всё без объяснений. И самое страшное, самое паршивое — даже захлёбываясь от вины перед ним, она не могла заставить себя пожалеть о том, что сделала с Эмили. Энди судорожно выдохнула, бережно спрятала записку обратно в дальний угол ящика и с глухим стуком задвинула комод.

***

Энди медленно сходила с ума, но жизнь не стояла на месте. Именно в этот тяжёлый месяц в её жизни закрутились отношения с Дэни. Он окружил её такой заботой и теплом, которых ей так не хватало. В какой-то момент Дэни уверенно попросил: «Энди, я хочу серьёзных отношений. Познакомь меня со своими родителями». Тот самый вечер знакомства в Зум стал для Энди очередным кругом её персонального ада. Пока за окном сгущались бруклинские сумерки, в её гостиной горел ровный, бездушный свет от экрана ноутбука. Дэниэл сидел рядом на диване — безупречно выглаженная рубашка, аккуратно уложенные волосы, лёгкая, абсолютно искренняя улыбка. Он был спокоен и уверен в себе, в то время как у Энди внутри всё сжималось от глухой паники. Она то и дело незаметно опускала руку в карман джинсов, сжимая в пальцах телефон. Экран молчал. Никаких уведомлений со стороны Пятой авеню. Наконец, раздался характерный цифровой звонок, и на экране появилось окно видеотрансляции. — Энди, милая! Привет! Мы тут! — лицо мамы, сияющее от предвкушения, заняло половину экрана. Она сидела на своей уютной, залитой тёплым светом кухне в Огайо. Отец устроился чуть позади, поправляя очки и уже добродушно улыбаясь в камеру. — Ой, а вот и Дэниэл! Здравствуйте! — Здравствуйте, миссис Сакс, мистер Сакс. Очень рад наконец-то с вами познакомиться, пусть пока и так, через экран, — Дэниэл заговорил мягко, уверенно, с той самой правильной журналистской хваткой и обаянием, против которого невозможно было устоять. Знакомство с первой же минуты пошло идеально, и от этой идеальности Энди хотелось дышать через раз. Дэни держался безупречно. Он не пытался казаться кем-то другим, он просто был собой — чутким, внимательным, надёжным парнем, который за этот год узнал об Энди всё. Когда отец спросил его про работу в The Mirror, Дэни увлечённо и с глубоким уважением рассказал об их совместных репортажах, ненавязчиво подчеркнув, какая Энди талантливая и как сильно её ценят в редакции. — Мы делаем одно общее дело, мистер Сакс, — улыбнулся Дэниэл, слегка приобняв Энди за плечи. Его ладонь была тёплой, но Энди под этим прикосновением едва заметно окаменела, чувствуя себя последней дрянью. — И для меня самое главное — чтобы Энди чувствовала себя в безопасности. Этот город бывает слишком жестоким. Мама на том конце провода буквально растаяла. Она прижала руки к груди, её глаза подозрительно заблестели от подступающих слёз умиления. — Какое счастье… — прошептала она, преданно глядя на Дэни сквозь пиксели экрана. — Дэниэл, вы даже не представляете, как мы рады слышать эти слова. После этого кошмарного «Подиума», когда наша девочка пропадала сутками и плакала в трубку… Нам так хотелось, чтобы рядом с ней был именно такой человек. Твёрдо стоящий на ногах, понимающий. Энди сидела, натянув на лицо фальшивую, застывшую маску улыбки. Она кивала, поддакивала в нужных местах, а в ушах звенело. Перед глазами стояла совершенно другая картинка: полумрак её квартиры, запах острой лапши, Эмили, кутающаяся в её шерстяной плед, и её хриплый, простуженный шёпот. Родители вцепились в Дэниэла мёртвой хваткой. Для них, консервативных жителей Огайо, этот парень был главным гарантом того, что их дочь «починила» свою жизнь, вернулась на правильные рельсы и теперь защищена от безумия Нью-Йорка. Они разговаривали почти час. Отец уже вовсю обсуждал с Дэни футбол, а мама выспрашивала рецепты его семейных ужинов. Когда звонок наконец завершился и экран ноутбука погас, Дэниэл с облегчением выдохнул и крепко прижал Энди к себе. — Ну вот и всё, родная. А ты переживала. Они у тебя потрясающие. — Да… потрясающие, — тихо отозвалась она, уткнувшись носом в его плечо. Позже, когда Дэни уехал к себе, телефон Энди бешено зазвонил. Это была мама. Стоило Энди принять вызов, как из динамика полились слезы восторга: — Андреа, боже мой, я просто поверить не могу! Какой он чуткий! Какой надёжный, господи! Наконец-то рядом с тобой нормальный мужчина, а не эти сумасшедшие из мира моды, от которых тебя трясло! Милая, папа просто в восторге, он говорит, что Дэни — золото. Пожалуйста, держись за него. Это твоё настоящее будущее. Энди слушала всхлипывания матери, и чувство вины за измену окончательно придавило её к полу. Ловушка захлопнулась. Родители были счастливы. Дэни был счастлив. Всё выглядело как идеальная, глянцевая картинка правильной жизни. Ночью Энди лежала на кровати, уставившись в тёмный потолок, и физически задыхалась. Месяц подошёл к концу. В верхнем ящике комода по-прежнему лежала старая записка, а на Пятой авеню царило всё то же ледяное, выжигающее молчание. Она медленно умирала от удушья внутри этой безупречной сказки, из которой у неё больше не было права сбежать. Месяц подошёл к концу. Нужно было расстаться с Дэниэлом или забыть Эмили. Но ни то, не другое у Энди не вышло.

***

Дэни пригласил её в уютный, полутёмный итальянский ресторанчик в Бруклине. Здесь было шумно, пахло запечённым розмарином и домашним вином. Дэни весь вечер вёл себя странно: невпопад отвечал на вопросы, крутил в руках бокал и то и дело поправлял воротник рубашки. Когда принесли десерт, он вдруг глубоко вздохнул, пересел на диванчик рядом с ней и взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми и слегка влажными от волнения. — Энди, — тихо начал он, и в его глазах было столько искренней, чистой любви, что Энди внутри сжалась от подступившего чувства вины. — Этот месяц… ты была немного далеко от меня, я видел. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Ты настоящая. Ты не похожа ни на кого в этом черством городе. Он полез в карман пиджака и достал маленькую бархатную коробочку. Щелчок — и в приглушённом свете свечи блеснуло аккуратное, классическое кольцо с небольшим чистым бриллиантом. — Выходи за меня, Андреа. Сердце Энди пропустило удар. Бабочки, которые когда-то оживали в её животе от одного взгляда Эмили, сейчас казались мёртвыми, тяжёлыми насекомыми. Она открыла рот, чтобы что-то сказать и отказать, как вдруг её телефон, лежащий на скатерти прямо рядом с коробочкой, бешено запел и завибрировал. На экране крупными буквами светилось: «мама». Дэни тепло, торжествующе улыбнулся, ничуть не удивившись звонку. Он сжал её пальцы крепче: — Ответь, родная. Ответь, они в курсе. Я звонил твоему отцу вчера. Энди на автомате, со сломанными мыслями, сняла трубку и поднесла к уху. Из динамика тут же раздался оглушительный, рыдающий от восторга голос матери, который, казалось, слышал весь ресторан: — Энди!!! О боже, милая, ты уже сказала ему «да»?! Дэни звонил нам, он попросил у папы твою руку! Мы всей семьёй сидим у телефона, мы так счастливы! Андреа, это самый лучший день в нашей жизни! Не вздумай упустить этого мальчика, он твоя судьба! Папа уже открывает шампанское! В трубке на заднем плане действительно что-то кричал счастливый отец. Энди смотрела на кольцо, на сияющего ожиданиями Дэни, слушала крики мамы, и петля на её шее затянулась окончательно. Отказать сейчас означало уничтожить Дэни прямо здесь и разбить сердце родителям, которые уже праздновали её свадьбу в Огайо. У неё просто не осталось выбора. Её мнение никого не интересовало, её со всех сторон зажали в этот идеальный капкан. С трудом сглотнув ком в горле, Энди заставила свои губы растянуться в улыбке, хотя глаза оставались мёртвыми. — Да, мам… — тихо сказала она в трубку. — Да, он только что спросил. Она опустила телефон, повернулась к Дэни и, чувствуя себя абсолютным роботом, кивнула ему: — Да, Дэни. Я согласна. Он просиял, тут же достал кольцо и аккуратно надел ей на безымянный палец. Оно сидело идеально, но для Энди оно ощущалось как холодное, стальное кольцо наручников. Она поняла, она сделала выбор который изменить уже не получится. Безотвратно. Дэни крепко обнял её, поцеловал в макушку и, не разжимая объятий, восторженно зашептал ей на ухо: — Энди, это ещё не всё. У меня есть главный сюрприз. Мы уезжаем из Нью-Йорка. Мой брат… помнишь, он там главная шишка. Он всё устроил! Мне предложили потрясающее место с высокой зарплатой. И тебе работу найдем. Энди, мы переезжаем в Париж! Через три дня! Наш самолёт в пятницу утром! — У Энди потемнело в глазах. — В Париж?! Нет, Дэни, подожди… — испугалась она. — У меня же здесь работа, друзья… — и Эмили, мысленно добавила она. — Энди, это шанс начать всё заново, — настаивал Дэни. — Подальше от этого сумасшедшего города. Энди замолчала. Работа, друзья — всё это блекло на фоне того, как сильно её ранил ледяной игнор Эмили. Внутри неё закипела обида. Раз Чарлтон вычеркнула её из жизни, значит, так надо. Париж станет её спасением. Способом сбежать и забыть этот горький апельсиновый кошмар. Она согласилась на переезд. Слова Дэни «Мы переезжаем в Париж» звенели в ушах Энди всю дорогу до дома. Она смотрела на кольцо на своём пальце и чувствовала, как её медленно затягивает в глухой, чужой омут. Ей было обидно что он не посоветовался с ней и решил все за нее, но она согласилась. Деваться было некуда. Время лечит. По крайней мере на это надеялась сама Энди. На следующий день ей пришлось сделать то, что разрывало её на части не меньше, чем игнор Эмили. Она пришла в редакцию The New York Mirror. Энди только-только закрепилась здесь, её статьи наконец-то начали публиковать на хороших полосах, главный редактор хвалил её за хватку. И вот теперь она стояла перед его кабинетом с заявлением об увольнении. Писать очерки из Франции? Да, Дэни говорил об этом, но все понимали, что это лишь иллюзия. Она бросала настоящую работу, свою американскую мечту, ради которой бегала по Нью-Йорку с поручениями Миранды. Подписывая обходной лист, Энди чувствовала, что стирает саму себя. Вечером она собрала Сэма и Хлою в их любимом прокуренном баре на окраине города. Друзья сидели с открытыми ртами, переводя взгляд с кольца на пальце Энди на её бледное, осунувшееся лицо. — Энди, ты шутишь? — Хлоя всплеснула руками, едва не опрокинув свой бокал. — Месяц назад ты ходила как живой труп, слова из тебя нельзя было вытянуть, а теперь ты выходишь замуж и улетаешь в Париж через два дня?! Какой, к чёрту, Париж? А как же The Mirror? Ты же спала на этом рабочем месте! — Дэни предложили там контракт, — тихо, заученным тоном ответила Энди, глядя в стол. — Это… хорошая возможность для нас. Для нашей семьи. — Для вашей семьи или для Дэни? — хмуро спросил Сэм, внимательно вглядываясь в её глаза. Он знал Энди слишком хорошо. — Энди, ты не выглядишь как счастливая невеста. Ты выглядишь так, будто тебя везут на эшафот. Что происходит? Дэниэл странно поступил.. — Я просто… приняла решение. Мне нужно уехать. Пожалуйста, давайте просто побудем вместе. В мой последний вечер здесь. Хлоя вздохнула и крепко обняла её за плечи, а Сэм лишь покачал головой, понимая, что Энди совершает какую-то колоссальную, страшную ошибку, но удерживать её насильно они не имеют права. Прощание вышло скомканным, тяжёлым и полным невысказанной тревоги.

***

Наступил последний день. Чемоданы были собраны и стояли у порога бруклинской квартиры, Дэни уехал улаживать последние дела с документами, а Энди понимала: если она сейчас сядет в самолёт, не договорив с Эмили, этот груз раздавит её прямо в воздухе. Ей нужно было выплеснуть всё, что скопилось за этот адский месяц. В четыре часа дня Энди снова стояла на 26-м этаже перед квартирой 26-Б. На этот раз она не собиралась сомневаться. Она уверенно нажала на звонок и удерживала его несколько секунд. Дверь распахнулась почти сразу, словно её ждали. Эмили стояла на пороге во всём своём глянцевом великолепии: безупречный графитовый костюм-тройка, идеальный макияж, шёлковая блузка, ни один рыжий волосок не выбивался из гладкой причёски. На ногах — убийственные шпильки. Полная боевая готовность. На лице Чарлтон мгновенно проступило привычное, ледяное и высокомерное выражение. Она приоткрыла рот, явно собираясь выдать очередную язвительную, уничтожающую фразу в духе: «Сакс, твоё упорство граничит с шизофренией, проваливай». Но Энди не дала ей вставить ни единого слова. Она не сделала ни шага вперёд, осталась стоять прямо на пороге и, глядя Эмили прямо в глаза, ледяным, звенящим от напряжения голосом вылила всё сразу: — Я выхожу замуж за Дэни, и мы навсегда уезжаем в Париж. Самолёт завтра утром. Я посчитала правильным уведомить тебя. Я же не ты, просто не исчезну. В ту же секунду всё высокомерие, вся эта тщательно выстроенная подиумная броня Эмили Чарлтон рухнула, словно карточный домик. Отрепетированная язвительная улыбка застыла и сошла с её лица. Эмили замерла, так и не закрыв рот. Её идеальные, подведённые глаза широко распахнулись, и в них, сменяя друг друга, отразились абсолютная, дикая растерянность, непонимание и глухой, первобытный ужас. Воздух в коридоре словно выкачали насосом. Она смотрела на Энди так, будто Сакс только что ударила её под дых посреди бела дня. Пальцы Эмили, держащие край массивной деревянной двери, судорожно побелели от напряжения. Она не могла произнести ни звука. Эта звенящая, пустая тишина длилась всего несколько секунд, но казалась вечностью. Растерянность в глазах Эмили стремительно, как пожар, начала превращаться в дикую, неконтролируемую ярость. Цвет вернулся к её бледным щекам, губы задрожали, а подиумная броня окончательно разлетелась в щепки. Опять Париж. Опять Андреа Сакс забирает у неё Париж, но в этот раз не глянцевую поездку и шмотки от кутюр, а её собственное сердце, которое она так глупо и неосторожно открыла месяц назад. — Что ты сказала? — голос Эмили сорвался на опасный, зловещий хлёсткий шёпот. — В Париж? Замуж?! Ты… ты совсем нормальной быть перестала, Андреа?! Она шагнула вперёд, прямо на Энди, буквально заставляя её ввалиться внутрь прихожей, и с грохотом захлопнула за её спиной тяжёлую дверь пентхауса. — Ты припёрлась сюда в прошлый раз, разворотила мне всё, заставила… заставила меня вспомнить всё это дерьмо! — Эмили уже кричала, и её британский акцент звенел от подступающих слёз и бешеной злости. — Ты переспала со мной, Сакс! А теперь ты преспокойно надеваешь кольцо этого бруклинского придурка и улетаешь?! Да как ты смеешь вообще?! Ты вечно бежишь! Чуть что становится сложно — Андреа Сакс собирает чемодан и уёбывает на другой континент! Ты бросила «Подиум», бросила меня тогда, а теперь делаешь это снова?! — Да потому что ты молчала, Эмили! — не выдержав, в ответ закричала Энди, и у неё из глаз наконец-то брызнули слёзы, которые она сдерживала весь этот проклятый месяц. — Ты молчала тридцать дней! Я писала тебе, я звонила, я сходила с ума в этой пустоте! Ты выкинула меня, как этот грёбаный плащ! Дэниэл был рядом, он любит меня, мои родители счастливы! А от тебя я получила только ледяную стену! Что я должна была делать?! Ждать, пока ты соизволишь сменить гнев на милость?! — Да потому что я испугалась, дура ты набитая! — в ярости выкрикнула Эмили, подлетая к ней вплотную так, что их дыхание обожгло друг друга. — Испугалась, что ты снова сделаешь мне больно! Что ты поиграешь со мной и уйдёшь к своей правильной, скучной жизни с Дэниэлом! Черт бы его подрал! И я оказалась права! Ты уходишь! Ты опять всё разрушила! Эмили тяжело, прерывисто дышала, её грудь высоко вздымалась, а идеальный макияж поплыл от выступивших слёз. На её лице была написана такая невыносимая, концентрированная боль, от которой Энди стало физически трудно дышать. Это был финал. Точка невозврата. Эмили грубо поддалась вперед, притянула её на себя и жёстко, до боли вдавила свои губы в её губы. Это был сумасшедший поцелуй. В нём не было ни капли нежности. Только чистая, ядовитая обида, привкус солёных слёз, горького апельсина и финал их так и не начавшейся истории. Эмили целовала её так, словно хотела оставить на губах Энди клеймо, которое та не сможет смыть ни в каком Париже, ни с каким мужем. Энди слепо ответила на этот толчок, впиваясь пальцами в безупречный пиджак Эмили, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. А потом Эмили сама резко, со свистом разорвала поцелуй. Она с силой оттолкнула Энди от себя, так что та едва удержалась на ногах. — Эм... Эмили тяжело дышала, её помада была размазана, взгляд горел бешеной, непрощающей ненавистью пополам с разбитой любовью. —Не называй меня так. Она высоко вскинула подбородок, указала дрожащей рукой с идеальным маникюром на дверь и хрипло, звеняще выкрикнула: — А теперь иди в свой Париж, Сакс! Слышишь меня?! Забирай своего парня и катись к чёрту! Проваливай из моей квартиры и никогда, слышишь? Никогда больше не возвращайся! Энди посмотрела на неё в последний раз. Запоминая эту гордую, сломанную рыжую королеву в полумраке прихожей. Слёзы душили её, кольцо на пальце казалось раскалённым железом. Она ничего больше не сказала. Энди развернулась, толкнула тяжёлую дверь пентхауса и быстрыми, почти бегущими шагами направилась к лифту, не оборачиваясь. За её спиной с оглушительным, финальным грохотом закрылась дверь квартиры 26-Б. На следующий день самолёт унёс Энди над Атлантикой. Они разъехались в разные стороны, оставив свою историю догорать на пепелище Нью-Йорка.