Манифест глаз

Всю ночь Джерард прорыдал в плечо своего младшего брата, чей рукав футболки успел намокнуть от слёз. Сначала они сидели на полу из-за отсутствия сил старшего хотя бы встать, а после Майки всё же смог его уговорить перебраться на диван в гостиной. И сам разложил его, пока художник обнимал себя руками и дрожал как осиновый лист. Всё это было таким далёким от них, таким непривычным. Никто даже не помнил когда они сидели вот так, в объятиях друг друга, в последний раз. Кажется, это было примерно вечность назад — в далёком беззаботном детстве. Родители всегда растили сыновей в безграничной любви, но часто забывали о внимании. Со стороны их семья могла показаться идеальной, и так в самом деле было бы, не пропадай Донна и Дональд круглыми сутками на работе. Но зато они вкладывали в детей всегда одну и ту же мысль: — Вы всегда должны быть друг у друга. Когда-то нас не станет насовсем, и вы останетесь одни, — ворковала женщина. — И вы обязаны знать, что всегда сможете прийти в объятия другого, — продолжал мужчина. У их сыновей была разница всего год, и это было их главной гордостью. Потому что иначе вкладывать такие ценности было бы куда сложнее под гнётом чересчур разных интересов из-за большой пропасти в возрасте. Поэтому Донна, ещё будучи молодой девушкой, предупреждала будущего мужа о том, что если им и суждено стать с родителями, то это должен быть союз двух людей, которые необходимы стать друг другу самими близкими. Поэтому следом за первым сразу пойдёт и второй, а на иной расклад она не согласна. И Дональд её поддерживал, потому что это было его любимой чертой в невесте — честность, прямолинейность. Именно подобные качества будущей жены и её взгляды на жизнь когда-то заставили его глаза покрыться красной испариной. И первым родился тот, кто унаследовал лучшие черты от матери. Иногда он становился невыносимым, но это было побочным эффектом. Они не осуждали его — только восхищались его тягой к искусству и познаниям. Школьные предметы его интересовали мало с начальных классов, но интерес узнавать мир и изучать людей проявлялся даже тогда. В погоне за этой гордостью, никто не заметил, как, родившийся позже, Майки стал блеклой тенью на фоне безупречного Джерарда, чья любознательность так завораживала родителей. Донна и Дональд не были идеальными — лишь хорошими, потому что вообще никто не может быть безупречен. Со своими пороками, ошибками и главной целью — привить единственную ценность, чтобы дети могли положиться друг на друга. Младший не был спокойным, как отец. Не был любопытным и талантливым, как Джерард. Обычный ребёнок, который жил моментом и больше всего обожал играть на площадке с другими ровесниками, иногда возвращался домой с синяками и плакал, когда ему отказывались покупать дорогую понравившуюся игрушку. Потому что пока брат пытался узнать и вникнуть во взрослые проблемы, расспрашивая почему нельзя купить машинку сейчас, он просто хотел этот пластиковый мусор. Но всё же под гнётом поручений родителей, в детстве братья были очень близки, несмотря на тихую зависть одного из них. Строили домики из пледа и подушек, просматривали мультфильмы с чипсами, пугали ночными страшилками, мазали друг друга ночью зубной пастой и долго смеялись сутками напролёт. А потом начали взрослеть и отдаляться. У каждого появлялись новые знакомые, которые позже всё равно отбрасывались со временем. Но по разным причинам: одному самому становилось скучно, и он искал кого-то более интересного, а второго из раза в другой просто бросали, потоптавшись тяжёлыми ботинками на его искренности, что он всё же унаследовал от матери. Некоторые и вовсе с младшим начинали общаться только потому что он — брат того художника, что участвует в творческой жизни школы со своими превосходными портретами. — Может, он и меня нарисует? — примерно на этой фразе заканчивались все надежды Майки на настоящую дружбу хоть с кем-то. Даже на это младший закрывал глаза, лишь исподтишка злясь на брата. Он не мог ненавидеть его, потому что всегда помнил их детство. Как Джерард пытался закинуть его на плечи, как они таскали по ночам печенье со страхом разбудить родителей, как качались на качелях, как старший его защищал от недоброжелателей. До определённого момента. Когда у Майки впервые покраснели глаза, ему было всего тринадцать. Она была старше, красивее, увереннее — из тех, кто смотрит сквозь таких, как он, не замечая. Но он полюбил её по-настоящему, как умеют только дети, ещё не научившиеся врать. И когда его зрачки загорелись алым, он не хотел это скрывать. Она же бросила его по телефону ради другого, даже не узнав об этом. Сказала: — Ты милый, но с тобой скучно. Ты просто брат того художника. А он интересный. Майки не плакал. Не кричал. Он только чувствовал пустоту и скулящее злорадство внутри, потому что знал — Джерард на неё даже не взглянет. Младший просто пытался заглушить свою боль, смотрел в стену и думал над тем, что в самом деле ничего не стоит и всё бесполезно. Но черты матери всё ещё оставались вместе с ним. Он не надел линзы, не притворился, не спрятался. Он просто ходил по школе с этими глазами, полными искренности и даже не боялся попасться ей на глаза, встретиться в коридоре. Это он настоящий — этого нельзя стыдиться. Остальные вдруг начали смотреть на него иначе. Красный цвет притягивал. Ему начали писать, звать гулять, доверять секреты. Майки, который всю жизнь был просто «младшим братом художника», вдруг оказался в центре внимания. И это чувство оказалось наркотиком. Сначала он просто наслаждался. Ему нравилось, что его замечают, что с ним хотят говорить, что он кому-то нужен. Но очень быстро наслаждение переросло в жажду. Ему стало мало просто внимания — он хотел большего. Хотел власти, хотел контроля, хотел, чтобы люди давали ему то, что он хочет, не задумываясь. Он понял: этот багряный цвет открывает двери. И если раньше он был тем, кого не замечают, то теперь он может стать тем, кто управляет. Также, как это делала та девчонка, пользуясь его чувствами даже до алого блеска. Джерард смотрел как он становится всё тщеславнее. Пытался с ним разговаривать, убедить что ненормально так зацикливаться на подобном и что никто всё равно не сможет искренне им заинтересоваться просто из-за чёртовых глаз — это лишь притворство глупых идиотов, ничего из себя не представляющих. Тогда и начинала появляться маленькая пропасть, потому что Майки его не слушал. Считал, что не ему говорить о таких вещах. Не художнику, которым восхищались его сверстники даже с зелёной радужкой. Интернет дал ему то, чего не мог дать реальный мир — безопасную дистанцию и бесконечный поток лиц, жаждущих признания. Он регистрировался в соцсетях под вымышленными именами, заводил знакомства. Сначала просто болтал, узнавал, становился «тем самым парнем, который всегда выслушает». А когда чувствовал, что нить натянута достаточно сильно — просил о встрече. Больше власти — глубже стратегия. Он купил себе линзы. Те, что нейтрализуют красноту, делают глаза обычными, ничего не значащими. С ними он становился снова незаметным, но тех, кто ему нужен, он уже успел привязать к себе общением в переписке, втираясь в доверие как можно тщательнее. На первых встречах парень казался обычным. Никаких намёков на любовь, никакой биологии. Люди верили и вместе с этим расслаблялись, теряли бдительность. Они начали оттаивать, чувствуя симпатию и кидая нелепые намёки, шутки про сближение и прочую чепуху, которую Майки так ждал. И стоило ему понять, что они готовы — он снимал нейтрализующие линзы. И видел, как меняются лица. Красный цвет, появлявшийся из ниоткуда, действовал безотказно. Наивные думали, что он влюбился именно в них. Что этот парень, который ещё минуту назад был «просто другом», вдруг почувствовал те же тёплые ощущения в сердце, только приумноженные в стократ. Они начинали верить, что стали для него особенными. Хотели продемонстрировать и свою «чуть меньшую» привязанность, чтобы доказать это — подарками, деньгами, услугами, всем, что могли дать. Майки принимал. И каждый раз, когда очередная жертва вручала ему очередной презент, он чувствовал этот острый, пьянящий укол всесилия. Он доказывал себе: «Я чего-то стою. Я не просто тень». Но шло время, и от былой детской влюбленности не осталось ничего, кроме шрама на сердце. Осталась только пустота, которую он пытался заполнить чужим вниманием и материальными ценностями. Тогда стратегию вновь пришлось изменить, ведь он уже не видел пути назад — он наслаждался возможностью управлять и получать. Он купил себе теперь красные линзы. Чтобы теперь, спустя несколько встреч, не снимать нейтрализующие, а надевать алые. Имитация приносила ему удовольствия намного больше, чем открытость и честность его брата или матери. Когда он был настоящим, на его чувствах топтались, пользуясь его тонкой душой, достоинством и верой в лучшее. Вот так он стал тем, кого так сильно презирает художник. Не потому, что был злым, а потому, что однажды попробовал, каково это — быть замеченным, быть по другую сторону искренности. И не смог остановиться.

«Вы всегда должны быть друг у друга»

«Вы обязаны знать, что всегда сможете прийти в объятия другого»

Младший усмехнулся про себя, вспоминая слова родителей. Как же они оба провалили это задание. Джерард — уйдя в свой идеализм и не замечая, что брату больно. Майки — уйдя в свою ненависть и не замечая, что брат вообще-то всегда был рядом. Даже когда бесил. Даже когда проповедовал. Даже когда не понимал. В детстве они не могли представить, что их может что-то разъединить, а сейчас — что произойдёт что-то, благодаря чему они сплотятся и будут вот так лежать рядом. Не смотря сериал от скуки, не коротая время, а просто поддерживать друг друга даже в молчании. Никто из них не мог ожидать очередного поворота судьбы, что сблизил бы их снова, как когда они были маленькие. Один всегда завидовал чужому таланту, вниманию, родительской любви, второй — не упускал возможности осудить за фальшь, за маску и все его омерзительные поступки с другими. Но в конечном итоге старший собирался надеть линзы, а младший чувствовал, как в него ударяет запах забытой искренности, витающий в комнате. Джерард ведь тоже пользовался людьми, только по-своему. Он хотел вытрясти из них всю душу, если не мог разглядеть её на поверхности. Никогда не интересовался теми, кто прямо заявляет о желании дружить, с добротой подкрадываясь к его совести. Слишком пресно, слишком просто. Ему нужны были экспонаты для его невидимой коллекции. Не нормальное общение, а кроссворд, чтобы было увлекательно. Чтобы не наскучило. Майки же всегда в тайне восхищался его честностью, которую удалось сохранить сквозь года. Его открытостью, прямолинейностью и отсутствием стыда за свои желания. Потому что он пытался, он родился таким же, но обратился в пепел в этой искренности, не сумев сохранить такие ценные качества. Он был наброском без желания изучать мир и людей, в то время как брат — законченной картиной со своим ярким любопытством. А теперь он видел, как это убивает, разрушает старшего и вспоминал как с ним несколько лет назад произошел подобный случай, смывший все остатки идентичности. Как похожие обстоятельства вынудили надеть эти пластинки на глаза, запуская марафон бесконечной лжи. И отчаянно не хотел, чтобы с художником произошло то же самое. Не желал ему той же маски безразличия, скрывающей тянущую боль в груди. — Только попробуй сгореть, — тихо сказал он. — Я тебя из могилы выкопаю. Джерард посмотрел на брата, пытаясь в темноте разглядеть его глаза. Настоящие глаза, без притворства и линз. В которых нашёл самую неожиданную поддержку в момент, когда думал, что поделиться ему будет не с кем. Что остался совершенно один в этом мире, где предал себя одним спонтанным, безрассудным и таким судьбоносным поступком. — Почему?.. — прошептал парень. — Потому что я знаю каково тебе. Знаю, что ты чувствуешь и что за этим может последовать, — честно ответил Майки. Он почувствовал ком в горле от осознания того, что впервые за долгое время просто делится мыслями и озвучивает их без колкостей и вранья. Старший замер, непроизвольно чуть сжав пальцы на чужой футболке. Сейчас он отчётливо ощущал укол вины, который игнорировал несколько лет. Он ведь никогда даже не пытался понять почему его милый брат резко превратился в того, кем никогда не являлся. Только осуждал его за несовпадение с собственными взглядами на жизнь. Не подумал, что и в нём есть глубина, что он так отчаянно искал в незнакомых людях. А Майки, не смотря на его скотское поведение и все ругательства, просто присел рядом и обнял, когда он бился в истерике абсолютно потерянный. — Прости меня, — вырвалось у него со всей искренностью, на которую он только был способен сейчас, — если сможешь. — Мы оба наломали дров, Джи, — и это прозвучало так нежно, что художнику хотелось снова забиться в комочек от стыда. — Но мы всегда должны быть друг у друга, помнишь? — Майки слабо улыбнулся, посмотрев на брата. — И всегда можем прийти в объятия другого, — тихо продолжил Джерард, чувствуя, как уголки губ тоже медленно тянутся вверх. — Больше не забуду. Обещаю.

***

За окном уже светало, когда один из них наконец задремал, привалившись к подлокотнику дивана в гостиной. Художник слышал его дыхание и вставать совершенно не хотелось. Хотелось просто остаться в этом моменте на диване с братом и разговаривать о чём угодно, лишь бы не возвращаться в реальность. Сам он уснуть так и не смог. Тревога скручивала всё его тело, стоило только Майки уснуть и оставить его в тишине. Но рациональность всё же смогла победить невероятное и отчаянное желание разбудить родственника. Нельзя продолжать быть таким эгоистом, думая лишь о собственной шкуре. Пусть выспится перед уроками, что, кажется, начинались сегодня с третьего по расписанию. Совсем скоро Уэй-старший должен будет оказаться в школе со своей новой ролью и надутым безразличием, которое придётся играть, чтобы никто не заметил его слабости и перемен. В первую очередь, чтобы не заметил Фрэнк. Он повернул голову и посмотрел на Майки. Спал, поджав ноги, и выглядел сейчас совсем ребёнком. Таким невинным, будто и не было всех циничных выходок, грязи, в которой он увяз. Джерард вспомнил его слова: «Я знаю, каково тебе». И вдруг понял, что это правда. Он действительно знал. Знал эту боль, это чувство, когда собственное тело предаёт тебя, заставляя любить того, кто никогда не будет твоим. «И он выжил, — подумал Джерард. — Значит, и я смогу». Парень улыбнулся во сне, будто прочёл чужие мысли. — Я горжусь тобой, Майки, — прошептал Уэй-старший. — Теперь я это понимаю, — и он надеялся, что сквозь Царство Морфея его услышат. Ему пришлось осторожно высвобождаться из объятий брата, чтобы пойти в ванную и смыть с себя остатки всего, что успел пережить за несколько часов. Напоследок художник погладил родственника по голове, чтобы без слов отблагодарить его в который раз. Ведь кое-что хорошее этот алый цвет в глазах всё же ему принёс. …Вода не помогла ему расстаться ни с чем, кроме невидимого слоя пыли на коже. Он не мог даже на секунду отпустить мысль о новом осознании, свалившемся как снег на голову летом. В голове пластинкой заело лишь одно имя. Имя, которое спустило его в Преисподнюю. Ему снова нужно будет видеть Фрэнка. Фрэнка с Джамией. Влюблённого Фрэнка с влюблённой Джамией. Теперь без иллюзий, что всё может быть несколько иначе. Только горькая правда среди всей его сладкой лжи, что придётся изображать вместе с улыбкой на лице. Но самым страшным было то, что он даже сейчас не может однозначно ответить на вопрос о том, как поступил бы, будь у него выбор: никогда не знать его или оставить всё как есть. Казалось, что тут и думать не о чем, однако он всё же не знал какое решение бы принял. Это знакомство не просто подстегнуло его уверенность в себе: оно стёрло в порошок всю его личность до основания, весь годами отстроенный фасад. Однако вместе с этим принесло и невероятные эмоции, которые художник оправдывал любознательностью, интересом, избавлением от скуки — чем угодно, лишь бы убежать от правды, что теперь буквально всплыла в его взгляде вместе с осознанием. И вот сейчас он стоит перед зеркалом, чувствуя отвращение к себе и этой противной упаковке в его ладони. Оттягивает момент перед тем, как разбить последнее, что у него осталось. Настоящий цвет глаз, отполированный честностью. Джерард смотрел в своё отражение также, как и несколько часов назад, и не мог решиться на следующий шаг. Он перевёл взгляд на эту маленькую коробочку и почувствовал, как внутри всё сжимается. Такая обычная, такая доступная — её купить куда проще, чем несовершеннолетним сигареты, потому что не нужно долго искать магазин, где бы она продавалась. А для него она значила сейчас больше, чем все его рисунки, все его принципы, вся его жизнь до этого момента. Джерард провёл пальцем по прозрачному пластику, проникаясь холодом. Там, в двух крошечных резервуарах, покоились линзы. Идеально круглые, безжизненные, ждущие своего часа. «Срок годности: 2 года» — прочитал он на обороте. Два года. Столько же, сколько Фрэнк встречается с Джамией. Столько же, сколько его сердце билось вхолостую, не зная, что так скоро ему суждено загореться алым. Стоило ему об этом вспомнить, как руки сами полезли открывать пластиковый контейнер. Прозрачный диск линзы на кончике его пальца выглядел как капля застывшей фальши. Уэй медленно поднес её к глазу, чувствуя, как всё внутри него протестует. Это было даже физически невыносимо — перекрывать последние следы своей искренности, своего протеста. — Прощай, манифест, — прошептал он пересохшими губами. Веко судорожно дергалось, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но Джерард, стиснув зубы, заставил себя смотреть прямо. Через минуту зрение прояснилось. Но жжение осталось, напоминая о каждом миге его новой, лживой реальности. Он посмотрел на вторую линзу. Ему казалось, что он надевает на себя кандалы. Теперь каждое его моргание будет сопровождаться ощущением песка под веками, словно вечным напоминанием о том, что он влюбился в того, в кого не имел права. Как только он надел обе, мир в зеркале изменился. Красный пожар в отражении исчез, оставив после себя лишь бледную, выцветшую имитацию жизни, коей отныне казался, прежде любимый, зелёный цвет. Это выглядело идеально. Это выглядело мёртво. Джерард смотрел на себя и понимал, что с этого дня он — самая фальшивая картина в собственной коллекции.

***

Суббота. Двадцатое октября. Школа встретила его привычным гулом. Уэй шёл по коридору, чувствуя себя чужим в собственном теле. На сей раз он оттягивал приход сюда до последнего, а не пришёл заранее в привычной манере. В руках был кофе. Горький, без привычной сладости. Чтобы хотя бы эта горечь потушила пожар внутри, разрастающийся с каждым шагом. Парень зашёл в класс и сел на своё место. Взгляд сам скользнул на парту, располагающуюся в конце третьего ряда. Она всё ещё была также одинока, как и он сам. Её хозяины тоже опаздывают, словно намеренно, словно специально хотят дать ещё несколько минут отдышаться. Наверное, развлекаются. Джерард смотрел на это пустое место и думал о том, что сегодня всё будет иначе. Он будет сидеть здесь, смотреть на Фрэнка через проход, переписываться с ним в мессенджере и делать вид, что ничего не случилось. Что он всё ещё тот самый «честный художник». Но признаться, что глаза слезятся от чего-то инородного в них, а руки всё ещё не способны нарисовать ни одного наброска, было ещё хуже.

***

Айеро проснулся, услышав своё имя среди других нечленораздельный звуков, издаваемых девушкой. С трудом разлепляя глаза, он пытался прийти в себя и понять, что вообще происходит. Он перевёл взгляд на часы и увидел, что уже десятый час. Они проспали два чёртовых урока из четырех сокращённых, что были по субботам. В голове проносились вспоминания прошлого вечера в поиске объяснений его крепкого сна. И не нашлось ничего, кроме переписки с Уэем, который пророчил ему сладкие сны, будто заглядывая этим сообщением в будущее. Вот кто виновник этой утренней паники. Джамия уже натягивала на себя джинсы, когда он метнулся к шкафу за своей одеждой. Фрэнк в жизни бы так не спешил в школу, если бы только не навязчивое чувство тревоги внутри от одной мысли, что он не увидит друга. Тем более, что завтра уже воскресенье — время, когда они точно не встретятся. Он и сам не понимал, что за необходимость такая. Но с каждым прожитым днём он всё больше думал о том, что без зелёных глаз с искрами его жалкое существование становится ещё более невыносимым. Художник стал тем, кто привносит самые яркие краски в его жизнь сквозь всю темноту. И поэтому он был готов терпеть всё что угодно — даже увлечённое общение Уэя с Нестор, лишь бы только не покинул его, не оставил догорать в своей лжи.

***

Фрэнк влетел в класс примерно на середине второго урока. Джамия семенила следом, рассыпаясь в извинениях перед учителем: что-то про будильник, про выдуманные пробки, про то, что это больше не повторится. Парень слушал вполуха. Его взгляд уже скользил по рядам, ища одно-единственное место. И человека за ним. Джерард сидел на своём — второй ряд, предпоследняя парта. Смотрел в окно, делая вид, что его не касается их опоздание. Кофе в его руке почти остыл, но он всё равно подносил его к губам, будто это могло его чем-то согреть. Ему не хотелось думать чем опоздавшие занимались в действительности, раз даже придумали сказку про пробки, которые на деле их коснуться не могли. Он знал, что они ходят пешком. Художник боролся со своим телом, стараясь выбрать разум вместо сердца. Хотелось взглянуть на Айеро хоть одним глазком, но он отбрасывал эту мысль. Потому что рядом с ним стоит его девушка, его любовь. И ко всему прочему чувствовать ещё и укол теперь осознанной ревности не хотелось. Фрэнк прошёл к своему месту, впечатавшись взглядом в Уэя. Что-то точно было не так. Тревога разрасталась и подобралась ближе к горлу, сдавливая его. Он всегда приветствовал его своей улыбкой, всегда здоровался хотя бы кивком или махом ладони. А сейчас даже не поднял глаз. Уже сидя за партой, Айеро нервно ввёл пароль от телефона и разблокировал экран. Он так спешил сюда, что даже не проверил мессенджер. Спешил увидеть его, услышать голос и почувствовать запах привычного ментола. Быть может, Джерард обиделся на неотвеченное сообщение? Но уведомления не было. Фрэнк вернул свой взгляд с устройства обратно, смотрел на него и вспоминал их последнюю переписку. Они снова кидались шутками насчет сериала, придумывали мемы по нему же с рандомными картинками из интернета и стикерами с котами, Айеро шутил про его зависимость от кофе из-за частого упоминания напитка в чате, а после художник пожелал ему сладких снов. Он помнил всё до мелочей, каждое сообщение и смайлик к нему. Всё ведь было хорошо. Что случилось? За что он попал в немилость? И почему парень вообще так накручивает себя просто из-за того, что их взгляды не встретились? Джерард тем временем взял ручку и пытался снять напряжение хоть чем-то. Он чувствовал на себе взгляд юноши, сидящего по диагонали сзади, и хотел просто исчезнуть. Спрятаться от собственной красноты, от его алого цвета в глазах. Он буквально ощущал это жжение своими плечами через плотную ткань толстовки, и оно было отчётливее того же от линз. Больнее всего было то, что он хотел посмотреть в ответ, но знал, что после обязательно последует очередной, пронизывающий болью, удар. Удар по его осознанию, жалости к себе и ноющему сердцу. Он вспомнил как хотел узнать каждый блик настоящего цвета карих глаз Фрэнка. И думал о том, что никогда ещё не желал увидеть их так сильно. Потому что тогда был бы хоть малейший шанс на то, что он сможет вылезти из кожи вон и влюбить в себя Айеро. Он бы сделал что угодно, лишь бы не видеть его идеальную девушку рядом. Девушку, что могла его касаться, обнимать, готовить, засыпать и просыпаться рядом, шептать на ухо непотребства, заботиться, смотреть сериалы на одном диване, видеть его по пробуждению. Но всё это просто несбыточные мечты и потаённые желания. Сердце болезненно защемило, когда в голову вновь попала та самая картинка Фрэнка в свитере, которую он представлял на прошлой неделе. Он прикрыл веки и позволил себе дорисовать ее, фантазируя как тот уснул холодным вечером от усталости прямо в тёплой одежде, а утром искренне недоумевал с милым, нелепым видом и растрёпанными волосами. По телу пробежалась едва заметная дрожь, а руки сжались под партой в кулаки. Это было плохой идеей. Айеро видел как Джерард закрыл глаза, как он дёрнулся и как изменились его ладони. Он жадно изучал каждый жест, пока монотонный голос учителя и шёпот Джамии лишь мелькали где-то на задворках сознания. Фрэнк пытался найти ответы хоть в чем-то, но не получалось. Его существование просто игнорировали, он был в этом уверен. Парень нервно засунул руки в карман, намереваясь достать телефон, но его прервал голос учителя. — Молодой человек, Вы слушаете? — обращались к нему, пока остальные также развернулись в его сторону. Все, кроме Джерарда, который уткнулся в учебник, прекрасно зная о ком речь. Все, но не тот, чей взгляд был так нужен ему. В голове художника тем временем созревал план. Сегодня суббота, а значит осталось всего две перемены между оставшимися совмещёнными уроками. Это значило, что аудиторию менять не нужно было. И сложившиеся обстоятельства играли ему очень на руку. Уэй правда думал, что сможет. Сможет притворяться и просто надеть маску, изображая былое дружелюбие с натянутой улыбкой. Но, окунувшись в новую реальность, все его домыслы утонили в нахлынувшем море чувств, терпеть которые было выше его сил. Если он даже посмотреть на Фрэнка не смог, то что стоит говорить о чём-то большем? Любой контакт с кем-то из этой идеальной парочки казался ему пыткой. Даже просто голос кого-то из них с той стороны класса отзывался болью где-то под рёбрами и комом в собственном горле. Он просто не мог слышать тихий смех девушки и чувствовать на себе взгляд её парня. И он знал, что первая обязательно попытается к нему прицепиться на ближайшей перемене. Поэтому художник решил просто сразу пропадать со звонком в неизвестном направлении, а на следующем уроке даже попроситься выйти за пять минут до окончания занятия. Вещи ему не нужно забирать из аудитории, а отчитывать его за столь жалкий клочок времени потерянных знаний явно никто не будет.

***

Майки стоял у своего шкафчика, делая вид, что увлечён поиском какой-то тетради. Но на самом деле его взгляд был прикован к паре в конце коридора. Он видел всё: и то, как Джерард шел, прижимаясь к стене, словно стараясь занять как можно меньше пространства, и то, как Фрэнк, стоя рядом с Джамией, практически вывернул шею, пытаясь поймать взгляд художника. Уэй-младший смотрел на это со стороны, и зрелище было жалким. Художник прошел мимо Айеро, так и не подняв головы на него за весь день, следя своему плану весь учебный день. Он двигался быстро, рвано, его плечи были приподняты, а кулаки сжаты в карманах толстовки. Со стороны могло показаться, что он просто очень сильно спешит или погружен в свои мысли, но Майки знал — брат просто боится рассыпаться на части. Фрэнк же выглядел так, будто его ударили под дых. Его рука, которую Джамия собственнически поглаживала, безвольно повисла, а на лице застыло выражение абсолютного непонимания. Он не предпринимал попыток заговорить, не окликал — он просто смотрел на спину человека, который ещё вчера желал ему сладких снов, а сегодня превратился в ледяную статую. Майки видел, как Джерард на секунду замер у поворота на лестницу. Всего на мгновение. Он не обернулся, но юноша почувствовал это колебание. А затем старший скрылся в пролёте, окончательно разрывая их невидимую связь. «Ты всё-таки это сделал, Джи» — подумал Майки, чувствуя во рту привкус горечи. Он сделал выбор, и теперь эти «мёртвые» глаза, запечатанные дешёвым пластиком, стали реальностью для всех остальных. Джамия что-то говорила про свои переживания за художника, что он ведёт себя сегодня слишком странно и избегал их весь день. Её молодой человек только кивал, пока девушка тянула его в сторону выхода. Айеро послушно пошел за ней. Но Майки заметил, как парень еще раз обернулся на пустой коридор, где только что исчез художник. В его взгляде не было злости — только растерянность, граничащая с тихим отчаянием. Младший Уэй захлопнул шкафчик. Звук металла о металл прозвучал как выстрел в тишине опустевшего этажа. Родители говорили, что они должны быть друг у друга. Но сейчас Майки казалось, что его брат не принадлежит ни ему, ни Фрэнку, ни самому себе. Джерард добровольно запер себя в клетке из фальшивого безразличия, и ключи от неё лежали в мусорном ведре вместе с использованными блистерами от линз. Майки знал, что это только начало. Джерард думал, что линзы — это его щит. Но художник не понимал, что для Фрэнка Айеро это должно стать самой мучительной загадкой, которую тот когда-либо пытался разгадать. Что теперь будут пытаться найти глубину в его действиях, словно переставляя роли. И что тишина, которой Джерард пытался отгородиться, будет кричать громче любых слов.

...

Субботний день клонился к закату, накрывая город тяжёлым, серым саваном выходных. Пока один, запершись в своей комнате, вглядывался в пустоту и чувствовал, как после снятых линз в глазах осталась лишь жгучая соль, другой сидел на краю своей кровати, не выпуская из рук телефон. Он в сотый раз прокручивал их последнюю переписку, не понимая, в какой именно момент «сладкие сны» превратились в ледяное отчуждение. Майки оказался прав: тишина, которой Джерард пытался защитить их обоих, стала для Фрэнка самой изощрённой пыткой. В этот вечер они оба были заперты в своих комнатах — первый в своей осознанной лжи, второй в пугающем неведении. И разделявшие их километры казались теперь бесконечной пропастью, через которую больше не будет переброшено ни одного моста.