Манифест глаз

Суббота. Двадцать седьмое октября. Майки шёл в свою комнату, намереваясь лечь спать и выспаться в единственный выходной день. За эту неделю он успел вымотаться вполне достаточно, но ужас был в том, что не физически — морально. Парень, который раньше после школы беззаботно пропадал с друзьями и «любовниками», теперь чувствовал, как каждый час вне дома отзывается тревогой за брата. Ему пришлось повзрослеть быстрее, чем он ожидал, и это была цена, которую он платил за покой Джерарда. Всё это настигло слишком неожиданно и резко, сметая привычную рутину. Проходя мимо обители чужого затворничества, он уловил краем уха тихие всхлипы. Он мельком заглянул в приоткрытую дверь и увидел сгорбленное тело, сидящее на полу рядом с телефоном. — Джи? Что случилось? — тихо спросил юноша, подойдя сзади и взяв родственника за плечо. Художник медленно перевёл взгляд на него, кивая в сторону устройства. Майки молча подошёл за мобильным и протянул владельцу, чтобы тот разблокировал экран. Он присел, вчитываясь в текст сообщения и нахмурился, ощущая вскипающую злость. Всё это предложение показалось младшему безумием. Джерард только начал подавать признаки того, что начинает абстрагироваться: вернулся к рисованию. Это было неубедительно, но хоть что-то и лучше, чем просто пялиться в потолок круглыми сутками. Художник только задышал, возвращаясь к своему творчеству, а тут его снова хотят окунуть в эпицентр пожара первых дней, и приглашают в Ад под прикрытием «праздника». — Ты ведь не думаешь соглашаться? — Я не знаю, — старший замотал головой, крепче обнимая свои колени, прижатые к груди. — Что, если ему действительно так нужна эта дружба? Майки вздохнул, пытаясь подобрать мягкие слова, несмотря на раздражение, бушующее внутри. Не на брата — по большей части на Джамию и, совсем немного, на «стокгольмский синдром» художника. — Ты не обязан быть чьей-то надеждой вопреки самому себе, — парень аккуратно обнял близкого. — Просто проигнорируй это. — А что если… — начал Джерард, но его перебили. — Джи, ты только что взял кисть. Если ты пойдешь туда и увидишь его с ней, то снова превратишься в ту пустую и бездушную статую со связанными руками, — Майки пытался поймать взгляд брата. — Ты сломаешь себя окончательно, встретившись с ними по собственному желанию вне школы. Кто знает, насколько открыто они ведут себя за её пределами? Уэй-старший не желал смотреть на него в ответ. В нём боролись две стороны: совесть с переживаниями о любимом человеке и понимание, что в словах младшего нет ничего, кроме истины. Ему словно давали разрешение выбрать себя и показывали важность этого, приводя вполне разумные аргументы спасать своё состояние, а не чужое. Даже если это «чужое» было самым родным. — Наверное, ты прав… — прошептал Джерард и кивнул, стараясь убедить в этом и себя. Майки видел все сомнения, неуверенность. Знал, что за этим кивком нет той твёрдости, которую хотелось бы увидеть им обоим. Юноша сильнее сжал телефон в своих руках и прикусил щёку, обдумывая как лучше поступить. Он боялся показаться эгоистом, но страх за брата был ещё сильнее. — Я заберу его, — решительно сказал он, поднимаясь с места. — Тебе это не нужно. Если ничто не сможет заставить твоё сердце замолчать, то я хотя бы разбавлю его голос своим разумом. И действиями, на которые ты сам не способен из-за его трепета. Художник наконец поднял взгляд на удаляющуюся спину родственника. Ему хотелось бы разозлиться сейчас на происходящее, но почему-то он не чувствовал в этот момент ничего, кроме благодарности. Он знал, что за этой напыщенной жестокостью не кроется ничего, кроме заботы. Заботы, что так на самом деле нужна была ему для принятия правильного решения. Джерард остался в тишине. Он не пойдёт. Он останется здесь, в своём сером коконе, защищённый братом и собственным бессилием. Однако, стоило ему открыть глаза и взглянуть на чистый лист, приколотый к ещё чистому мольберту, как рука сама потянулась к грифелю. Если он не встретится с Фрэнком наяву, тот неизбежно придёт к нему на бумаге. Это была единственная форма общения, которую он мог себе позволить, не рискуя окончательно сойти с ума. Не без чужой помощи, но он выбрал сохранить вдохновение.

***

Понедельник. Двадцать девятое октября. Майки брёл по школе, придерживая спадающую лямку красного рюкзака — около двух лет назад он попросил родителей купить его себе именно в этом цвете. Однако теперь при виде любой подобной расцветки начинало тошнить. Как и от этих дурацких уведомлений на телефоне от «поклонников», что уже несколько дней оставались без ответа. Парень научился и привык видеть в любви только инструмент для собственной выгоды — подарки, дорогой ужин в шикарных ресторанах, недешёвые развлечения с любовниками, дарящие впечатления. Для него чувства других были «валютой», которую он легко обменивал на деньги. Сейчас же он со стороны наблюдал за тем, что на самом деле влечёт за собой настоящая краснота в глазах и вспоминал как это было с ним из-за какой-то высокомерной девчонки. Он правда успел позабыть об этом напрочь, погружаясь лишь в ощущение власти над другими. Уэй-младший каждый день наблюдал за страданиями своего брата и видел, как тот буквально рассыпается в прах под гнётом влюблённости. Всё воскресенье Джерард ни разу не вышел из своей комнаты даже за кофе или покурить. Он просто рисовал снова и снова портрет одного и того же человека. Человека, что сжигал заживо в любви к нему. Подкармливая, Майки успел увидеть всю его тоску и бессилие, ощущая и собственное. Он мог забрать телефон, отговорить от встречи с Фрэнком и привести сотню аргументов этого решения, — однако после осознал, что ничто не способен сделать со злостью художника на себя за каждый набросок с до боли знакомым силуэтом. Младший слышал как тот сминает одну бумагу за другой, как рвал некоторые из них и ронял голову с глухим стуком на стол, потому что новые линии всё равно складывались в образ Айеро. Ему необязательно было смотреть — этих звуков за стенкой уже было достаточно, чтобы понять всю бесполезность построенных ограждений, что ни на минуту легче не делали его брату. Майки шёл по коридору, лавируя между спешащими учениками, когда краем глаза заметил осунувшуюся фигуру у шкафчиков. Фрэнк стоял, прислонившись спиной к холодному металлу, и смотрел куда-то в пустоту, не замечая ни толпы вокруг, ни того, как Джамия что-то тихо говорила ему, едва касаясь плеча. «Он похож на живой труп» — пронеслось в голове парня. Тот самый Фрэнк Айеро, которого юноша по рассказам брата помнил живым и дерзким, теперь выглядел как тень. Его взгляд был стеклянным, устремленным в никуда. Майки ожидал увидеть в нём что угодно — злость, обиду, равнодушие, но вместо этого там читались лишь боль и отчаяние. Младший был так уверен в своей правоте, а теперь вдруг ощутил укол вины за то, что послушал «разум». Перед ним стоял не враг, а такая же жертва обстоятельств — кто-то, кто медленно умирал, подобно самому художнику. Майки сам делал больно другим, но только сейчас осознал, как это ужасно. Теперь он наконец начал понимать, за что его так осуждал Джерард годами. Только сам он не был способен хоть на долю секунды «презирать» брата в ответ, чувствуя лишь сожаление и жалость. Потому что тот делает это не для своего удовольствия, а от безысходности. Объединяло, вне зависимости от причин, лишь одно: оба закапывали и себя, и других в самую глубокую и бездонную яму. Юноша ещё раз посмотрел на Айеро и словно увидел в нём плод каждого своего фальшивого «люблю» — мумию на месте человека. Руки сами полезли за телефоном в карман. С комом в горле он набрался смелости и решительности сделать то, что должен был ещё в самом начале этой катастрофы в жизни Джерарда, побывав на месте зрителя — заблокировать несколько абонентов. Так будет лучше, чем просто не отвечать им и неосознанно дарить призрачные ложные надежды. «Осталось придумать как спасти ещё двух человек от этого дерьма» — подумал Майки, направляясь к выходу из школы. По пути у него была лишь одна мысль: он обязательно расскажет художнику о виде его мученика. Потому что иначе обречёт Фрэнка на непроглядную тьму, а Джерарда — на муки совести позже за то, что не мог поделиться светом. Потому что никому не становится лучше.

***

Состояние Айеро не менялось, только становилось хуже с каждым прожитым уроком без Уэя в его поле зрения. Прошла уже почти неделя после его исчезновения из школы, и каждый новый рассвет встречал Фрэнка одним и тем же: липким ужасом в груди и пустотой там, где раньше появлялось хоть что-то живое. Он перестал считать дни — всё равно любое утро по-прежнему начиналось с взгляда на пустую парту во втором ряду, а вечер заканчивался бесплодным взглядом в потолок и попытками не думать. Не думать о том, как Джерард усмехался, когда они спорили. Не думать о том, как его имя прозвучало в тот последний раз с такой нежностью, что до сих пор отзывалось болью где-то под рёбрами. Он несколько раз порывался написать ему, но так и не решился. Маленький демон на плече так и нашёптывал: «он избегает тебя, ты — главная причина, по которой он прячется». И голос этого чёрта звучал всё увереннее с каждым днём молчания. Фрэнк не знал, во что хочет верить сильнее: в слова дьявола или больничный. У первого были весомые аргументы: художник с самого начала говорил, что не ищет друзей, что ему просто интересно разгадывать людей. Следовательно, в исчезновении мог быть виноват Айеро, который словно закрыл на это глаза и растворился в «эксперименте», позволив себе чувствовать то, чего не должен был. Но где-то глубоко внутри, там, где демон не мог достать, теплилась другая правда. Та, что заставляла его волноваться по-настоящему, несмотря на все доводы разума. Та, что приговаривала: «А вдруг ему правда плохо? Вдруг он страдает? Вдруг ты ему нужен?». По всем пунктам Фрэнк чувствовал себя жалким. Он пытался списать это на эмпатию, на природную способность сопереживать, но память тогда услужливо подсовывала другой период. Две недели, когда болела Джамия. Тогда он тоже волновался, конечно. Совсем немного. Это было другое волнение — спокойное, почти бытовое, как забота о привычной вещи, что временно вышла из строя. Сейчас же внутри бушевал настоящий пожар, от которого не спасали ни холодный душ, ни попытки отвлечься. И это пугало больше всего. Потому что Нестор была его девушкой. А Джерард — просто другом. Просто соседом по парте. Просто человеком, с которым они слушали музыку и обсуждали сериалы. «Просто». От этого слова хотелось выть. Джамия поддерживала его каждый прожитый день как могла. Она приносила чай и еду, молчала, когда нужна тишина, не трогала, когда он отстранялся. Она была идеальной — такой, какой и должна быть девушка, когда её парню плохо. Но, чем больше она старалась, тем острее Айеро чувствовал свою вину. Потому что единственный человек, чья поддержка была ему нужна, находился неизвестно где и неизвестно почему молчал. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что готов на всё. Готов унижаться, готов просить прощения за то, в чём не виноват, готов стать кем угодно — другом, приятелем, просто знакомым, — лишь бы снова услышать этот голос. Лишь бы снова почувствовать себя живым. Но дьявол на плече давил: «Ты для него уже никто. Смирись». И Фрэнк смирялся. Каждый вечер. Каждую ночь. Каждое утро заново. Он не знал, что в другом конце города, в такой же тёмной комнате, художник рисовал его портрет и сходил с ума от того, что другое их общение им больше недоступно. Вывод из этого был только один: Айеро вовсе не в порядке и совершенно запутался в себе. И помочь разобраться ему мог только тот, кто создал этот клубок. Тот, чьи руки так аккуратно и, одновременно, жестоко распутывали моток каждый день их короткого знакомства.

***

Вечер понедельника. Двадцать девятое октября. Майки потягивал остывшее какао из любимой кружки с принтом из какого-то мультика. В голове ярким пятном застыл безжизненный образ Фрэнка и такой же его брата, который на сей раз заперся в комнате на замок. Парень стучался несколько раз, но вместо «заходи» услышал по ту сторону только столкновение какой-то канцелярии со стеной и следом тихий шелест скомканной бумаги, отправляющейся на пол. После нескольких неудачных попыток Уэй-младший решил, что лучше потратить это время на формулирование мыслей в дельные предложения, доносящие его позицию. Так продолжаться больше не могло — это просто какое-то безумие, охватывающие слишком многих. На экране телефона загорелось новое уведомление. Кто-то из его ухажёров создал фейк и теперь строчил с него. Писал о том, что хочет узнать причину, рассказывал как ему плохо и что хочет всё вернуть. На это Майки только вздохнул, намереваясь заблокировать и этот контакт, как наткнулся на последнюю смску. jack: ты что, не понимаешь как я себя чувствую сейчас? ты пропал и оставил меня тут копаться в себе Младший с силой сжал устройство в руках и отбросил в другой угол стола. Эти проклятые слова будто писал не Джэк, а бедный Айеро, что находился в таком же неведении. Он резко поднялся со стула и направился в комнату брата — его отражения в данной, нелепой, ситуации. — Ты сейчас же меня впустишь! — юноша несколько раз ударил по двери, вкладывая в эти удары кулаков всю свою решительность. Спустя несколько секунд перед ним стоял недовольный Джерард с лицом, выражающее полное непонимание. Руки его были расставлены так, что дальше в обитель прохода не было. — Я видел Фрэнка, — объяснил Майки и, поймав момент растерянности художника, откинул все «преграды». — И зачем ты мне это говоришь? — сглатывая ком в горле, спросил старший. — Подвожу к тому, что был не прав, — вздохнул младший, присаживаясь на кровать. — Мы все проиграли, Джи. — О чём ты, блять, говоришь?! — крикнул Джерард, разворачиваясь к брату. Это было его финальной точкой. Он никогда не позволял себе злиться так, чтобы эта агрессия коснулась кого-то, кроме подушки, но сейчас иначе не получилось. Больше не мог сдерживать себя и отрываться лишь на рисунках, разбросанных по комнате — они тоже успели сотню раз разозлить. Он совершенно не понимал к чему клонит его родственник, и это стало последней каплей, ведь тем также было сказано и имя, подарившее все негативные чувства, что он успел пережить за последнюю неделю. — Не один ты здесь страдаешь, — ровным тоном сказал Майки, в упор смотря в чужие глаза. — Вы оба выглядите мёртвыми. — Я знаю, — теперь спокойно сказал старший, — но так будет лучше для всех. Не сейчас, но позже обязательно. — Да ни черта! — младший поднялся и подошёл почти вплотную к брату. — Ты не видел его! Ты не понимаешь, что убиваешь на деле каждого из вас. Он выглядит как забитый котёнок, которого бросили на свалку! Как котёнок, как мумия, как живой труп, как кто угодно, но не человек! — не выдерживая, продолжал он. — Он выглядит как ты, Джи. И даже я обжигаюсь о вашу боль, когда вижу это со стороны, — уже тихо закончил младший. Джерард, слушая этот монолог, ощущал, как скручивает желудок от каждого слова. Он впечатался взглядом в брата, который в ответ так же смотрел на него. Он никогда не видел Майки таким. Парень, что, казалось бы, никогда не заботился о чувствах других, сейчас говорит о состоянии Айеро, не подбирая выражений. — Я сделаю ещё хуже, если пойду туда или верну общение, — только и смог выдавить он, сжимая кулаки. — Да с чего ты это взял? — Ты сам мне об этом говорил! Думаешь, я этого не хочу? Не хочу всё вернуть и переписываться, как ни в чём не бывало? — художник начал истерически посмеиваться. — Я бы всё отдал, лишь бы выколоть каждый алый тон из своих глаз и просто дружить с ним! Но это не поможет. — Я ошибся. И ты ошибаешься. — В чём? — голос стал громче. — Считаешь, влюблённой парочке так нужен третий угол, чтобы собрать любовный треугольник? Кому нужны мои чувства, если даже я сам их проклинаю, а? — Джерард замотал головой, со злости прикусывая нижнюю губу. — Тогда иди. Посмотри на состояние Фрэнка, посмотри, как они счастливы с Джамией, — со сталью сказал Майки. — Убей в себе надежду последним, самым сильным ударом. Либо ты вернешься оттуда свободным, либо окончательно разбитым, но так продолжаться не может. Юноша подошёл к, открытой нараспашку, двери и добавил: — Надень свою самую лучшую маску, притворись этим своим холодным исследователем, но дай вам шанс. Или уничтожь это всё окончательно уже осознанно, — он кинул последний взгляд на художника. — Иногда послушать сердце и показаться слабым — и есть самая страшная сила. Напоследок младший достал чужой телефон из кармана и, слегка присев, бросил так, чтобы тот проскользил прямо к ногам подростка.

***

Всю ночь Джерард ворочался во сне, не в силах уснуть. В голову лезли навязчивые мысли о разговоре с братом и вся его решительность в глазах, смешанная с каким-то еле заметным проблеском сожаления. Старшего до безумия злило поведение родственника. Он не мог осуждать Майки за это, однако реагировать иначе — тоже, когда тот сначала сам отговорил его принимать приглашение на вечеринку-сюрприз и привёл весомые аргументы, а спустя день так просто ворвался в комнату и бросил, что ошибся. Весь оставшийся вечер субботы Уэй-старший провёл, убеждая себя в том, что правильным будет остаться дома и никуда не дёргаться, что это импульсивное желание не пойдёт на пользу никому. Он был рад, что тогда Майки позволил ему быть слабым, подчёркивая, что это именно нужно. И художник повёлся, запирая всё своё желание встречи в творчество, восполняя отсутствие Фрэнка в его жизни хотя бы его силуэтом на набросках. Он гневался на себя, рисовал, раздражался с тоски, рисовал, тонул в бессилии, рисовал, вспоминал до боли знакомые черты лица, рисовал. А затем большую часть сминал и рвал на куски, потому что он не должен был этого делать точно так же, как и влюбиться. Затем, когда он смирился, брат просто сказал «я был не прав» и начал рассказывать о состоянии Айеро так, словно Джерард последний эгоист. Парень понимал, что Майки не имел в виду ничего плохого в его сторону, но иначе это услышать было нельзя. Он вспомнил как на него смотрели глаза Фрэнка в последний день их встречи — потерянные, тяжёлые, пропитанные оттенком боли. Сложно даже представить как он мог выглядеть сейчас, ведь тогда художнику казалось, что хуже той грусти во взгляде на красивом лице быть просто не может. Неужели всё-таки возможно? Неужели всё плохо до такой степени, что даже незнакомый Айеро человек смог найти в его состоянии настолько страшное, что готов был признать свою неправоту и, не подбирая слов для разбитого Джерарда, ворваться в комнату и высказать всё, что думает? Сердце ныло от одной мысли об этом. А следом ударяла та, внушающая, что Майки не стал бы просто так вести себя подобным образом, учитывая с каким трепетом относился к художнику всю неделю. Примерно так прошла бессонная ночь Уэя, смотрящего на яркие звёзды и блеклую луну через окно, что впускало в его комнату холодный воздух. Утро вторника. Тридцатое октября. На рассвете он услышал, как брат завтракает перед школой. Старший медленно спустился на первый этаж, чтобы задать главный вопрос, ответа на который так и не смог найти. Лишь с ним у него бы получилось принять решение. — С каких пор для тебя это стало таким важным, если ты сам делал многим больно? — без приветствий спросил Джерард, садясь напротив. Майки жевал тост с клубничном джемом и несколько секунд просто молчал, игнорируя присутствие родственника. Спустя около двух минут, он всё же сказал: — Увидел плоды своего идиотизма со стороны и стало неприятно, — он сделал паузу. — Можешь назвать это двойными стандартами, если хочешь. — Не хочу, — помотал головой художник. — но ты ведь наверняка и сам всегда подозревал какого твоим ухажёрам. Почему именно Фрэнк заставил тебя передумать? И заставил ли? Младший тихо усмехнулся, возвращая свой завтрак на тарелку. — Я заблокировал всех после него, Джи, — тихо ответил подросток, словно стыдясь. — Сначала я их просто игнорировал, пока всю неделю наблюдал за твоими страданиями. Но, стоило встретить Айеро, и я понял, что даже этого недостаточно. Джерард посмотрел в глаза брату. Он не ожидал. Подозревал, что что-то могло измениться в его мировоззрении, однако не думал, что так глобально. Что несколько дней смогут разрушить то, что строилось не один год. — Почему именно он? — повторил вопрос художник и теперь в его голосе было не столько любопытства, сколько удивления и вязкой, противной тревоги. — Я ожидал увидеть злость или обиду в нём, ведь это казалось мне самыми логичными чувствами, когда тебя бросают без объяснения причин, — признался юноша, вздыхая. — Но в глазах читались только боль и обречённость. Он словно погряз в отчаянии настолько, что даже не пытался скрыть. Мы не стояли близко друг к другу, и всё равно я успел будто перенять на себя эту пустоту, следом за которой пришло сожаление. Сердце Джерарда сжалось, когда он нашёл в этих словах подтверждение всем своим страхам. Фрэнк действительно должен быть похожим на безжизненное тело, раз сумел вызвать такую реакцию. И от этого было ужаснее всего. — Ты правда думаешь, что я могу попытаться? Что в этом есть смысл? — художник уже знал ответ, но ему нужно было услышать подтверждение из других уст. — Джи, терять уже нечего, понимаешь? Вы оба в яме этой тоски друг по другу, — Майки сказал это с такой нежностью, на которую только был способен, и протянул ладонь брату. — Просто попытайся. Что бы из этой попытки не вышло, я в любом случае не оставлю тебя и буду рядом. Джерард вложил свою руку в чужую, ощущая как в глазах начинает появляться предательская влага. Он погладил пальцем тыльную сторону кисти родственника и прошептал: — Я невероятно тобой горжусь. Спасибо за всё это. — Вы оба открыли мне глаза. Теперь моя очередь спасать каждого, — улыбнулся юноша. — И если получится, то этот подарок заменит каждый материальный. Теперь у него не стоял выбор. Было только твёрдое решение.