Манифест глаз

Утро пятницы. Двенадцатое октября. Пятница началась не только с солнечного неба с пёстрыми красками, но и с улыбки двух непохожих парней при очередной встрече. Для них всё становилось привычным: заранее приходить на уроки, машинально занимать место рядом с собой рюкзаком на парте — будто кто-то ещё мог туда сесть, — лёгкие подколы вместо приветствия, обсуждение сериала и аромат, исходящий от двух бумажных стаканчиков. От одного веяло кофейными зёрнами, от другого — запахом лимона.        Во вторник Джерард всё-таки купил напиток, предпочитаемый Айеро. Встал пораньше с планом оббежать несколько мест, если в любимой кофейне его не окажется. Но удача не повернулась к нему задницей, и он нашёл почти сразу. Поэтому тогда он пришёл слишком рано и боялся, что чай успеет остыть.        Не передать словами эмоцию Фрэнка в тот момент. Бабочек в животе никаких не было, но от холодного чая почему-то стало теплее. Возможно, согревала мысль, что среди многих реплик Уэй выцепил самую нужную, заприметив такую мелочь. И это удивило его даже больше, чем хорошая оценка за контрольную по физике, к которой он совершенно не готовился, отдав предпочтение музыке, собранной соседом по парте.        А Джерард поражался настоящей улыбке человека, который избирал приторные сигареты с арбузной кнопкой и вместе с этим искренне наслаждался кислотой лимона.        Из плейлиста Айеро больше всего понравилась «Sweater Weather». Конечно, он знал её давно, однако художнику признаваться в этом не хотел — пусть потешит своё эго, ему можно. Фрэнк любил эту песню несколько лет, но ещё ни с кем не обсуждал, насколько сильно она ему нравится. Будто будущая его версия знала, что особенно правильно это будет сделать с обладателем прекрасивых зелёных глаз с золотистыми искрами. Наблюдая за воодушевлённым Айеро, в тот день они горели чуть ярче. Может, это было потому, что Уэй завидовал его возможности полностью прочувствовать её с кем-то вроде Джамии. Может, потому что невольно представил собеседника в огромном свитере, про себя умиляясь этой картине и отыскав в ней своеобразный уют. Этого он разобрать не мог, но зачем-то предложил скинуть акустическую и другие версии этой композиции, зная, что их придётся поискать. И для самого Фрэнка это тоже стало одним из тех предложений, от которых невозможно отказаться.        Айеро не мог не узнать у Джерарда и о его любимой песне. Для него это вдруг стало чем-то важным, чем-то непритворно интересным. У художника их было много, но первой в голову пришла «The Fate of Ophelia» от Taylor Swift. Фрэнк её не слышал, но обещал исправиться, поставив во главе списка своих дел по приходе домой. Или на пути туда.        — Почему она? — спросил тогда юноша.        — Мне нравится, как меняется её ритм, — спокойно ответил Уэй.        Слушать музыку на уроке английского стало их негласным ритуалом. Никому не приходилось даже спрашивать: кто-то из них всё равно без слов протягивал наушник другому или просто клал на парту рядом. И оба считали эти моменты самыми ценными, ведь комфорт между ними витал не только в разговорах. Никто не замечал, как ненавистная подросткам школа постепенно становится для двух парней пристанищем. Сюда каждый из них спешил куда сильнее, чем в квартиру или домой. Один бежал от внимания своей девушки, а другой — от одиночества, которое ощущал даже с братом за стенкой.        Однажды Фрэнк поймал себя на мысли, что они всё ещё ни разу не коснулись друг друга, хотя было столько возможностей. Они могли случайно встретиться локтями, сидя за одной партой, или пальцами, когда Джерард поджигал его сигарету своей зажигалкой, потому что у Айеро она перестала работать. Но подобного контакта не случалось. Парадокс: человек, ненавидящий тактильность, задумался о температуре рук того, с кем был знаком всего две недели. Лишь на секунду. Но задумался.        Художник же одиноким вечером, просматривая свои наброски, невольно подумал о другой, не менее странной, вещи. Ему вдруг захотелось узнать, какой настоящий цвет глаз у юноши, в чьей личности он копался. Голубой? Серый? Карий? Зелёный? Какие ещё оттенки смешиваются с тем основным, естественным? Он не знал, откуда этот нездоровый интерес, но мысленно уже представлял, как разная окраска может смотреться на радужке Айеро в сочетании с его внешностью.        Чтобы утолить своё любопытство, именно с этого вопроса Джерард был намерен начать школьное утро пятницы. В конце концов, в нём нет ничего такого. Каждый может им задаться, если познакомился с человеком, который сейчас влюблён.        — Какого цвета твои глаза? — бросил Уэй, скрестив руки на груди. — Настоящие. Те, что были до великих чувств.        — И тебе доброе утро, — удивился Фрэнк, присаживаясь рядом и взяв в руки бумажный стаканчик.        «Такие же, как и сейчас» — хотелось ответить ему, но сказал он лишь:        — Карие.        — Понятно, — кивнул Джерард и поджал губы, чтобы не выдать радость от правильного предположения. — А у Джамии?        Айеро аж подавился чаем. Сегодня художник вёл себя ещё более странно, чем обычно. Вот никогда не знаешь, чего от него ожидать. Вроде это Уэй называл Фрэнка загадкой, но лучше бы себя разгадать для начала попробовал.        — Я бы похлопал по спине, но ты не терпишь чужих прикосновений, — небрежно обронил Джерард. — Так какие?        Парень нахмурился, складывая мысли воедино. Во-первых, если он не ошибается, то его слова сейчас буквально процитировали. Неужели художник запомнил и всё это время избегал их прикосновений не из-за банальных личных границ, а просто потому, что именно это сказал Айеро в один из первых диалогов между ними? От этой догадки мелкая дрожь пробежала по телу. Это даже больше, чем уважение. Скорее, как ещё один невинный и немой жест с проявлением заботы.        — Ты что, забыл естественный цвет глаз дамы своего сердца? — окликнул Уэй, заметив затянувшуюся паузу.        — Отстань, я давно их не видел. Я пытаюсь вспомнить оттенок, — отмахнулся юноша.        Во-вторых, он внезапно осознал, что действительно забыл, какой была радужка Нестор до этой красноты. Только знал, что должна быть похожей на собственную, однако лишь предположительно и из-за совпадения, некой иронии. Открытие того, что из памяти напрочь стёрлось, как девушка выглядит без алого цвета в глазах, пугало. Будто это являлось каким-то пустяком.        — Тоже карие, — наконец вымолвил Фрэнк. — Шоколадные. Чуть темнее моих, — добавил для справки, чтобы избежать ненужных подозрений.        Джерард цокнул, закатив глаза, и поставил локти на стол.        — Я-то думал, ты мне щас во всех красках опишешь, а ты использовал самое банальное из всех прилагательных.        — Ну уж извините. Я не художник, в отличие от некоторых, — возмутился Айеро. …Пока все в тишине писали самостоятельную по биологии, Фрэнк даже не задумывался над ответами в тесте. Все его рассуждения были посвящены совершенно другому.        Насчёт своих глаз думать не пришлось: он видел их отражение в зеркале каждый раз, промывая линзы, что периодически становились мутными от постоянной носки. А когда Джерард спросил о Джамии, в груди что-то кольнуло. Озарение, что он не помнит такую, казалось бы, важную вещь о своей девушке, свалилось как снег на голову. Шоколадные, чуть темнее его — это была просто логика, подгонка под правдоподобный ответ. На самом деле… на самом деле он понятия не имел, какого цвета глаза у человека, с которым встречался почти два года.        Фрэнк покосился на соседа. Тот сидел, уткнувшись в двойной листочек.        Зелёные. С золотистыми искрами, которые при свете превращались в почти жёлтые. Это Айеро сохранил в памяти вместе с их блеском под лучами солнца. И ему не нужно было иметь навыки рисования, чтобы подметить их глубину.        «Почему я могу описать его глаза, а её — нет?»        Мысль пришла и застряла, как заноза. И отогнать её не получалось.        «Потому что я не бегу от него, как от огня, и интересно узнавать… кого-то нового» — нашлось первое оправдание. И ему хотелось верить, что причина именно в этом.        Уэй закончил с тестом быстро. Самостоятельная работа показалась ему лёгкой, и это было неудивительно — он весьма хорошо к ней подготовился. Он открывал учебник вечером, стремясь найти, чем себя занять в ожидании следующего дня. Нужно было переключиться хоть на что-то, лишь бы не забивать голову новыми глупостями об Айеро, который словно поселился в его черепе. Раньше он бы просто сел за новый набросок, но желание рисовать всё не появлялось. Будто его «вдохновение» теперь хранилось в человеке, чей настоящий цвет глаз был интереснее линий и узоров. Как иначе объяснить, что оно исчезло, а Фрэнк из мыслей — нет? Словно одно заменили другим.        «Карие». Он угадал, и должен был бы обрадоваться, но удовлетворения не было. Этого знания почему-то не хватило, ведь он так и не узнал главного — оттенка. Даже для описания цвета глаз Джамии парень подобрал хоть какие-то слова, не обладая способностями видеть подобные тонкости, а для своих комментария не нашёл. Односложный ответ не устроил художника, считавшего детали важными, подобно карандашу или листу бумаги. Причина любопытства именно в этом, правда?        Взгляд упал на пустой стаканчик под партой, стоящий прямо под ногами. Джерард хмыкнул, раздумывая об этой «традиции». Первый раз мысль купить напиток не только себе пришла максимально спонтанно, будто это проявление уважения к тому, с кем разделяешь своё время. Одному распивать кофе казалось очень неэтичной идеей, а потому он заказал на двоих. Тогда он и не подумал о том, пьёт ли Фрэнк кофе и с сахаром ли — просто вежливость и не более. А потом, в понедельник, его сосед мельком обмолвился о том, что вообще-то предпочитает чай. И это не вызвало возмущения или обиды от неблагодарности. Скорее, беглое огорчение от того, что он допустил ошибку. Теперь же чай с лимоном больше символизировал знак заботы, привычки. Словно если он заранее перед уроками не забежит в кофейню рядом, то не проявит должного внимания к своему приятелю.        «Интересно, можно ли это уже назвать дружбой?» — пронеслось в голове, но ответа было не найти.       

***

       Солнце неожиданно вынырнуло из-за туч, рассыпав по школьному двору тёплые пятна света. Фрэнк прищурился, запрокинув голову, и несколько секунд просто стоял так, подставляя лицо лучам — редкая ласка октября. Дым от его сигареты тянулся вверх, золотясь на просвет, пока Уэй ковырялся в своём рюкзаке в поисках пачки с дозой никотина.        — Я удивлён, что ты не вытащил свою излюбленную тетрадь после сдачи теста, — повернувшись к художнику, усмехнулся Айеро.        — Подглядываешь? — заметил Джерард, вытряхивая всё содержимое портфеля на сухую траву.        — Просто не услышал раздражающего скрежета ручки сбоку, — Фрэнк покачал головой, улыбаясь. — Неужели сегодня кому-то придётся ощутить этот противный арбуз вместо излюбленного ментола?        — Да что же это такое…        — Хватит валять дурака и искать то, чего нет, — Айеро едва не закатывал глаза, смотря, как всякий мусор из рюкзака покрывает уже значительную часть лужайки. — Ты забыл их и провалился, Уэй.        — Это ты наколдовал, чтобы позлорадствовать, — а вот его зрачки на долю секунды ушли под веки. — Давай сюда свою гадость.        — Курить вредно, знаешь? — выделывался Фрэнк.        — С каких пор моё здоровье тебя волнует больше собственного? — Джерард кивнул на сигарету в руках собеседника. — Перегрелся?        — Вот так и заботься о людях, — Айеро цокнул языком, залезая свободной рукой в боковой карман своего портфеля.        Достав пачку, он молча протянул её приятелю, чтобы тот вытащил самостоятельно то, что ему нужно. В голове мелькнула странная, но весьма очаровательная, заманчивая мысль. И обдумывать «хорошо» это или «плохо» времени не было, потому что рука уже дёрнулась, слегка задев тыльной стороной ладони чужую.        Холодные.        Даже при солнце изящные пальцы художника не были тёплыми, словно их не мог согреть ни один луч. Фрэнк сглотнул, не понимая, зачем вообще это сделал и почему любопытство перевесило здравый рассудок, который без оглядки убегал всё дальше с каждым днём. Он не знал, заметил ли Уэй их первое касание, но зато теперь знал, что у него нежная кожа, сотканная изо льда. Но Джерард ощутил его сполна и прикусил щеку изнутри. А после почувствовал себя полнейшим идиотом, потому что нарушил дистанцию, которая так важна для Айеро. Перешёл черту из-за своей глупой забывчивости и теперь в красках представлял, как другому парню могло быть неприятно, ведь он не терпит чужих прикосновений. И это почему-то волновало сильнее всего остального.        — Я жду дегустацию, — напомнил о своём существовании Фрэнк.        Уэй выдохнул и наконец лопнул кнопку зубами.        «Не оттолкнул, всё в порядке» — но зажигалкой всё же решил воспользоваться собственной, исключая шанс провалиться снова.        — Ни за что бы не променял ментол на это, — хмыкнул художник. — Но эксперимент интересный. Тёплые.        Джерард не знал, что прикосновение было подстроено, но зато теперь знал, что от кожи, покрытой татуировками, исходит тепло. И невидимые границы, кажется, начинали стираться вместе с дистанцией.