«Никогда не гаснет»

«Слова, написанные на пергаменте, иногда жгут сильнее, чем заклинания, произнесённые вслух». — Из записной книжки неизвестного слизеринца, дата не установлена Драко замер, вслушиваясь в его слова. Тишина в гостиной Слизерина была почти осязаемой — плотной, вязкой, как вода в Чёрном озере за зачарованными окнами. Зелёные блики скользили по каменным стенам, по спинкам кресел, по бледному лицу Драко, который всё ещё не мог поверить в то, что только что услышал. Его дыхание было прерывистым — рваным, как старая ткань, которую тянут в разные стороны. Грудь вздымалась и опускалась под дорогой тканью рубашки, и каждый вдох давался ему с трудом, словно воздух стал вдруг слишком плотным, слишком тяжёлым для человеческих лёгких. Но паника — та самая, животная, затопляющая сознание, — начала постепенно отступать. Медленно, неохотно, как отступает прилив, оставляя после себя мокрый песок и обломки ракушек. Она сменялась чем-то другим. Чем-то новым. Осторожным любопытством — тем самым, которое появляется у человека, впервые увидевшего проблеск света в конце бесконечно длинного тоннеля. «Он пойдёт к нему, — пронеслось в голове у Драко, и эта мысль была одновременно пугающей и... обнадёживающей. — Он действительно пойдёт. После всего, что сделал. После того, как снял метку. После того, как бросил вызов самому Тёмному Лорду. Он просто... пойдёт и поговорит с ним. Как с братом». Он опустился обратно в кресло — медленно, почти неловко, будто ноги перестали его держать. Старая кожа обивки скрипнула под его весом, и этот звук эхом разнёсся по пустой гостиной. — Ты... ты пойдёшь к нему? — его голос звучал хрипло, с теми особыми нотками недоверия, которые появляются у людей, столкнувшихся с чем-то, что не укладывается в привычную картину мира. — Сам? Добровольно? После того, как... после того, что ты сделал? Он провёл рукой по лицу — медленно, словно пытался стереть усталость, которая накопилась за эту бесконечную ночь. Кожа под пальцами была холодной и липкой от пота. — Ты сумасшедший, Уоррен. Настоящий сумасшедший. Клинический случай. Тебя нужно запереть в Мунго и выбросить ключ. Он замолчал, уставившись на свои руки — те самые, на которых больше не было метки. Те самые, которые всё ещё дрожали, хотя он изо всех сил пытался унять эту дрожь. — И что ты ему скажешь? — он поднял на Джека взгляд, и в его серых глазах отразился огонь камина — пляшущий, непостоянный, живой. — Когда придёшь туда. Когда встанешь перед ним. Когда он посмотрит на тебя своим... своим взглядом. Что ты ему скажешь? Он подался вперёд, и в его голосе зазвучала отчаянная надежда — та самая, которую он уже не пытался скрыть: — Скажешь, что я... что я больше не его марионетка? Что ты... что ты забрал меня себе? Что я теперь под твоей защитой, а не под его властью? Он горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на трещину в стекле — острая, режущая, готовая разлететься на осколки в любой момент. — Он убьёт тебя. Или меня. Или нас обоих. Ты это понимаешь? Понимаешь, чем рискуешь? Ради чего? Ради какого-то... мальчишки, которого ты знаешь всего две недели? Он сжал кулаки так, что костяшки побелели — пять белых пятен на бледной коже. И его голос зазвучал твёрже, хотя в нём всё ещё чувствовалась дрожь — та самая, которую он не мог контролировать: — Но если ты действительно... если ты действительно можешь с ним говорить. Если он тебя слушает. Если ты для него не просто... подчинённый, а кто-то... кто-то, кого он... Он запнулся, не в силах закончить фразу. Слово «любит» застряло у него в горле — слишком чужое, слишком неподходящее для Тёмного Лорда. — Может быть... может быть, у нас есть шанс. Маленький. Ничтожный. Один на миллион. Но... Он посмотрел Джеку прямо в глаза. Серые — в бледно-голубые. Зимнее небо — в выцветший лён. И в этом взгляде была решимость — та самая, которую он никогда не показывал Пожирателям. — Я пойду с тобой. Если ты позволишь. Если разрешишь. Если не против. Он выпрямился в кресле, и его плечи расправились — впервые за много месяцев. — Я не хочу прятаться. Не хочу отсиживаться в подземельях, пока ты рискуешь жизнью ради меня. Не хочу быть трусом. Я хочу... я хочу посмотреть ему в глаза. Как мужчина. Не как пешка. Не как марионетка. Как... как Драко Малфой. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивают поленья в камине и как где-то далеко, в спальнях, переговариваются студенты, не подозревающие, что в гостиной прямо сейчас решается судьба их мира. Джек посмотрел на него — на этого бледного, измученного, но всё ещё не сломленного мальчишку, который только что предложил пойти с ним на встречу с Тёмным Лордом. Который только что вызвался посмотреть в глаза самому страшному волшебнику столетия — добровольно, осознанно, без принуждения. «Он храбрее, чем думает, — мелькнула мысль, и она была тёплой, как отблеск каминного огня на замёрзших пальцах. — Храбрее, чем я был в его возрасте. Храбрее, чем я сейчас. Чтобы пойти на встречу с Томом, нужно либо быть безумцем, либо... доверять мне. Полностью. Без остатка». И он расхохотался. Громко. Искренне. Заливисто. Смех эхом разнёсся по гостиной, отражаясь от древних каменных стен, от высоких сводов, теряющихся в полумраке, от зачарованных окон, за которыми мерно дышало озеро. — Убьёт? Меня?! — он вытер выступившие от смеха слёзы костлявой рукой. — Да он десятки лет потратил на то, чтобы найти для меня возможность жить! Он всё ещё смеялся, но в его глазах — бледно-голубых, выцветших, как старые джинсы, — мелькнуло что-то глубокое. Что-то, похожее на старую, застарелую боль, которую он носил в себе уже полвека. — Кого угодно, Драко. Кого угодно он убьёт — но не меня. Он скорее убьёт РАДИ меня. Понимаешь? Ради. Не вместо. Не за. А ради. «И он убивал, — подумал Джек, и эта мысль была горькой, как прошлогодняя полынь. — Убивал ради меня. Создавал крестражи, чтобы жить вечно и найти способ меня разморозить. Разрушал свою душу на куски, потому что боялся умереть, не успев меня спасти. Я не просил его об этом. Но он сделал. И теперь я должен жить с этим знанием». Драко замер, его лицо вытянулось от изумления. Он несколько раз моргнул, будто пытаясь прогнать наваждение, и медленно покачал головой — из стороны в сторону, как заведённый. — Ты... ты говоришь это так уверенно, — его голос звучал тихо, с нотками благоговения, смешанного со страхом. — Будто... будто он не Тёмный Лорд для тебя. Не тот, кого боится вся магическая Британия. Не тот, чьё имя не произносят вслух. Будто он просто... брат. Который заботится. Который переживает. Который... Он замолчал, обхватив себя руками, и в его глазах мелькнула странная зависть — глубокая, почти болезненная. — Десятилетия... — повторил он, почти беззвучно, словно пробуя это слово на вкус. — Десять, двадцать, пятьдесят лет. Он потратил их на то, чтобы найти для тебя способ жить. Чтобы ты проснулся. Чтобы ты был здесь, сейчас, в этой гостиной. Он поднял на Джека взгляд, полный горечи — старой, застарелой, как его фамильный особняк. — А я... я всего лишь пешка. Которую можно принести в жертву в любой момент. Которую можно убить, не задумываясь. Которая ничего не значит. Ни для него. Ни для отца. Ни для... Он осёкся, не в силах продолжать. — Знаешь, Уоррен... — он запнулся. — Джек... я завидую тебе. Не потому, что ты сильнее. Не потому, что ты знаешь его. Не потому, что ты умеешь снимать метки. А потому, что ты... нужен кому-то. По-настоящему. Не как инструмент. Не как марионетка. Не как наследник. А просто... как ты. Как человек. Как брат. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. В полумраке гостиной его лицо казалось неестественно бледным — как у призрака, который ещё не понял, что умер. Но в этом лице больше не было той загнанной, болезненной тени, которая была ещё час назад. — Ладно. — Его голос зазвучал тихо, почти безжизненно, но в нём была странная, почти пугающая решимость. — Иди к нему. Говори с ним. Делай, что должен. А я... я буду ждать. Он открыл глаза и посмотрел на Джека. Серые — в бледно-голубые. Усталые — в усталые. — Только... только пообещай мне кое-что. Он помолчал, и в этой паузе было больше мужества, чем во всех его громких заявлениях. — Если он решит... если он прикажет меня убить... если всё пойдёт не так, и он не станет тебя слушать... сделай это быстро. Одним заклинанием. Без боли. Без пыток. Без... без всего того, что он обычно делает. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся — судорожно, болезненно. — И... и не дай ему мучить мою мать. Пожалуйста. Она не виновата. Она никогда не была Пожирателем. Она просто... она просто любила не того человека. И родила не в той семье. И... Он замолчал, не в силах продолжать. Слова застряли в горле, как кость. Он только смотрел на Джека — умоляюще, отчаянно, с той самой надеждой, которая была страшнее любого страха. Джек выдержал его взгляд. Долго. Спокойно. Без насмешки. — Я не выполняю приказы Тёмного Лорда, — произнёс он, и его голос звучал ровно, почти лениво. — Я исполняю просьбы своего брата. Он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку: — А ещё он бесится, если я путаю ему карты. Ты бы видел его лицо, когда я в последний раз сделал что-то без спросу. Это было... впечатляюще. Он рассмеялся — коротко, беззлобно, и в этом смехе была странная теплота. — Завтра отправлюсь. Надо дождаться сову. А то это уже совсем наглость — сбегать из школы, не получив официального приглашения. Дамблдор будет недоволен. А Том будет недоволен, что я думаю о Дамблдоре. В общем, все будут недовольны. Он пожал плечами — костлявыми, острыми, проступающими под тканью рубашки, — и направился к лестнице, ведущей в спальни. Драко слабо улыбнулся. Впервые за этот долгий, бесконечно долгий разговор. Улыбка вышла кривой, неуверенной, но это была настоящая улыбка — не маска, не бравада, не попытка скрыть страх. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Слабое, хрупкое, как первый лёд на осенней луже. Но оно было там. Настоящее. Живое. — Ты... ты совсем особенный, Уоррен. — Он покачал головой, и светлые пряди упали на лоб, закрывая глаза. — Джек. Я никогда не встречал никого, кто говорил бы о Тёмном Лорде... так. Будто он просто... человек. Со своими причудами. Который бесится, когда ему путают карты. Который скучает по дурацким прозвищам. Который пишет письма с постскриптумами. Он замолчал, обхватив себя руками, и его голос стал тише — почти интимным: — Завтра... — повторил он, словно пробуя это слово на вкус, как пробуют незнакомое зелье. — Завтра всё решится. Или нет. Может быть, он просто... поговорит с тобой и отпустит. Может быть, всё будет хорошо. Он поднял на Джека взгляд, и в его серых глазах мелькнула тревога: — А что мне делать? Пока ты там будешь... говорить с ним. Сидеть здесь и ждать? Как... как послушный мальчик? Или... или мне стоит... быть готовым к чему-то? Он провёл рукой по левому предплечью — тому самому, на котором больше не было метки. Жест, ставший за последние месяцы почти автоматическим, почти бессознательным. И его лицо исказилось от смеси боли и надежды. — Я... я не умею ждать, Уоррен. Джек. Не умею просто сидеть и ничего не делать. Особенно когда на кону... всё. Моя жизнь. Жизнь матери. Твоя жизнь. Вся эта чёртова война. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся — вверх, вниз. — Но я попробую. Ради... ради матери. Ради себя. Ради... Он замолчал, не в силах закончить фразу. Слово «тебя» застряло у него в горле — слишком личное, слишком уязвимое, слишком опасное. Он выпрямился в кресле и посмотрел Джеку прямо в глаза. В его взгляде была решимость — та самая, которую он никогда не показывал Пожирателям. — Просто... возвращайся. Хорошо? В его голосе прозвучала непривычная, почти детская просьба. Та самая, которую произносят шёпотом в темноте, когда никто не слышит. — Не исчезай. Не пропадай. Не оставляй меня здесь одного. Потому что... потому что ты теперь единственный, кто знает. Кто понимает. Кто... Он замолчал, отводя взгляд, и его щёки слегка порозовели — то ли от стыда, то ли от смущения, то ли от чего-то третьего, чему ещё не было названия. — Ладно. Иди уже. — Его голос зазвучал резче, хотя в нём всё ещё чувствовалась дрожь. — А я... я посижу здесь. Подумаю. Попытаюсь... попытаюсь уснуть. Хотя вряд ли получится. Он помолчал, и когда заговорил снова, его голос был тихим, почти беззвучным: — И, Уоррен... Джек... будь осторожен. Даже если он твой брат. Даже если он тебя любит. Даже если он потратил десятки лет, чтобы тебя спасти. Он всё ещё... Тёмный Лорд. Он всё ещё опасен. Он всё ещё... Он осёкся, не в силах закончить. Джек, уже стоявший у лестницы, обернулся. В полумраке гостиной его фигура казалась ещё более худой, ещё более призрачной, чем обычно. Зелёные блики от озера скользили по его лицу, по чёрным спутанным волосам, по острым ключицам, проступавшим под тканью рубашки. — Да-да, — протянул он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная насмешка. — Я называл его Ваше Темнейшество, когда мне хотелось его позлить. Он усмехнулся, и эта усмешка была полна воспоминаний — старых, тёплых, почти забытых. — Он бесился. Страшно бесился. Швырялся предметами. Один раз запустил в меня подсвечником. Промахнулся, конечно. Он всегда промахивался, когда дело касалось меня. «Потому что не хотел попасть, — подумал Джек, и эта мысль была тёплой, как отблеск каминного огня на замёрзших пальцах. — Он мог бы убить меня одним движением палочки. Но никогда не делал этого. Даже когда я выводил его из себя. Даже когда я называл его Ваше Темнейшество при Пожирателях. Он просто... терпел. Потому что я был единственным, кому он позволял такое». Он сделал шаг вверх по лестнице, но остановился и бросил через плечо: — Постарайся поспать, Драко. Завтра будет трудный день. И исчез в полумраке, ведущем в спальни. Драко проводил его взглядом до самой двери. Его губы дрогнули в странной, полупечальной усмешке — той самой, которая появляется у людей, вспоминающих что-то давно ушедшее. — Ваше Темнейшество... — повторил он тихо, словно запоминая, словно пробуя эти слова на вкус. — Он, наверное, бесился. Страшно бесился. — Он покачал головой, и светлые пряди упали на лоб. — Никто бы не посмел... кроме тебя. Когда шаги Джека затихли вдалеке, и гостиная снова погрузилась в тишину — ту самую, подводную, тягучую, — Драко откинулся в кресле и уставился на огонь в камине. Пламя плясало в его серых глазах, отбрасывая золотистые отблески на бледное лицо. В этом лице больше не было того загнанного ужаса, который был ещё час назад. Той паники, которая сжимала горло и не давала дышать. Того отчаяния, которое нашёптывало по ночам: «Ты умрёшь. Ты умрёшь. Ты умрёшь». Вместо этого была усталость — глубокая, всепоглощающая, как океан. И что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. — Постараться поспать... — пробормотал он, проводя рукой по лицу. Кожа под пальцами была холодной и липкой. — Легко сказать. Он провёл пальцами по левому предплечью — по гладкой, чистой коже, где больше не было метки. Той самой метки, которая жгла его каждую ночь. Которая напоминала о себе каждый раз, когда он смотрел в зеркало. Которая была символом его рабства. Теперь её не было. И на его губах появилась слабая, почти незаметная улыбка. Та самая, которая появляется у людей, впервые за долгое время почувствовавших себя... свободными. — Спокойной ночи, Джек, — сказал он тихо, глядя на огонь. — Посмотрим, что принесёт нам завтрашний день.