Манифест глаз

You hit like a drunk cigarette

Ты производишь такой же эффект, как сигарета при опьянении.

I wanna see you in another light

Я хочу видеть тебя в другом свете.

With rhythm there is rhyme

Там, где есть ритм, есть и стихи.

I just know I can be better, be better, be better

Я просто знаю, что я могу быть лучше, быть лучше, быть лучше! *

Понедельник, полдень. Первое октября. Фрэнк торопливо шёл к своему любимому укромному уголку на огромной территории школы. Быстро перебирая ногами, рукой он рыскал по карманам своих тёмных джинсов, чтобы наконец снять давящее напряжение пачкой дешёвых «Philip Morris» с красной кнопкой. Направлялся он к большим кустам и пышным деревьям, зная, что эти густые насаждения спрячут его от любопытных глаз или неловкой встречи с учителями. Погода была весьма неприятной, но в этом была своя ирония: темнеющие тучи, предвещающие скорый дождь, в какой-то степени отражали настроение парня после этого нелепого рисунка, свалившегося на его голову так же неожиданно, как и его создатель. Айеро завалился на благоухающую траву, совершенно не беспокоясь о чистоте штанов в недалёком будущем. Зажигая сигарету, он недовольно поморщился, когда лучи солнечного света, выглядывающие из-за туч, попали ему в глаза. Для него это было несколько хуже, чем для многих: линзы почти прилипли к пересохшей роговице, и каждый луч казался потоком горячего воздуха из фена. Он знал, что привычка носить линзы круглосуточно добром не кончится. Менять их по инструкции было неудобно, муторно и, главное, опасно — именно это и оправдывало его безалаберность. Если бы Фрэнк хранил линзы в контейнере хотя бы ночью, появился бы риск так глупо попасться и разбить сердце своей девушки, совершенно того не заслуживающей. Джамия была замечательной. Ангельской, как и её облик. Она из тех, кого называют «ухоженными без усилий». Тёмные, слегка вьющиеся волосы ниже плеч чаще всего распущены или собраны в небрежный пучок на макушке, из которого несколько прядей всегда выбивались, обрамляя миловидное лицо с мягкими чертами. Её глаза смотрели на мир с открытостью и доверием, притягивая к себе исходящей от них энергетикой. Она почти не пользовалась косметикой, но даже без неё выглядела свежо, будто только что с мороза. В её внешности не было вызывающей красоты — скорее та самая природная привлекательность, что заставляет людей оборачиваться не потому, что она яркая, а потому что от неё веет теплом. Они дружили несколько лет, в течение которых делились секретами друг с другом, болтали о всякой ерунде, гуляли вместе. Родители познакомили их ещё в детстве: семьи хорошо общались между собой и были счастливы свести своих детишек, мечтая о том, как в далёком будущем будут воспитывать одних внуков. Не сказать, что когда-либо Фрэнк поддерживал идею с детьми, однако в определённый момент он действительно почувствовал к Нестор симпатию. Это ему помогли осознать потребность защищать девушку, желание познать, что такое свидания именно с ней, и тяга держать её за руку почаще. Ещё позже выяснилось, что их влечение взаимно, отчего сдерживать свои порывы потеряло всякий смысл — близость достигла пика, и «невинность» они потеряли в одной кровати, наслаждаясь вспыхнувшей нежностью, явно переходящей дружескую грань. На утро после этого незабываемого для двух подростков опыта краснота в глазах Джамии не заставила себя ждать. И пока Нестор привычно улыбалась с коробкой пиццы в руках, нисколько тому не удивлённая, юношу охватил тихий ужас от того, что его радужка осталась прежней. Беспокойство закралось в сердце, а диссонанс — в голову. «Что не так? Мне с ней хорошо, ей со мной — тоже. Мы чудесно проводим время вместе, нам обоим комфортно. Как я могу не любить столь близкого человека?» — злился сам на себя Фрэнк, погружённый в дурное предчувствие, вместо разговора с девушкой. В тот же вечер, оставшись в одиночестве, парень прошерстил десятки сайтов. Он прочёл неприлично много статей об этом физиологическом явлении в надежде найти утешающее объяснение, но каждая из них гласила: ошибок быть не может, если ты в самом деле любишь человека. Тогда, под гнётом всех публикаций, и закрались первые подозрения о том, что все тёплые чувства в нём — ничто иное, как обычная привязанность, приправленная гормонами. Только вот это открытие было не в силах перечеркнуть всё то, что уже произошло. Как бы ни хотелось. Подросток не мог просто бросить свою пассию, ведь заслужить её ненависть или обиду казалось страшнее притворства после девяти лет, проведённых плечом к плечу. Когда упования на лучшее рассыпались в прах, пришлось идти на крайние меры: потратить круглую сумму из скопленных денег на несколько пар качественных линз, которые выглядели бы правдоподобно, в отличие от дешёвых, что подходили лишь для костюмов на Хэллоуин. Он осознанно создал эту лживую иллюзию. Джамия, сгорая от восторга, накинулась на Фрэнка, увидев алый в его глазах. Она усыпала его поцелуями, повторяя, как счастлива взаимной любви, а он неловко улыбался в ответ, сминая чек от покупки в кармане куртки, и принимал ласку, которую на тот момент по-прежнему желал. Цель достигнута. Все должны были стать счастливы. Выдыхая очередное облако дыма навстречу небу, Айеро усмехнулся. Вся эта фальшивая любовь с Нестор схожа с сигаретой в его руке: вопреки негативному на тебя влиянию, ты стараешься растягивать её как можно дольше, надеясь, что каким-то образом станет легче, однако с каждой затяжкой она всё стремительнее тлеет, напоминая о том, что горечь фильтра неизбежна так же, как и момент, когда окурок придётся выбросить. А дым, окутывающий лёгкие, ядовит наравне с мыслями обо всём этом самообмане, которому рано или поздно придёт печальный конец. Он понимал, что придёт, но предпочитал не задумываться об этом. Потому что именно печальный, ведь безболезненно завершить эту историю невозможно. — Эй, это вообще-то моё место, — неожиданно прервал его самоистязания Уэй, снова появляясь в самый неподходящий момент. — Я здесь постоянно, — огрызнулся Фрэнк, кидая грозный взгляд на наглеца. — И, к слову, на уроке ты тоже сел не за свою парту. Джерард закатил глаза, присаживаясь рядом и начиная снова искать что-то в своём рюкзачке. На сей раз вместо своих художественных принадлежностей он достал всего лишь сигареты «Marlboro». Ему тоже жутко хотелось курить, потому что в то время как все покидали кабинет этой чёртовой физики, его попросил задержаться преподаватель и начал что-то вещать об успеваемости, чем окончательно испортил настроение подростку. Раздражало, когда во что-то тыкают, как собаку. — Ты эту дрянь куришь? Ещё и с арбузом, — Уэй брезгливо глянул на собеседника, — Гадость. — Какие мы внимательные и привередливые! — воскликнул раздражённый Айеро, ещё не зная, что его возглас вполне соответствует действительности. Художник в самом деле был наблюдателен, иногда даже чересчур. И именно по этой причине, исходя из своих творческих замашек, Джерард сейчас не упустил возможности всмотреться в татуировки одноклассника, про себя поражаясь его смелости их набить, да еще и в таком возрасте. Ему хотелось разглядеть эти чудные цветастые буквы получше, понять, в какое слово они складываются, но из-за ёрзаний Фрэнка получалось не очень. Пока он лишь мог отметить, что градиент их окраса напоминает закат солнца. — Дай мне тебе отомстить, — не выдержал Уэй. — Что? — юноша едва не поперхнулся дымом уже второй по счёту сигареты. С первой было покончено ещё в одиночестве. — Ты пялился на мой рисунок, а я хочу рассмотреть тату. Всё честно. — Трогать не дам. Не терплю чужих прикосновений. — Я и не просил, — Джерард цокнул и вновь закатил глаза. Фрэнк нехотя протянул руку, решив всё же выполнить это странное «требование», про себя подметив, что этот паренёк уже дважды за день нарушает его личные границы, пусть в первый раз и неосознанно. Но в чём-то он снова был прав — это действительно было бы справедливым. Наверное. Теперь любопытный подросток смог разобрать, в какое слово складывались эти буквы с причудливым шрифтом: «Halloween». Сейчас он понял, что цвета отсылают не к природному явлению, а к атрибутам этого праздника. Чёрный — про мрачную атмосферу в целом, а жёлтый вполне мог бы означать горящий огонёк в оранжевой тыковке, без которой нельзя представить ни одно тридцать первое октября. Наконец разгадав шифр, взгляд упал на выведенные чернилами лук и стрелы. «Смешно. У него на кисти символ поиска и попадания в цель, а в глазах этот лихорадочный алый блеск, который так и кричит, что цель уже достигнута. Интересно, когда он её набил? Вкладывал ли подобный смысл?» — призадумался Уэй. — Достаточно, — бросил Айеро, опуская уставшую руку, что всё это время висела в воздухе. Джерард вздохнул, демонстрируя своё разочарование. А ведь он только начал размышлять, что могло бы значить разбитое сердце с надписью «romantic» рядом. Не слишком этот маленький панк был похож на сентиментальную натуру, бросающую громкие слова о любви и прочие ванильные штучки. Да и с чего бы его сердцу быть разбитым, если он несколько лет влюблён в девушку, с которой состоит в отношениях? Художник не замечал ничего подобного у Джамии, поэтому вряд ли это были парные татуировки, учитывая, что обычно их бьют в идентичных местах. — Не принимай меня за зануду, но как родители тебе вообще позволили так разукраситься? — Спрашивал бы я их ещё, — Фрэнк усмехнулся. — Они смирились и решили, что это лучше, чем если бы я был каким-нибудь наркоманом, — пожал плечами он. Джерард хмыкнул, выпуская едкий дым. — Родители… Они всегда выбирают меньшее из зол. Главное, чтобы картинка была правильной, да? — он мельком взглянул на собеседника, и в его глазах блеснуло что-то похожее на сочувствие. — Мои тоже думают, что если я пачкаю бумагу, а не стены мэрии, то со мной всё в порядке. Фрэнк снова затянулся, чувствуя, как эти слова откликаются глубоко внутри. Отчасти он назвал одну из причин, по которой брюнет лгал даже самому себе. И от этого вновь стало беспокойно. — Тот рисунок, — Айеро кивнул в сторону рюкзака Уэя, — почему там только серый? Ну, глаз. Ты забыл добавить туда цвет. Это типа… недоделанная работа? Джерард широко улыбнулся, продолжая рассматривать тлеющий кончик своей сигареты. — Это законченная работа, Айеро. В этом и смысл. Он повернулся к однокласснику, и его взгляд стал почти фанатичным. — Тебе не кажется, что этот красный в глазах — самая большая ложь в истории человечества? Мы как долбанные роботы с индикаторами. Загорелась лампочка — значит, «любишь». Не загорелась — ты бракованный. Весь мир помешан на этом цвете, все его ждут, все его ищут… — Джерард поморщился. — А по мне, так это просто клеймо. Ошейник, который заставляет тебя действовать как положено. Фрэнк замер, ощутив мурашки, что уже не первый раз за день побегают по всему телу, а линзы будто неприятно царапают радужку. Слова Уэя били под дых. — Моя мечта, чтобы этот бред вообще исчез, — продолжал юноша, глядя на пасмурное небо. — Чтобы глаза у всех всегда оставались серыми. Честными. Холодными. Чтобы ты узнавал о чувствах человека по его поступкам, по дрожи в голосе или по тому, как он на тебя смотрит, а не по этой дурацкой физиологической мутации. Серый — это свобода от ожиданий. Джерард перевел взгляд на Айеро. Заглянул прямо в глаза парня, что сейчас отливали тем самым «лихорадочным алым». Только он не знал, что это лишь из-за дорогих линз. — Жаль, что ты уже в системе, — произнёс Уэй с какой-то странной смесью разочарования и жалости, указывая на его глаза. — У тебя этот блеск такой яркий, будто ты сошел с плаката о счастливой взаимности. Выглядит красиво, не спорю. Но за этим цветом я не вижу самого тебя. Только то, что ты «цель достиг», как по учебнику. Фрэнк молчал. В горле встал ком, который не получалось протолкнуть даже противным дымом сигареты. Джерард только что воспел мир, в котором ему бы не пришлось врать, и одновременно признался, что за этой «идеальной красной маской» он не видит в Айеро личности. — Ты слишком много философствуешь, Уэй, — наконец хрипло выдавил брюнет, отводя взгляд. — Это просто глаза. И просто биология. — Это клетка, парень. И мы все в ней сидим, — Джерард поднялся, отряхивая джинсы. — Ладно, бывай. В следующий раз купи что-нибудь без арбуза. Если мы собираемся делить это место, я не хочу чувствовать себя так, будто сижу в лавке с дешевыми леденцами. Он зашагал прочь, оставив Фрэнка один на один с догорающим окурком и жгучим желанием прямо сейчас сорвать эти грёбаные линзы, чтобы показать этому художнику, какого цвета его радужка на самом деле. И рассказать, как же он, блять, с ним согласен.