«Никогда не гаснет»

«Иногда самый добрый поступок — не уйти, а остаться». — Из дневника неизвестного обскура, дата не установлена Время здесь текло иначе — густое, вязкое, как остывающий воск. В Убежище, сокрытом от карт и глаз, не было смены дня и ночи, только ровный, приглушённый свет магических светильников, льющийся с высоких сводов. Воздух пах старой бумагой, кожей кресел и едва уловимым озоном — верный признак мощных защитных чар, оплетавших каждый камень, каждую трещину в кладке, каждый дверной проём. Джек полулежал в глубоком кресле у камина, где плясал иллюзорный, не дающий жара огонь. Худой, угловатый, в своей неизменной серой рубашке, он напоминал сломанную марионетку, которую наспех починили, но так и не смогли вернуть к жизни. Глубокие тени под его неестественно светлыми глазами казались синяками, а кожа натянулась на скулах, делая лицо похожим на посмертную маску. Пятьдесят лет заморозки и обскур, выжегший его изнутри, оставили свою печать — неизгладимую, необратимую. Он крутил в пальцах старую, потрёпанную фотографию, невидяще глядя в пространство перед собой. Резная дверь приоткрылась, впуская в комнату Тома Риддла. На нём не было ни мантии, ни маски. Простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, тёмные брюки. Он был самим собой — красивым, смертельно уставшим молодым мужчиной, чьи тёмные глаза лихорадочно блестели. В одной руке он держал толстую книгу в потрёпанном переплёте, в другой — серебряный артефакт, похожий на спутанный клубок игл, от которого исходило едва заметное свечение. — Ты опять не спал, — произнёс Джек, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, но в нём слышался не упрёк, а старая, привычная боль. — Я же сказал, что в порядке. Почти. — «Почти в порядке» — это определение всей твоей жизни, Джек, — отозвался Том, притворяя за собой дверь. Его голос, обычно холодный и властный, сейчас звучал почти по-человечески — с тёплой, усталой насмешкой. — И если ты думаешь, что я оставлю тебя на попечение этого старого маразматика из Святого Мунго, ты меня плохо знаешь. Лучше я сам. И раз уж ты решил меня игнорировать, я нашёл другого… консультанта. Он подошёл к камину и, не глядя, швырнул артефакт в иллюзорный огонь. Тот вспыхнул, распавшись на сотню серебряных искр, которые всосались в книгу в его руках. Том упал в кресло напротив Джека, закинул ногу на ногу и раскрыл фолиант на коленях. Взгляд его, острый и цепкий, сканировал страницы, но Джек знал: всё его внимание сосредоточено не на тексте. — Консультанта? — хмыкнул Джек. — Надеюсь, не того парня с рогами из Ливерпуля? От него разило серой за милю. — Нет. — Уголок губ Тома дрогнул в тени улыбки. — Это дневники Экберта Неудержимого. Он пятьдесят лет изучал последствия темпоральных проклятий на магическое ядро. Правда, все его пациенты умерли, но описание симптомов на удивление точное. — Обнадёживает. — Не язви. Я почти нашёл способ стабилизировать твоё ядро без этих адских зелий, от которых тебя выворачивает наизнанку. — Том перевернул страницу, но Джек видел, что взгляд его расфокусирован. Он не читал. Он думал. Пальцы свободной руки нервно постукивали по подлокотнику — старая привычка, знакомая с детства. Джек убрал фотографию в карман. Сел ровнее, внимательно глядя на своего названого брата. — Том, посмотри на меня. Тёмный Лорд нехотя поднял глаза. На мгновение в них мелькнуло что-то незащищённое — отблеск того самого мальчишки из приюта, который обещал, что они всегда будут вместе. — Я не железный, Том. Я не статуя. — Джек подался вперёд, и его костлявые плечи выступили под тонкой тканью рубашки, как крылья истощённой птицы. — Ты держишь меня здесь уже месяц. Кормишь, поишь, лечишь. Но ты не говоришь со мной. Ты смотришь на меня так, будто я вот-вот снова исчезну, и это сводит тебя с ума. Но я здесь. Я живой. Том захлопнул книгу. Звук получился резким, как выстрел. Он провёл рукой по лицу, стирая с него выражение усталости и оставляя лишь холодную маску. Но голос, когда он заговорил, предательски дрогнул. — Ты хоть понимаешь, что значит для меня это слово, Джек? «Живой». Я пятьдесят лет возвращался в этот склеп, который называю домом, и смотрел на твоё застывшее тело. Я убивал, лгал, раскалывал свою душу на куски, потому что верил, что однажды ты откроешь глаза. И вот ты здесь. Сидишь передо мной. Говоришь со мной. А я… Он на секунду замолчал, подбирая слова. — А я ловлю себя на мысли, что не знаю, что с тобой делать. Я просчитал сотни политических ходов, а как вернуть к жизни родного брата — нет. Он встал и, резко развернувшись, подошёл к стеллажу с книгами. Его спина, обтянутая белой тканью рубашки, была напряжена. — Мне казалось, если ты проснёшься, всё встанет на свои места. Я исправлю всё. Мы будем, как раньше. Но «раньше» не существует, Джек. Его больше нет. Есть только я, ты и этот проклятый мир, который я для тебя построил. Мир, который ты, возможно, возненавидишь. Джек медленно поднялся с кресла. Его шаги по каменному полу были почти беззвучны — он двигался, как тень, как привидение, которым его сделали годы болезни и заморозки. Подойдя к Тому, он встал у него за спиной. — Я знаю, кто ты, Том. Я знаю, что ты сделал. Но я также помню мальчика, который разбил бутылку о голову Денниса Бишопа, когда тот пытался отобрать мой ужин. И того, кто плакал у моей кровати, когда я впервые проснулся. Ты — и то, и другое. И для меня ты всегда будешь тем, кто сдержал слово. Он положил свою костлявую, всё ещё слабую руку на плечо Тома. Почувствовал, как напряжены мышцы под его ладонью. — Ты не один, Том. Ты больше никогда не будешь один, слышишь? Я не для того проспал пятьдесят лет, чтобы ты сейчас закрылся от меня. Расскажи мне, что тебя мучает. Расскажи про метку, про этих твоих Пожирателей. Про Малфоев. Том вздрогнул. В камине зашипел иллюзорный огонь. — Малфои… — медленно произнёс он, и голос его снова стал холодным. — Отличный пример моей ошибки. Люциус подвёл меня. Его провал в Министерстве стоил мне пророчества и, что гораздо важнее, времени. Времени, которое я должен был потратить на тебя. И теперь он гниёт в Азкабане, полагая, что это достаточная плата. Но я не забрал его жизнь. Я даже не тронул его сына, этого напыщенного, дрожащего мальчишку. Он повернулся. Его лицо было спокойным, но в тёмных глазах плясали отблески безумия, смешанного с ледяным расчётом. — Я дал Драко Малфою задание. Невыполнимое задание. Приказал убить Дамблдора. Это всё равно что приказать котёнку убить василиска. Мальчишка будет метаться в панике, думая, что его жизнь и жизнь его драгоценной мамочки висят на волоске. Он будет смотреть на свою левую руку, гадая, когда я призову его и убью за провал. Это, знаешь ли, эффективнее любой пытки. Страх неизвестности. Постоянное ожидание удара. Он помолчал, глядя на свою правую руку, сжимавшую корешок книги. — Но это неправда. Я не собираюсь его убивать. Ни его, ни Нарциссу. В них нет смысла. Мальчишка — просто пешка, которую я использовал, чтобы наказать Люциуса, внушить ему ужас через сына. Но убирать с доски семью, хранящую верность, пусть и из страха — расточительство. Они мне ещё пригодятся. — Тогда зачем? — спросил Джек, и в его голосе прозвучала та же боль, что и много лет назад, когда он спрашивал: «Зачем ты сломал ему пальцы, Том?». — Зачем эта игра с ними? Ты же сам говоришь — это неэффективно. Том посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом его губы тронула странная, почти грустная улыбка. — Это напоминание, Джек. Всем Пожирателям. Они должны видеть, что нет никого незаменимого. Что даже самые верные, самые древние рода — лишь инструменты. Люциус считал себя моим соратником, почти другом. Это было его ошибкой. У меня есть только один человек, который может называть меня по имени. И он стоит сейчас передо мной. Все остальные… — он небрежно бросил книгу на столик. — Расходный материал. Джек покачал головой. Его бледное лицо, с провалившимися щеками и лиловыми кругами под глазами, исказила гримаса. — Это не тот мир, который ты мне обещал, Том. Мир, где мне не нужно бояться. А теперь посмотри на себя. Ты сеешь ужас, чтобы доказать самому себе, что ты всё контролируешь. Но этим ты не контролируешь ничего. Ты просто… мучаешь детей. Мальчишку, который является ровесником того, кем я был, когда ты меня заморозил. Том молчал. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Он смотрел в иллюзорный огонь, и в его глазах отражались пляшущие языки пламени. — Возможно, ты прав, — произнёс он наконец. — Возможно, я заигрался. Это было… простым решением в сложный момент. Я был зол. На Люциуса. На себя. За то, что тебя не было рядом. Он резко вздохнул. — Я не буду убивать Драко Малфоя. И его мать тоже. Более того, я сниму с мальчишки именно это задание. Придумаю что-нибудь, что сохранит его жизнь и даст ему почувствовать, что он прощён, но не забыт. Это будет для него лучшим уроком, чем смерть. Он посмотрел на Джека, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на мольбу. — Только не проси меня, Джек, становиться святым. Я не могу. Я уже не могу. Но ради тебя… я могу попытаться быть… эффективным, а не жестоким. Иногда. Джек кивнул. Этого было достаточно. Для начала. Он вернулся в кресло, чувствуя, как магия внутри него, притихшая и сонная, тихо вибрирует в ответ на его эмоции. За окнами Убежища по-прежнему царила вечная ночь. Но в комнате впервые за долгое время стало чуть теплее. — Когда я отправляюсь в Хогвартс? — спросил Джек. Том повернулся к нему. Маска исчезла — теперь это было просто лицо уставшего мужчины, который слишком долго был один. — Через две недели. К началу семестра. Я всё устроил. Ты поступишь на шестой курс, Слизерин. Дамблдор… не в восторге, но он согласился. Он думает, что ты — маглорождённый сирота, которого я взял под опеку в рамках своей «благотворительной деятельности». — Том усмехнулся. — Он даже похвалил меня. Сказал, что это шаг в правильном направлении. — Он знает, кто я? — Нет. Он знает только то, что я ему сказал. Для него ты — Джек Уоррен, талантливый юноша, которого война лишила детства и образования. Не более. — А для тебя? Том подошёл к креслу Джека и опустился перед ним на корточки. Его тёмные глаза оказались на одном уровне с бледно-голубыми глазами названого брата. — Для меня ты — всё, Джек. Единственное, что ещё имеет значение. Поэтому я хочу, чтобы ты был в безопасности. Хогвартс — самое защищённое место в Британии. Дамблдор не позволит, чтобы с его студентами что-то случилось. А я… я не позволю, чтобы что-то случилось с тобой. Даже если для этого придётся играть роль добропорядочного филантропа до конца войны. Джек смотрел на него и вспоминал. Приют. Голод. Холод. Магия, разрывающая рёбра изнутри. Том, который держал его за руку и шептал: «Я тебя не брошу. Никогда. Даже если придётся остановить время». Он остановил. Пятьдесят лет. А теперь пытался стать кем-то другим. Не чудовищем. — Я поеду, — сказал Джек. — Закончу школу. Заведу друзей. Попробую эту твою «нормальную жизнь». Он помолчал. — Но я не брошу тебя, Том. Слышишь? Я тоже тебя не брошу. Том ничего не ответил. Только опустил голову на колени Джека и закрыл глаза. В камине танцевал иллюзорный огонь. За стенами Убежища бушевала война. Но здесь, в этой комнате, два мальчика из лондонского приюта снова были вместе. Пятьдесят лет спустя.