Манифест глаз

Они шли молча первые несколько минут, но это молчание не давило. Как раньше. Оно было тёплым, почти уютным, словно старый плед, в который хочется закутаться с головой. Фрэнк то и дело сжимал пальцы Джерарда чуть крепче, неосознанно проверяя, не исчезнет ли тот, не развеется ли, как в его почти пророческих снах. И каждый раз чувствовал ответное пожатие — твёрдое, трепетное. А потом они заговорили. О всякой ерунде: о том, насколько сильно промокли, и что рискнули завтра проснуться с температурой. Художник ворчал, что его любимое пальто теперь можно выжимать, Айеро усмехался и предлагал купить новое, на что Уэй закатывал глаза и напоминал, что его бюджет после покупки кофе на этой неделе стремится к нулю. Они спорили о фильме, который посмотрят, если вдруг не уснут до утра, и никак не могли прийти к согласию — Джерард настаивал на чём-то старом и чёрно-белом, а Фрэнк крутил носом и предлагал ужастик. В какой-то момент оба поняли, что несут полную чушь, и одновременно рассмеялись до оттепели в душе. Пусть завтра всё рухнет, пусть придётся отвечать за каждый свой шаг — сейчас они были вместе, спорили о мелочах и считали лужи под ногами. Город спал. Редкие фонари разгоняли темноту, выхватывая из мрака их фигуры. Иногда их плечи соприкасались, и от этих случайных касаний по телу пробегала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Где-то вдалеке лаяла собака, шуршали шины проезжающих машин, мир жил своей обычной ночной жизнью. Но для них двоих не существовало ничего, кроме ритма шагов, стука сердец и этого общего дыхания, которое никак не могло успокоиться. Две тени, слившиеся в одну — как во сне, там, на поле. Они зашли в дом семейства Уэй, всё ещё глупо хихикая. Айеро не сдержался и толкнул парня к стенке, с вожделением воруя у того их третий поцелуй. Оба начали вести счёт, потому что втайне никто не мог отделаться от страха, что взаимность растворится в рассвете обстоятельств и присутствует лимит на восполнение этой жажды. Джерард безотказно млел от того, с каким рвением Фрэнк прижимает его к стене, и игрался с чужим колечком в губе, вырывая такой манипуляцией тихие, нетерпимые вздохи. Мокрая одежда липла к телу, но дискомфорт остался незамеченным — были только руки друг друга и долгожданное тепло. Когда они оторвались, Айеро стянул пальто с художника и повесил его вместе со своей курткой на крючки сбоку, на которые ему любезно кивнул хозяин дома — один из, но единственный, кто так сильно волновал. Парни начали скидывать с себя влажную обувь, бурча себе что-то под нос, и синхронно вздрогнули, услышав голос со стороны кухни, находящейся совсем близко. — Ну наконец-то! — ворчал Майки, направляясь к входной двери, и на первом же шаге в прихожую застыл. Юноша скрестил руки на груди, вздёрнув бровь. В планах было отчитать брата за отсутствие телефона на его спонтанной прогулке и выругаться, что больничный — хреновая идея, однако сейчас язык онемел вместе с ним. Не зря бессонница его настигла. — У нас гости? — выдал он самое очевидное из того, что пришло в голову. Сложив руки за спиной в замок, старший прикусил губу от неоправданной надежды на крепкий сон родственника. Парень рядом, очевидно не готовый к новым знакомствам, просто стоял с неприкрытой потерянностью на лице. — Что ж, — выдал Джерард, цокнув. — Фрэнки, знакомься — это Майки. Майки, это Фрэнки. — Привет, — неловко поздоровался Айеро, не зная, что ещё может сказать. — Наслышан, — усмехнулся младший, кивнув. — Чай с лимоном, кофе и какао или все три порции последнего? — Наверное, всё же лучше твоё любимое, — решил художник, намеренно игнорируя недоумённый, направленный прямо на него взгляд сбоку. — Мы пока переоденемся.

***

Уэй копался на полках своего шкафа, пытаясь найти нормальный низ под размер его долгожданному гостю. Фрэнк, устроившись на стуле и будучи совершенно сбитым с толку, прожигал глазами его спину, на которой теперь красовалась лишь слегка влажная майка. Почему именно он не может отвести свой взор, он не понимал: то ли чтобы ему наконец дали хоть какие-то объяснения этого «наслышан», то ли потому, что с таким верхом и мокрыми, обтягивающими джинсами Джерард выглядел слишком соблазнительно. Художник победно хлопнул в ладоши, отыскав какие-то красные штаны. Конечно, приличными их назвать было сложно, однако ничего более подходящего найти не удалось. Себе он выбрал серые и подхватил две футболки oversize: на одной из них был Курт Кобейн, на другой — Том и Джерри из всем известного мультика. Очевидно, какую он собирался надеть сам. — Ты издеваешься надо мной, да? — возмутился Айеро, посматривая на кота с мышью на вещице. — Поверь, есть тот, кто справится с этой задачкой получше. Тебе ещё предстоит в этом убедиться, — прыснул Уэй и оставил крохотный поцелуй на хмуром лице. — Я забегу в ванную, а ты переоденься и сразу спускайся на кухню.

***

Майки сидел за столом с тремя кружками какао и грыз печенье, которое достал из ящика скорее для вида, чем из реального желания угощать. Он потёр переносицу, силясь осмыслить, как вообще вышло, что сейчас он сидит в родительском доме и ждёт этих двоих. Вроде бы ещё вечером брат ворчал на его советы, называл их бесполезными и вообще собирался побыть один. А в итоге пришёл с тем самым Фрэнком, о котором они говорили последние недели. С тем самым, из-за которого Джерард не спал ночами, рисовал до изнеможения и сходил с ума от тишины в телефоне. Юноша откусил ещё кусочек сладости и задумчиво уставился в точку перед собой. С одной стороны, хотелось встать и уйти к себе, дать им пространство. С другой — любопытство раздирало. Он столько слышал об этом Айеро, столько раз видел, как родственник страдает из-за него, что теперь, когда тот оказался здесь, продрогший, взлохмаченный, но смотрящий на художника так, будто тот был центром вселенной, Майки просто не мог не остаться. Хотя бы на пять минут. Хотя бы чтобы убедиться, что они поступили осознанно. Фрэнк спустился первым, сминая от неловкости край этой смешной футболки, и прошёл за стол, пытаясь не думать о том, что выглядит как настоящий клоун. Парень притянул к себе какао и, услышав тихий несдержанный смех младшего, вздохнул. — Всё так плохо? — спросил Айеро и поджал губы, когда понял, что даже кружку взял с принтом этого детского мультика. — Да нет, просто забавно, — успокоил юноша. — Узнаю брата и его пакости. Несколько секунд канули в наслаждение приятной сладостью напитка. Фрэнк, сжав ладонями кружку, вбирал в себя её тепло, пока второй подтолкнул к нему пачку с печеньем. К счастью, обычным овсяным и без шоколада. — Что значит «наслышан»? — осмелился прервать тишину Айеро. — Неужели о моих заслугах умолчали? — несерьёзно возмутился Майки со смешком. — Я, вообще-то, серый кардинал. — Он говорил обо мне? — Больше, чем ты думаешь, — младший наигранно закатил глаза. Как раз в этот момент спустился Джерард. По лестнице он нарочно шёл тихо, не желая прервать идиллию этих двоих и, возможно, даже что-то подслушать. Оказавшись внизу, он хлопнул брата по плечу и наклонился к его уху, громко прошептав: — Что это вы тут обсуждаете, а? — То, что ты не успел мне рассказать, — Фрэнк скрестил руки на груди и кивнул вбок, чтобы этот подлец сел с ним рядом. — Прости, просто кое-кто затыкал мне рот, — хмыкнул художник, грациозно проходя к стулу, на который ему мягко намекали приземлиться. Майки состроил гримасу, изображающую одновременно «мне зачем эти подробности?» и «ахуеть». — Так-так, — остановил младший, — давайте по порядку. — Да, начинай, Джи, — поддержал Айеро и накрыл горячей ладонью колено Уэя под столом. Джерард чуть склонил голову, намереваясь спрятать смущение за красными прядями влажных волос. Вся эта ситуация в целом вгоняла в краску, а тут ещё и этот собственнический жест, от которого хотелось просто растечься в лужу. — Ладно, раз больше нет смысла скрывать… — художник прикусил губу, собираясь с мыслями. — В ночь, когда физиология меня немного подвела, Майки изволил меня поддержать. Тогда мы оба забыли о всех разногласиях, неприязни, и благодаря этому сблизились по-настоящему, — он усмехнулся в себя, бросив быстрый взгляд на Фрэнка. — Аффект, под которым я находился, дал приказ выложить ему всё без утайки. И, судя по тому, что он знает о твоей любви к чаю с лимоном, ты можешь представить, сколько я о тебе говорил. — Пока вы тут флиртуете, я перейду к главной части, — широко улыбнулся младший, поставив локти на стол. — Это я уговорил этого упрямца пойти на день рождения. Даже наорал на него чуть-чуть. Айеро, до этого смотревший лишь на Джерарда влюблённым взглядом, чуть нахмурился и перевёл внимание на его родственника. — То есть? — Майки, ты засранец, — пробубнил себе под нос Уэй-старший. — Сначала я был против. Но потом увидел тебя в школе у шкафчиков с кислой миной, и меня пробрала жалость уже не только к брату, — оправдался младший, пожав плечами. — Джи… — Фрэнк вернул свой взор обратно. — Это как-то связано с тем, что Майки осознал свои поступки? Я что — и есть тот «кое-кто», кого он увидел? — Так и ты обо мне наслышан? Держу пари, что брат выставлял меня тем ещё подонком, — младший прыснул. — Ты, чёрт возьми, каждое моё слово запоминаешь? — фыркнул Джерард. Но внутри всё равно почувствовал приятное тепло от этого факта. — Стараюсь, — съехидничал Айеро и стиснул чужую коленку сильнее, за что получил ещё один псевдогневный взгляд в свой адрес. — Что ещё? — Я знаю о твоей истории с линзами и сразу высказал подозрения, что вы два влюблённых друг в друга придурка, — вклинился Майки. — О, а ещё этот художник нарисовал примерно миллион твоих портретов, — явно мстил он. — Братец просто любит совать везде свой маленький любопытный нос, — продолжал ворчать Уэй-старший. — И даже шантажировать. — А про Джамию ты зачем ему рассказал? — недоумевал Фрэнк, не успевая переваривать информацию из этих перепалок. — Вообще-то без меня Джи бы сгинул от отчаяния, а ты не сидел бы сейчас здесь, — младший специально с хлюпом отпил какао, о котором остальные успели позабыть. — Я попрошу. — Это правда, — почти синхронно вздохнули оба и переглянулись, рассмеявшись. Майки вздохнул, закатив глаза. В целом ожидать нормального разговора сейчас было опрометчиво — чересчур радостные. И, как бы юноша ни хотел их вразумить, прерывать такой долгожданный момент серьёзными вопросами не стал. — Как вы встретились? — решился спросить напоследок он. — Случайно, — улыбнулся Айеро. — Мы поговорили, не волнуйся, — добавил Джерард. — Я бы сказал «покричали», — поправил Фрэнк. Удовлетворённый ответом, Майки встал из-за стола. — В любом случае миссия выполнена! Теперь серый кардинал уходит на покой. — Спокойной ночи, — снова в один голос сказали двое, прыснув после. Младший перешагнул несколько ступенек, когда не удержался и обернулся. Смотря, как близко сидят они друг к другу, будто боясь, что если отодвинутся хоть на сантиметр, то снова потеряются, юноша чувствовал внутри что-то лёгкое и одновременно колючее. Страх. Он слишком хорошо понимал, что счастье можно потерять в один нещадный миг. Что один неправильный шаг, одно неосторожное слово — и всё, что они с таким трудом построили, рухнет. — Только не потеряйте это, — тихо сказал Майки, не отрывая взор. — Вы слишком долго шли друг к другу, чтобы теперь облажаться. Они оба обернулись на него. Джерард поджал губы, не зная, что ответить — по большей части всё зависело не от него, поэтому он просто благодарил взглядом. Фрэнк тоже молча передал своё «спасибо» и, отпустив колено, взял любимого за руку. Младший понимающе кивнул, улыбнувшись, и отвернулся, засеменив по лестнице вверх. Уже на втором этаже послышался голос Айеро, догоняя: — Больше не облажаюсь, — прикрикнул он, чтобы его точно услышал каждый. — Обещаешь? — почти прошептал художник, переплетая их пальцы. — Только покажи мне все эти загадочные портреты и сними наконец чёртовы линзы.

***

Оставив гостя в своей комнате с парой мольбертов и аргументировав, что сейчас такого количества будет вполне достаточно — хватит потрясений на сегодня, — Уэй направился в ванную. За последние полчаса Джерард успел немного возненавидеть Майки за то, что тот крадёт драгоценное время с Фрэнком, но не мог отделаться от мягкой улыбки на лице и отрицать, что подобная разрядка была нужна всем. И что советы брата снова сработали. Слишком многое произошло за несколько часов. Все вопросы, что лежали грузом на сердце, теперь наконец вырвались из глубины вместе с ответами. Возможно, часть из них — в довольно грубой форме, однако художник ни о чём не жалел. Было ли ему стыдно за крики в парке? Да. Но поступил бы он так ещё раз, зная, что этим спровоцирует Айеро наконец притянуть его к себе, чтобы заткнуть своими губами? Однозначно. Глядя на своё отражение в зеркале санузла, Уэй стиснул нижнюю губу зубами. Для полной идиллии осталось снять линзы — атрибут всей пережитой за эти недели боли. Он подцепил ногтем одну из них, на секунду подумав даже выбросить или смыть под напором воды, однако всё же передумал. Вторая также полетела в контейнер с раствором. До смерти хотелось от них избавиться, но нельзя забывать, что Фрэнк — человек, который несколько лет выбирал соответствовать ожиданиям других вопреки собственным желаниям. Только тогда он мечтал о свободе, теперь — о Джерарде. И в данный момент эта мысль подстёгивала надежду на обещание больше всего. Айеро стоял посреди комнаты и не знал, куда себя деть. Руки всё ещё помнили холод чужой ладони, губы — солоноватый привкус дождя и поцелуев, а в груди всё горело так, будто там разожгли костёр. Опустившись на край кровати, он провёл ладонью по лицу и понял, что улыбается. Как ребёнок, которому подарили всё, о чём он мечтал. Только он даже не позволял себе мечтать — лишь фантазировать, — а оно взяло и случилось. Взгляд упал на мольберты. Два из них стояли у стены, прикрытые тканью, но один был открыт. Фрэнк поднялся, подошёл ближе. С холста на него смотрел он сам. Не тот, кого он видел в зеркале каждое утро — уставший, потерянный, спрятанный за линзами и отрешённостью. Другой. Настоящий. Таким его видел только один человек. Таким его рисовал только один человек. Там, на мольберте, он улыбался. Так, как умел улыбаться только рядом с ним. «Миллион твоих портретов» — говорил Майки. Айеро обвёл комнату глазами и вдруг заметил ещё несколько листов с набросками на полке и подоконнике. Просмотрев каждый, ноги пошатнулись от осознания: везде он. Вот он сидит за партой, хмурый, с наушником в ухе. Вот курит, прислонившись к дереву, — один из дней, когда Джамия была на больничном. Вот смеётся, развалившись на траве в расслабленной позе, — и от этого рисунка у Фрэнка перехватило дыхание, потому что он никогда не видел себя таким в отражении зеркал. Радостным. Свободным. Живым. Он опустился на пол, прямо посреди комнаты, и прикрыл веки. В голове пульсировало одно: «Всё это чёртово время он рисовал меня. Думал обо мне. Ждал меня». — Прости, — взмолился парень в пустоту. — Прости, что был так глуп. Где-то за стеной шумела вода, напоминающая о том, что Джерард всего в нескольких метрах. Рядом. И это было самым невероятным чудом. Айеро открыл глаза и посмотрел на свои руки — всё ещё неистово дрожащие. Не от холода — от всего сразу. От счастья. От страха. От того, что это всё происходит в самом деле. Не сон. Не больная фантазия, пробежавшая украдкой на уроке. И снова посмотрел на портрет. Тот, со смехом на лужайке школы. — Больше я никуда не уйду, — тихо сказал Фрэнк, глядя в нарисованные глаза. — Обещаю. Эти слова были адресованы не холсту. А тому, кто сейчас стоял в ванной и, наверное, тоже боялся поверить. Уэй зашёл в комнату с мокрым полотенцем на плече, говорившем о его решении принять душ. Чтобы смыть все неуместные переживания, которые могли бы испортить следующие несколько часов, принадлежащие лишь им двоим. — Ты чего на полу сидишь? Кровать не понравилась? — закрыв за собой дверь, поддел художник. — Иди ко мне, — пригласив к себе, Айеро раскинул руки, не желая терять ни секунды на бесполезную дистанцию, выверенную стеснением. Джерард не смел ослушаться. Позабыв о грации, он почти побежал и бесцеремонно приземлился на ноги Фрэнка, сложенные в позе лотоса, прижавшись бёдрами к его талии. Руки художника сами легли на чужие широкие плечи, и Айеро не почувствовал ни дюйма боли или дискомфорта — только тяжесть, казавшуюся невесомой, и тепло, которое хотелось впитывать каждой клеткой. Уэй хотел опустить взгляд — смущение всё-таки настигло, — но Айеро не позволил. Два пальца Фрэнка легли на подбородок, возвращая прекрасный лик обратно и заставляя смотреть прямо. Здесь, в полумраке комнаты, освещаемой лишь ярким светом луны, дыхание притупилось, а сердце отбивалось в висках под мерцание алого цвета в глазах напротив. Джерард видел этот багряный так долго: в школьных коридорах, на уроках, в своих снах. Сначала это вызывало пустое безразличие, а позже — агонию. Агонию от невзаимности, ревности, вины за беспечность, сдавливающей горло. Но теперь, без барьеров и лжи, он наконец разглядел то, о чём не мог осмелиться и мечтать: как плохо линзы справляются с имитацией истинного чувства, как неспособны передать то, что пылало в радужке по-настоящему влюблённого. К нему. К тому, кто сгорал так же. Фрэнк смотрел в ответ и думал о том, что всегда считал изумрудный с золотом самым ослепительным цветом — идеальным для художника, для человека, который видит мир иначе. Но сейчас, глядя в эти глаза, он понял: никакой идеальный цвет не сравнится с тем, что зажглось только для тебя, из-за тебя. Алый сочетался с красными волосами так естественно, так органично, будто иначе быть не должно. И в самом деле — не должно, — ведь причиной этого оттенка был он сам. Это не биология. Это доказательство, что его любили даже тогда, когда он себя ненавидел. — Ты невероятно красивый, Джи, — выдохнул Айеро, не отводя взгляд. — Произведение искусства. — Ты так говоришь, потому что в нём не разбираешься, — фыркнул Уэй и, не в силах бороться со смущением и дальше, всё-таки опустил взор на мультяшный принт. — Такой нахальный и прямолинейный со стороны, а на деле даже комплименты принять не можешь, — довольно хмыкнул тот. — Где же твоя самоуверенность? Джерард собирался сказать пару действительно ласковых слов, но в последний момент передумал. Вместо этого он хитро прищурился и в отместку качнулся, устраиваясь поудобнее, — так, что даже сквозь ткань возникло мучительное трение. Услышав сорвавшийся из уст Фрэнка судорожный вздох, он удовлетворённо оскалился и наконец заговорил: — Я всё ещё уверен в себе. — Правда?

You taste like danger dressed in lace

Ты на вкус как опасность, облачённая в кружево.

And I still crave every trace

И я все еще жажду тебя.*

Айеро принял эстафету. Через низ забрался под футболку художника и пробежался пальцами по его голой спине. Рука вышла через воротник, схватив Уэя за волосы, чтобы открыть доступ к шее, и Фрэнк, заметив, как парень блаженно приоткрыл рот, улыбнулся с чувством выполненного долга, пробежался языком по бледной коже и прикусил кадык. Очень хотелось прямо сейчас оставить здесь засос, однако причины сдерживаться всё же были, поэтому он лишь проложил влажную дорожку до плеча, теперь оттягивая красные пряди вбок. Джерард с силой сжал пальцы на широких плечах Айеро и прикрыл веки, намереваясь скрыть свои закатившиеся глаза, на которых ощутимо подрагивали ресницы. — Может, всё же дашь мне одежду поприличнее? — глумясь, прервал момент Фрэнк, прошептав это прямо на ухо художнику. — Могу только предложить её снять, — прошипел Уэй. Джерард убрал ноги с чужой талии, расставив их по бокам на пол, и одной рукой толкнул Айеро в грудь. Тот послушно откинулся спиной на ламинат, утягивая художника за собой — волосы он всё ещё держал.

I should leave but I stay

Я должен уйти, но остаюсь.

Успев запустить обе руки под футболку Фрэнка, Уэй толкнулся в его промежность, считывая реакцию в глазах — окутанных дымкой тумана, с расширенными зрачками, возбуждённых. Айеро прикусил губу, чувствуя поток мурашек по своему телу от холодных пальцев, дразняще-медленно движущихся по направлению вверх. Не желая проигрывать этот бой, он надавил рукой на затылок Джерарда, чтобы наконец получить заветный поцелуй и напомнить, кто тут в чьей власти. Фрэнк мгновенно запустил язык в рот художника, тут же сталкиваясь с другим — таким же смелым и напористым. Их языки ударялись друг о друга так же резво, как яростные волны, бьющиеся об острые скалы.

Guess I love the way it breaks me

Наверное, мне нравится, как это меня ломает.

Уэй сжал пальцами сосок парня, извлекая тихий протяжённый стон. Пока тот растерялся всего на секунду, он прикусил его нижнюю губу и с вожделением втянул своими влажными устами прохладу металлического кольца. Айеро свободной рукой сжал ягодицу Джерарда и, услышав такой же сдавленный звук в ответ, хмыкнул в поцелуй, а затем оттянул красные пряди назад, отстраняя юношу от себя. — Может, на кровать? — облизнувшись, предложил Фрэнк. — Не я один проницательный, да? — похабно ответили ему. Айеро высвободил руку из-за спины художника, и они поднялись. Уэй попятился к постели, но Фрэнк перехватил полотенце и воспользовался им, словно лозой: накинул его на бледную шею, возвращая парня к себе. — Оставь инициативу мне, — прошептал он на ухо, оставив бережный укус на мочке. — Так хочешь меня контролировать? — пробегаясь носом по изгибу шеи Фрэнка, усмехнулся Джерард. — Так хочу, чтобы ты мне доверился и расслабился, Джи, — ласково, без тени насмешки, сказал Айеро и чуть отпрянул, чтобы заглянуть в глаза художнику.

You pull me close just to push me down

Ты притягиваешь меня к себе, чтобы оттолкнуть.

Every word is a loaded gun

Каждое твое слово — как заряженный пистолет.

Уэй сглотнул, тоже подняв искрившийся взгляд. Страсть захлёстывала их, но в этот миг оба вдруг ощутили и нежность, такую острую, что дыхание перехватило. К счастью, эти два чувства не враждовали — только сметали всё на своём пути и заставляли голову идти кругом. Джерард аккуратно обхватил губы Фрэнка своими. Так мягко, так трепетно — будто взмах крыльев бабочек в его животе. Это был немой сигнал капитуляции: он готов оказаться куклой во владении сильных рук.

You burn too high, I can't let go

Ты горишь слишком ярко, я не могу тебя отпустить.

You're the high I wasn't meant to know.

Ты — то, чего я не должен был знать.

Но для Айеро этот почти невесомый поцелуй стал последней каплей, когда он почувствовал пальцы в своих волосах. От того, как легко и покорно Уэй подставил губы, но при этом с желанием сжал пряди у корней, в груди парня что-то с треском оборвалось. Фрэнк рвано выдохнул и, крепче смяв полотенце на шее художника, прижал к себе ещё ближе, не оставив даже миллиметра между ними. Слабое, уступчивое касание превратилось в глубокий, требовательный поцелуй, отдающийся жаром внизу живота и кульбитом в сердцах. Нежность никуда не исчезла — она просто стала фундаментом для пожара, который теперь было не потушить. Айеро подхватил парня под бёдра, заставляя того инстинктивно обхватить его талию ногами, и в два шага преодолел расстояние до постели. Спина Джерарда коснулась мягкого покрывала, Фрэнк навис сверху, и тишина комнаты прервалась скрипом кровати под гнётом двух разгорячённых тел.

Your touch, it poisons slow

Твои прикосновения медленно отравляют меня,

But I still want every dose

Но я всё равно хочу их все.

Первый раз в жизни Уэй боялся задохнуться. Тяжело успевать ловить ртом воздух, когда по линии твоей челюсти вырисовывают мокрые поцелуи, прерывающиеся укусами, и впиваются ногтями в талию. Художник извивался, разгуливая дрожащими руками по спине обольстителя, и, кажется, оставил на ней лёгкие царапины, когда Фрэнк провёл влажную дорожку к его мочке. Стало так жарко, что одежда каждому начинала надоедать. Джерард первым продемонстрировал желание избавиться от неё, дёрнув край футболки Айеро, и она полетела куда-то в сторону, наконец оголяя подтянутое тело с чернильными рисунками. Фрэнк почти снова прильнул к возлюбленному, однако тот взмахнул ладонью между ними. — Я хочу пройтись по контуру каждой твоей татуировки, — прерывисто выпалил художник. — Особенно тех, что так долго были скрыты от моих глаз. Парень взял Уэя за запястье, подарив мягкий поцелуй у основания ладони, и перевернулся, утягивая Джерарда за руку с собой — к подушке. Тот покорно сменил позу, оседлав бёдра Айеро, и несколько секунд просто с восхищением оглядывал обнажённое тело — с испариной, вздымающейся грудью. Художник провёл пальцем по контуру татуировки огня, расположенной ближе к плечу, а после наклонился и принялся обводить границы каждого видного при свете луны рисунка своим языком, чувствуя, как под ним появляются мурашки. — Считай, что я набивал их только для тебя, — почти пробормотал Фрэнк. — И будь уверен, что весь я — только для тебя. Джерард, подобно приятной неге в области своего таза, расплылся в улыбке. Он бы точно записал эти слова на диктофон, чтобы сутками прислушиваться к этому томному голосу, который буквально сквозил желанием. Уэй скользнул рукой по промежности Айеро, и задушенный стон не заставил себя ждать. Мгновение, и он рывком оказался под Фрэнком снова, а в следующее — ещё и полностью обнажённым. Художник, почувствовав напористые поцелуи на своей груди, откинул голову назад и шумно выдохнул, минуя сдержанность. — Сделай меня своим, Фрэнки, — это не прозвучало как приказ. Только как мольба и очередной акт полноценной сдачи.

Love is a drug and I can't walk away

Любовь — это наркотик, от которого я не могу отказаться.

Этого хватило для окончательной потери контроля Айеро над собой. Сначала попробовал единственный раз впиться зубами в солоноватую кожу, жадно втянуть её в себя — затем не смог остановиться. На белоснежном, нетронутом ранее теле один за другим появлялся осязаемый след этой ночи, оставленный нестерпимым порывом привязать безвозвратно. И Фрэнк был готов сходить с ума вечно от этого тихого скулежа в ответ — такого беспомощного, такого блаженного.

You are the curse that I desire

Ты — проклятие, которого я жажду.

Tell me your part, do it again

Начни сначала, сделай это снова.

Джерард, не в силах мириться с этой сладкой мукой дальше, качнулся бёдрами вперёд. Чёртовы засосы сносили крышу настолько, что он забыл, как дышать, забыл, что всего два часа назад они кричали друг на друга в парке, забыл, что вообще существует этот мир за пределами комнаты. В мыслях и намерениях не осталось ничего, кроме как прижаться теснее, вжаться сильнее, почувствовать Айеро везде. — Чего ты хочешь, Джи? — выпытывал Фрэнк, слегка надавив пальцем на пестрившее пятно, украсившее бледную кожу. — Ты, блять, знаешь, — изнемогая, выругался Уэй. И в наказание почувствовал, как сжали его пах. — Пожалуйста. Айеро со смешком стянул серые штаны до колен и опустился ниже, чтобы избавиться от них полностью. Теперь Джерард предстал перед ним в одном лишь нижнем белье, и парень не мог упустить возможность поиздеваться ещё немного, вопреки собственному, давно вставшему члену. Фрэнк обхватил губами пах художника сквозь ткань и тщательно обвёл его языком. Из груди Уэя вырвалось нечто, громче всех предыдущих стонов, пока он сам схватился за чёрные пряди волос юноши. Его колени, расставленные по бокам, нещадно затряслись и коснулись головы Айеро, который не воздержался от язвительного комментария. — Ноги — наушники, а музыка — твои стоны? — хмыкнул он, освободив рот. — Мне нравится. — Тогда разденься уже, — взмолился художник, закатывая глаза — то ли от удовольствия, то ли от раздражения, следовавшего за нетерпением. — И?.. — Не заставляй меня выражаться. Ладно, может, в следующий раз Фрэнк услышит заветное «трахни меня». А сейчас ему достаточно довольствоваться новым глухим всхлипом, вырвавшимся из Джерарда, когда парень наконец-то стянул с него последнюю вещь. И, как бы Айеро ни хотел продолжить дразнящие ласки, открывшиеся виды взбудоражили настолько, что кровь прилегла к собственному паху ещё больше, стирая остатки выдержки. Ещё одни штаны и боксеры оказались в полёте до двери, и Уэй увлажнил губы языком, с облегчением осознав, что ждать осталось совсем недолго. Однако улыбка предвкушения на его лице быстро сменилась тихим скулением, стоило почувствовать тепло пальцев между своих ягодиц. — У тебя есть смазка? — выяснял Фрэнк, поглаживая лоно художника. — Есть… — выдавливал из себя тот, прикрыв веки, — В тумбочке. — Откуда, м? — навалившись всем телом на любимого, любопытствовал Айеро. Скрывая смущение, Джерард отвернулся. Не слишком подходящий момент, чтобы рассказывать о своём несостоявшемся опыте. Он в целом не знал, какая муха его укусила, когда он это покупал. — Она запечатана, — подхватив подушку и прикрывая ей лицо, пробурчал Уэй. — Не смей, — свободной рукой парень вырвал «барьер» из рук художника. — Во-первых, я должен видеть твоё лицо во время процесса. И дело не только в удовольствии: я не хочу тебе навредить, — он провёл тыльной стороной ладони по чужим щекам. — Во-вторых, положи её под поясницу, а я достану смазку. Сначала так будет легче, потом — приятнее. Фрэнк коснулся губами плеча юноши и поднялся, чтобы подойти к прикроватной тумбе. Пока он в ней ковырялся, Джерард на ощупь клал подушку под себя, не в состоянии оторвать взгляда от обнажённого целиком тела. Глаза съедали Айеро, а тело замерзало, всего за две минуты истосковавшись по его теплу. Тюбик открылся с треском, и по комнате пронеслись ноты вишнёвого аромата. Фрэнк вернулся в постель, заняв ту же позицию: между ног. Уэй коротко задел его пах, призывая поторапливаться, и Айеро, прошипев, навис над ним снова и сомкнул пальцы на его шее, прежде чем украсть новый поцелуй. Художник что-то промычал, прижав ладони к груди Фрэнка, но тут же вцепился в его уста, наслаждаясь тем, как чужой язык исследует каждый уголок рта. Спина невольно выгнулась почти до хруста, когда хватка на шее стала жестче.

I am addicted to pain, addicted to you

Я зависим от боли, зависим от тебя.

To the way you lie, the way you move

От того, как ты лжешь, как двигаешься.

Грубость стала для Джерарда словно катализатор — подстёгивала возбуждение, заменяющее яростный пульс. Возносила. Принуждая наконец обратить внимание на себя не только поцелуем, он снова толкнулся бёдрами вперёд, лишив Фрэнка шанса отпираться прелюдиями. Айеро отпрянул и, взяв лубрикант в руки, снова открыл его. Субстанция оказалась на пальце, а следом — на кольце мышц Уэя. Тот, ощутив холод смазки, вздрогнул, сдерживая стон за зубами. — Джи, ты уверен? — мягко спросил Фрэнк, готовый отбросить собственный голод. Как бы Айеро сам сейчас ни изнывал от желания наброситься, утонуть в нём — безопасность Джерарда и его комфорт были важнее. Тем более, когда речь идёт о первом опыте. Первом опыте с человеком, который до этой ночи никогда не давал гарантий не сбежать. — Пожалуйста… — с мольбой в глазах прокряхтел юноша. Это «пожалуйста» прозвучало так отчаянно, что Фрэнк мог только сдаться чужой страсти и поддаться своей. Приподнявшись, он устроился поудобнее и коснулся пальцем лона, проходясь круговым движением. Прикусив губу, он вставил один внутрь и медленно начал им двигать, растягивая тугие мышцы. Айеро всматривался в каждую эмоцию на лице художника, ловил каждый взмах ресниц, второй рукой поглаживая его коленку. Джерард зажмурился, почувствовав что-то инородное в себе, и испустил томный вздох от новых ощущений. Дискомфорт пронизывал тело, вынуждая инстинктивно сжаться вокруг пальца, но Уэй держался, повторяя про себя, что так и должно быть — главное сконцентрироваться на заботе, на приятных касаниях вне и довериться. Фрэнк бережно провёл ладонью от ноги до живота художника, и тот вобрал в себя больше кислорода, подавшись навстречу, чтобы привыкнуть. Мягкие поглаживания Айеро и его убаюкивающий шепот помогли переключить внимание с непривычного давления на обволакивающее тепло, разливающееся по низу живота. Постепенно сковывающее напряжение начало отступать, и отзывчивые мышцы Джерарда наконец расслабились, мягко принимая чужой палец внутри себя. Сделав глубокий, уже более свободный выдох, он приоткрыл затуманенные глаза и посмотрел на Фрэнка. Встретив его вопросительный, нежный взгляд, Уэй едва заметно, но решительно кивнул, подав знак, что готов идти дальше, и позволяя добавить второй палец. Вставив вторую фалангу, Айеро наклонился и поймал уста художника своими. Теперь он не кусался — прильнул со всем аккуратным трепетом, словно показывал, что не смеет причинить вред и обязательно сделает всё, чтобы Джерарду понравилось. Уэй сам углубил поцелуй и положил руку на плечи любимого, чувствуя, как из собственного рта вырываются всё более смелые стоны. Фрэнк, улавливая каждый звук, раздвинул пальцы внутри художника и ощутил, как тот в ответ зажал его губу зубами.

You were control like a second skin

Ты была под моим контролем, как вторая кожа.

And I fall every time you grin

И я падаю в обморок каждый раз, когда ты улыбаешься.

Айеро прикоснулся к себе свободной рукой, не имея возможности иначе реагировать на все стоны, что отдавались вибрацией на устах. Ему хотелось ласкать себя от одного лишь вида распалённого Джерарда, а когда тот безбожно распылялся от одних лишь пальцев — и подавно. К счастью, развитая мелкая моторика позволяла ему сосредоточиться на них обоих. — Чёрт, — с надрывом вымолвил художник, машинально запрокинув голову назад, когда мышцы внутри расслабились окончательно, — прошу, Фрэнки… Остановившись, Айеро выдохнул и убрал пальцы. Лубрикант тут же оказался в трясущихся от возбуждения руках, и он, выдавив смазку на ладонь, размазал её по члену. Уэй всхлипнул, ощутив пустоту, и повернул голову, заворожённо наблюдая за каждым движением Фрэнка взглядом, в котором не было ни капли стеснения — только голодная, первобытная похоть, вперемешку с любованием. — Смотри на меня, — закончив с подготовкой, тихо сказал Айеро и пристроился обратно. — Продолжай, не отводи взгляд. Джерард кивнул, вцепившись в покрывало. И когда Фрэнк медленно, очень медленно начал входить, он не зажмурился — смотрел. Смотрел в эти алые глаза, которые горели сейчас только для него.

I don't want peace, I want the burn

Я не хочу покоя, я хочу гореть.

Айеро прикрыл веки лишь на секунду, ощутив, как тугие стенки крепко обхватили его член, и изо рта слетел первый яркий стон, который сдержать было просто невозможно — слишком сладко, слишком хорошо, слишком долгожданно. — Блядство, — прохрипел Фрэнк, стараясь сдержать хотя бы желание ускориться, — ты такой… — Двигайся, — прошептал художник, облизнув пересохшие губы. — Просто двигайся. Айеро расставил руки по бокам, пока Уэй еле удерживал прямой взгляд с каждым новым толчком. Фрэнк скользил аккуратно и постепенно, боясь сделать больно, боясь разрушить этот хрупкий момент. Чтобы облегчить тяжесть возлюбленного и не выпустить из себя стоны, он покрывал невесомыми поцелуями всю грудь Джерарда, который по мере касаний на своём теле всё отчётливее ощущал, как напряжение покидает мышцы, оставляя приятное послевкусие. Возможно, помогала подушка, возможно — слишком чуткое отношение Айеро к нему.

You hang me sweet like smokin' sins

Ты сводишь меня с ума как греховные искушения.

Но стоило Фрэнку попасть в нужный комок нервов, и Уэй вытянулся, позабыв обо всём на свете, и простонал так громко, что вполне мог этим звуком разбудить бедного Майки. Айеро прикрыл ему рот одной ладонью и вернул взгляд к глазам Джерарда. — Смотри, — напомнил Фрэнк, теперь зная, что точно не прервёт зрительный контакт даже на поцелуи. Ритм ускорился, толчки становились глубже, увереннее, попадая в одну точку снова и снова. Художник подавался навстречу, насаживаясь на член всё сильнее, призывая не сдерживаться ни на дюйм. Его стоны врезались в ладонь Айеро, но это почти не помогало — они рвались наружу, заполняя комнату вместе со скрипом пружин. Фрэнк же прикусил губу настолько сильно, что почувствовал во рту металлический привкус крови — его затыкать было некому.

It's a ritual, it's a spell

Это ритуал, это заклинание.

Heaven dressed in a taste of hell

Небеса, приправленные адом.

И сквозь этот туман страсти, сквозь шум в ушах и бешеный стук сердца, Айеро понял, что никогда в жизни не чувствовал себя так. Каждое движение, каждый звук, каждый взгляд — всё это отзывалось где-то глубже, чем просто тело. Джерард под ним, такой открытый, такой уязвимый, такой блаженный и при этом целиком и полностью его. Эта мысль пьянила сильнее любого алкоголя. Фрэнк смотрел на разметавшиеся по подушке красные волосы, на покусанные губы, на глаза, которые то открывались, ловя его взгляд, то закатывались от удовольствия, и внутри разливалось что-то настолько огромное, что не помещалось в груди. Это не было просто страстью. Это было чем-то большим. Тем, что он так долго искал, а потом наивно прятал. «Любовь» — шепнуло подсознание. И больше это прятать не хотелось. — Джи, — выдохнул он, замедлившись почти на самом пике и высвобождая свою руку, — ты ослушался. Уэй с трудом сфокусировал взгляд. В его одурманенных глазах плескалась такая смесь эмоций, что у Фрэнка лёгкие сжались от нехватки воздуха. Доверие. Нежность. Желание. И то, что уже давно жило между ними и пульсировало в каждом касании. — Я люблю тебя, — прошептал Айеро, почти касаясь губами его губ. Слова нашлись сами, без разрешения, без страха. — Я люблю тебя, Джи. Джерард замер на секунду. Даже сумасшедший пульс, кажется, притих. Грозилось задохнуться прямо здесь — от наслаждения, от этого ласкового признания, от этой наполненности внутри собственного разгорячённого тела. И исчезнуть с лица земли, чтобы утаить своё счастье ото всех и никогда не терять.

Control me, break me, leave your mark.

Управляй мной, сломай меня, оставь свой след.

You shine brightest when it's dark.

Ты сияешь ярче всего, когда темно.

Он ничего не ответил. Вместо слов оторвался спиной от постели, обхватил лицо Фрэнка ладонями и притянул к себе, целуя так пылко, так правильно, что тот бы пошёл на эшафот, только бы повторять это снова, снова и снова. В этом поцелуе было всё: все их ссоры, все недомолвки, все взгляды украдкой, вся боль последних недель — и вся надежда, что теперь они будут вместе. А когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, художник произнёс прямо в губы возлюбленного: — Я тебя люблю, Фрэнки, — почти промурлыкал он. Три слова. Простые. Обычные. Но не для них. Айеро двинулся снова: медленно, глубоко, чувствуя, как Джерард выгибается под ним, как его пальцы впиваются в плечи, как с губ срываются уже не сдерживаемые ничем стоны. И в этот момент не было ничего важнее. Не было ни Джамии, ни школы, ни родителей, ни всего мира за пределами этой комнаты. Только они двое. Только это дыхание в унисон. Только этот ритм, который принадлежал лишь им. «Наконец-то, — зациклился Уэй, вытянув шею. — Наконец-то, блять, он мой. Наконец-то я его». Глядя на расслабленное лицо, бьющееся в наслаждении, на каплю крови на родных устах, внутри художника разливались целые кипящие волны, согревающие всё его существо. Такое тепло, какого он не испытывал никогда в жизни.

You are my sin, my only liar

Ты — мой грех, мой единственный лжец,

Tear me apart, I'll still remain

Разорви меня на части, я все равно останусь.

Это было больше, чем просто физическое удовольствие. Это было ощущение, что они оба наконец-то там, где должны быть. — Фрэнки, — проскулил он, — я сейчас… Айеро понял без слов и ускорился, вкладывая все оставшиеся силы, свою любовь, и сам был на грани от того, насколько Джерард сжимался вокруг него, насколько впивался в его плечи, испуская уже не просто стоны, а что-то бессвязное, почти молящее.

It's not love, it's obsession bloomed

Это не любовь, это одержимость расцвела пышным цветом.

Тело художника выгнулось дугой, прижимаясь ещё теснее, и из его груди вырвался крик — такой откровенный, такой обнажённый, что Фрэнка накрыло с головой. Айеро толкнулся ещё раз, другой, чувствуя, как стенки вокруг его члена пульсируют в последнем ритме, и собственное тело взорвалось следом. Сладкая судорога прокатилась по позвоночнику, захватывая живот, грудь, горло, вырываясь наружу хриплым рыком. Фрэнк выплеснул всё глубоко внутрь, и Уэй задрожал в такт, смешав последние стоны с его рваным дыханием. Спустя несколько секунд, потраченных на тяжёлую одышку и невозможность пошевелиться, Айеро первым попытался прийти в себя и осторожно выбрался из художника, рухнув на подушку рядом с ним. — Ты как? — прошептал Фрэнк, притянув Джерарда к себе и касаясь губами его виска. Уэй двинулся ближе, утыкаясь носом в его изгиб шеи, и выдохнул так, будто всё это время не дышал вовсе. А потом тихо, почти неслышно, рассмеялся. — Чего ты? — улыбнулся Айеро, зарывшись носом в красных волосах. — Ничего, — тихо ответил Джерард. — Просто… правда невероятно влюблён. Фрэнк прижал его к себе крепче и прикрыл веки. — Хочу, чтобы это «невероятно» длилось вечно. Они всё же заставили себя подняться — мокрые, липкие, обессиленные, но не желающие разлепляться даже на мгновение. В душ пошли вместе. Грелись под горячими струями и не говорили ни слова: только гладили, только вдыхали запах геля и друг друга и изучали каждый миллиметр тела напротив себя. Теперь при свете. Уэй прислонился лбом к плечу Айеро и просто стоял так, представляя, что вода, стекающая по спинам, смывает остатки сегодняшнего дня — всего сразу. Остатки вопросов без ответов, душащей тревоги и этой бесконечной тишины. В кровать они заползли уже ватными. Художник лёг набок под одеяло, и Фрэнк прижался к нему, обвил рукой талию и приник лицом в его затылок. Тёплый. Родной. Наконец-то честный. — Не отпускай, — едва слышно проговорил Джерард в темноту, сам не зная, просит или утверждает. — Ни за что, — выдохнул Айеро. Они уснули так — переплетённые, уставшие, счастливые. В комнате пахло вишнёвой смазкой, мятным шампунем, облепиховым гелем для душа и чем-то ещё — тем самым, что бывает только меж двух влюблённых сердец. Тем, что не передать.

…

В другом конце города всё ещё горел свет. Нестор сидела на кухне, сжимая в руках остывший кофе, и смотрела на дверь, которая так и не открылась за несколько часов. Она вернулась пораньше, без предупреждений. Чтобы сделать сюрприз. Или убедиться. Фрэнк был в другом месте. С другим человеком. И впервые за долгое время — по-настоящему счастлив. А Джамия была в их квартире. Одна. И впервые за долгое время — по-настоящему перестала ждать.