Манифест глаз

Испокон веков из поколения в поколение передаётся один простой постулат: «глаза нальются красным цветом лишь тогда, когда встретишь свою истинную любовь, и никак иначе». Эту веру вдалбливают в головы с детства. Учителя на биологии, родители за ужином, книги, фильмы, разговоры — все твердят, что алый цвет — это благодать, гарантия. Что это не только привносит искренность, но и дарит понимание собственных чувств, ведь обычную привязанность, симпатию или дружбу физиология не выдаёт. Но то, что должно было сделать любовь честной, лишь подстегнуло человеческую изобретательность. Теперь имитацию окситоцинового взрыва, дарующую этот багрянец, можно купить за пару сотен долларов в любой оптике. Или, при желании, — надежно скрыть подлинный. Жаль, что большинство об этом забывает. Люди неисправимы: по-прежнему предпочитают романтизировать, вместо того чтобы задуматься. Что это: банальная глупость или розовые очки?

***

You shoot me down with no warning

Ты сражаешь меня наповал без предупреждения,

But I enjoy your bullets piercing me

Но я наслаждаюсь тем, как твои пули пронзают меня. *

Утро понедельника. Первое октября. Фрэнк Айеро сидел в кабинете физики, откинувшись на стуле. Рост у него был не велик, однако даже при своих метр семьдесят он будто пытался казаться меньше: сутулился, сжимал плечи, словно хотел казаться незаметным. Тёмные волосы средней длины то и дело заправлялись за ухо нервными жестами, и в эти моменты из-под рукавов растянутой толстовки виднелись не только татуировки на кистях, но и те, что уходили выше, покрывая всё тело чернильными рисунками. Парень смиренно ждал прихода учителя под гул криков своих недалёких одноклассников, которые так и норовили нарваться на неприятности. Вся атмосфера помещения напоминала пасмурную погоду за окном: стены, ученические стулья и даже рабочее место учителя — всё было окрашено в унылые оттенки серого. Такие же унылые, каким обещал быть весь выпускной год, наполненный нравоучениями преподавателей. Фрэнк вздохнул, посмотрев на пустующее место рядом с собой, где вообще-то должна сидеть Джамия, но та умудрилась внезапно заболеть. От одной мысли о своей бедной девушке, он начал нервно теребить колечко в своей губе. Внешне Айеро выглядел как типичный бунтующий подросток — помимо губы, пирсинг украшал еще и крыло носа. Из размышлений брюнета выдернул внезапно появившийся одноклассник по имени Джерард, так некстати решивший составить ему компанию. Кинув на него полный непонимания взгляд, Фрэнк тут же получил ответ: — Что? Не смотри на меня так, тут самое удачное место, — оправдался подросток, залезая в свой выцветший рюкзак. Айеро только закатил глаза и отвернулся, признавая его правоту: парта стояла последней в третьем ряду — дальше от учительского стола просто некуда. Джерард Уэй, по нескромному мнению Фрэнка, всегда был немного странным. Он почти всё время проводил в гордом одиночестве и за все годы обучения в одном классе, лишь несколько раз можно было заметить его непродолжительное общение с кем-то. Девушки, пока не осознали тщетность своих попыток, даже не стеснялись проявлять к нему знаки внимания. Еще бы: Джерард выглядел как настоящий аристократ — так они о нём шептались: тонкие черты лица, неестественная худоба и угольно-чёрные волосы, чуть длиннее, чем у самого Фрэнка. Айеро же мысленно добавлял к этому определению уточнение: безалаберный. Потому что Уэй предпочитал костюмам мешковатые кофты и потёртые джинсы, а его причёска вечно напоминала воронье гнездо. Впрочем, самому Джерарду, казалось, было совершенно всё равно, что о нём думают – главное, что теперь его перестали донимать. Его чувство собственного достоинства граничило с манией величия. Поэтому неудивительно, что этот сумасшедший, пытаясь сбежать подальше от взора физика, сразу же приметил местечко отсутствующей Джамии Нестор. Кажется, он в целом не был силён в точных науках, если вспомнить, какие оценки озвучивали за его работы. Спустя пару минут Мистер Гроссо всё же удосужился почтить учеников своим присутствием. Мужчина поспешил к доске и принялся вырисовывать на ней тему урока: «Импульс тела и системы тел. Реактивное движение». Он тут же начал что-то вещать, стараясь объяснить суть простыми словами. Фрэнку оставалось лишь полагаться, что активничать будут всякие зануды с первых парт. Самому влезать в то, что не вызывало никакого интереса, не хотелось. Подросток уже почти опустил голову в кокон из своих рук, как вдруг услышал со стороны новоиспечённого соседа какие-то любопытные звуки. Джерард разделял смертную скуку, исходившую от парня рядом, однако ему хотя бы было чем заняться. В его рюкзаке всегда валялось пара чистых листов вместе с кучей других принадлежностей: шесть карандашей разной мягкости, клячка, обычный виниловый ластик, канцелярский нож и точилка на случай непредвиденных ситуаций. Всё это, включая наушники с сигаретами, было его обязательным набором в школу, который он запрещал себе забывать. Приступить к своему неизменному на всех нудных уроках ритуалу ему помешал шёпот. — Зачем тебе столько одинаковых карандашей? — озвучил свою мысль Айеро, чуть приподнимая одну бровь. — Они разные, — огрызнулся художник, даже не посмотрев на собеседника. — Они все простые, — возразил брюнет. Тяжело вздохнув, Уэй взял свои принадлежности в руки и, стараясь не шуметь, начал раздражённо разъяснять: — Смотри внимательно. Эти два H и HB, они нужны для лёгкой разметки, наброска там, светлых участков всяких… — он вытянул их, чтобы наглядно продемонстрировать, — эти называются B и B2 и используются для средних тонов, основной штриховки. Остались 4B, 6B. Они для растушёвки и самых тёмных акцентов, — закончив свой небольшой рассказ Джерард выдохнул и вернул на парту своих маленьких оскорблённых помощников. — Всё равно ничего не понял, — признался Фрэнк, всё никак не расслабляя свою приподнятую вверх бровь. — Я и не надеялся. Этими словами Уэй прервал их диалог, надеясь на последующее молчание. Он не понимал, с чего это вдруг ему захотелось поделиться этим с Айеро, ведь прекрасно знал, что человеку, напрочь не связанному с рисованием, будет тяжело донести такие тонкости. Лёгкими линиями намечая общую форму будущего рисунка — глаза, — Джерард снова ощущал глухое раздражение. Он никак не хотел принимать это грубое вторжение биологии в интимную жизнь людей. Его возмущал сам факт того, что сокровенные чувства должны быть выставлены напоказ. Это казалось чудовищно неправильным. «Любовь нужно искать во взглядах украдкой, смущённых улыбках, тонких намёках... Она должна проявляться загадочнее, чем просто никчёмный огонёк в глазах. Её красота в полутонах и процессе узнавания, а не в готовом ответе, — размышлял он, а его немой протест отточенными штрихами ложился на бумагу. — Бесцеремонная физиология никогда не заменит этого трепета, волнения от догадок. В чём тогда смысл жизни, если всё лежит на поверхности, как этот грёбаный датчик?» Но ещё больше художника пугала наивность людей. Большинство даже не задумывались о том, как ловко этой «благодатью» можно пользоваться для достижения корыстных целей. Уэй намеренно не использовал ни единого яркого оттенка: осознанно хотел привнести что-то серое в мир, где все одержимы красным. В обществе принято считать алые глаза маркером «успешности» и «правильности», но все забывают о суровой реальности. Люди переоценивают биологический феномен, делают из него чуть ли не главную цель, вокруг которой должно крутиться всё их бренное существование, и совершенно упускают то, что на деле это стало лишь новым инструментом для манипуляций. Пока Джерард выстраивал на листе свою тихую баррикаду, Фрэнк пристально наблюдал за ним. Ему нравилось просто следить за уверенными движениями руки художника, ведь это явно интереснее, чем вслушиваться в бубнёж преподавателя на фоне. Сам он ни черта не понимал в искусстве, но сейчас смотреть за созданием рисунка воспринималось как медитативный процесс, побег от собственных мыслей. Медленно возвращаться в реальность Айеро начал лишь после того, как на бумаге появились вполне ясные очертания. Когда он осознал, что всё это время рисовал Уэй, по его спине пробежала дрожь. Парень буквально замер, глядя на выведенный с такой пугающей точностью человеческий глаз, что на мгновение показалось — он моргает. «Серый. Ни намёка на тот лихорадочный красный, который должен заполнять радужку по всем законам нашего проклятого мира» — пронеслось в голове. На этом листе парень будто увидел не просто набросок, а свой взгляд, прожигающий душу. И почувствовал себя так, словно с него рывком содрали этот гнетущий образ, которым он привык жить. «Этот зрачок смотрит на меня честнее, чем я сам на Джамию каждое утро» — мысленно подытожил Фрэнк. Его охватил настоящий ужас, леденящий кожу сильнее холодного ветра зимой в Сибири. Этот серебристый цвет был как чёртова пощёчина, что почти заставила собственные глаза Айеро заслезиться от резкого контраста. Будто его наконец разоблачили, сорвали эти фальшивые алые линзы и выплюнули в лицо: «вот так ты выглядишь на самом деле, когда не пытаешься казаться счастливым, обманывая всех вокруг». Это ощущалось как самый болезненный удар, пришедший куда-то в грудь. — Может хватит уже? — возмутился Джерард, заметив пристальное внимание к своему рисунку. — Почему не красный? — только и смог из себя выдавить наблюдатель, впервые заглядывая в глаза одноклассника. — Потому что это манифест, Айеро, — уверенно ответил Уэй, впечатывая уничтожающий взгляд в багряную радужку напротив.