Стеклянный волк: Сердце Севера

      Говорят, что самая страшная дистанция — это не километры разделяющих дорог, а тишина, которая повисает между двумя людьми, когда-то знавшими друг о друге всё. В детстве тишина бывает уютной, как теплое одеяло, под которым прячутся от грозы. Но когда на плечи ложится тяжесть взрослой жизни, тишина превращается в лед. Она заполняет пространство между словами, между касаниями, между ударами сердец, пока двое не поймут, что стоят на разных берегах пропасти, хотя их пальцы всё еще переплетены. Многие часто совершают ошибку, принимая присутствие тела за присутствие человека. Но в мире оборотней, где инстинкты острее лезвия, эта ложь вскрывается быстро: можно делить одну постель, один запах и одну кровь, но оставаться друг для друга призраками из прошлого, которое давно превратилось в пепел.       До столкновения оставалось 36 часов.       Спортзал в поместье северной стаи больше напоминал холодную камеру, обернутую в зеркала и черный хром. Здесь не было места для отдыха — только для самоистязания. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом озона, металла и густого, терпкого мускуса.        Хван Хенджин двигался с методичностью отлаженного механизма, выполняя очередной подход на спортивном снаряде. Ткань черной майки, насквозь пропитанная потом, облепляла его торс, подчеркивала каждый виток мышц, которые перекатывались под кожей, словно живые змеи. Стальные тросы тренажера натягивались с низким, вибрирующим гулом, когда альфа сводил руки, вкладывая в это движение всю сокрушительную мощь чистокровного вожака. Каждое повторение было не просто упражнением — это было утверждение господства над собственной слабостью. Каждая капля пота, срывающаяся с его виска, была ценой физического превосходства, которое он обязан был поддерживать, чтобы стая не почуяла слабости.       Резкую тишину зала разрезал звонок телефона. Хенджин неспешно опустил веса, позволяя металлу сойтись с глухим лязгом.       — Я слушаю, Кристофер, — голос вожака был ровным, без единого признака одышки, словно он только что закончил читать книгу, а не разрывал жилы на тренажере. Он припал к горлышку бутылки, жадно глотая ледяную воду. Капли стекали по его подбородку, прокладывая дорожки по напряженной груди, исчезая в вырезе майки.       — Возникли сложности с западным сектором. Нам нужно встретиться, Хван. Это не телефонный разговор, — голос в трубке звучал натянуто.       Хенджин устало прикрыл глаза, потирая переносицу. Быть вожаком Севера означало навсегда забыть о покое. Его территория была жадным зверем, который требовал постоянных жертв в виде его времени, его нервов и остатков его человечности.       — Завтра. Вечером я буду в «Лабиринте». Там и обсудим, — Хенджин сбросил вызов, даже не дождавшись подтверждения.       Он хотел вернуться к снаряду, выжечь остатки мыслей о делах через физическую боль, но запах, вишня с горьким миндалем, изменил планы. Резкий, приторно-сладкий и вызывающий, как дорогой парфюм, смешанный с лихорадочными феромонами желания, он оповестил о незваном госте раньше, чем хлопнула дверь.       — Ты скоро превратишься в кусок гранита, Хёнджин-и, — Ли Минхо стоял в дверях, прислонившись к косяку с той ленивой грацией, которая всегда была его визитной карточкой. На нем была лишь полупрозрачная шелковая блуза, которая больше обещала, чем скрывала. Рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне холодного монохрома. — Если тебе так хочется согнать пот, у меня есть сценарий поинтереснее этих скучных железных игрушек. — Омега прошел в центр зала. Его походка была бесшумной, хищной, кошачьей. Он не ждал приглашения, никогда. Минхо смело опустился на бедра Хвана, обхватывая ногами его мощный торс. Ладони, прохладные и дерзкие, легли на вспотевшие, еще дрожавшие от напряжения, предплечья альфы.       — Ты так увлекся охраной границ, что забыл о своем «супружеском долге», — Ли капризно надул губы, подаваясь вперед и вжимаясь пахом в колено вожака. Его пальцы скользили выше, оглаживая рельефные плечи, словно проверяя их на прочность.       — Мы не женаты, Минхо, — Хёнджин смотрел на него сверху вниз. В его глазах, цвета океана, не было злости, лишь только бесконечная, выматывающая усталость. Взгляд Хвана оставался холодным, но физиология была честнее разума и зрачки начали медленно расширяться, реагируя на концентрированный запах омеги.       — Не порть мне игру, — прошептал рыжеволосый, опаляя дыханием мочку уха вожака и требовательно, почти отчаянно ерзая на его коленях. — Я единственный, кто может выдержать твою силу и не сломаться. Так почему бы тебе не использовать её прямо сейчас? — Минхо знал все слабые места Хвана. Он вцепился в этого альфу зубами и когтями, выгрызая себе место по правую руку от вожака через постель, через стоны и через полную покорность его животной натуре. Для него это была война за крохи внимания, которые Хёнджин ронял со своего стола.       Хван не ответил. Вместо этого он резко, до боли перехватил искусителя за бедра, вжимая в себя так сильно, что у омеги перехватило дыхание. В воздухе отчетливо запахло грозой над ледяным океаном — тяжелым, прибивающим к земле запахом вожака. Альфа обнажил клыки, без предупреждения впиваясь в нежную кожу над ключицей. Он никогда не распалялся на нежности для омег. Он разучился ласкать, он умел только брать то, что ему так любезно предлагали.       Минхо издал низкий звук, полустон-полуписк, и запрокинул голову, выгибаясь в желанных руках. Для омеги это была власть. Лжевласть. Иллюзия того, что он всё еще важен.       Ли так глубоко застрял в прошлом, которого больше не существовало. Он помнил мальчика, который когда-то улыбался ему искренне, без тени стали в глазах. Но когда Хёнджину пришлось повзрослеть раньше времени, чтобы удержать корону Севера, дистанция между ними превратилась в бездну. Сначала исчезли разговоры до рассвета. После, дружеские объятия. Хёнджин стал «Вожаком», а Минхо остался просто «Минхо». И эта пустота в груди омеги с каждым днем становилась всё чернее, превращаясь в пропасть, которую он пытался заполнить похотью.       Минхо решил, если он не может вернуть друга, он завоюет мужчину. Он видел, как душа альфы медленно умирает за расчетливыми ходами и жестокими решениями. И однажды он просто пришел в его спальню, предложив себя как дар. Хёнджин принял его. Он касался искушающего тела с желанием, он шептал имя омеги в моменты страсти, но... его взгляд оставался пустым. Словно он смотрел сквозь Ли на что-то, чего уже не вернуть.       Рыжеволосый жадно ловил каждое тяжелое дыхание альфы, принимая за признание в любви. Он путал физическую разрядку Хвана с душевным трепетом, потому что так было легче выживать. Он выстраивал свой статус в стае на зыбком песке этих ночей. Омега надеялся, что если станет незаменимым инструментом для снятия напряжения, Хёнджин когда-нибудь снова посмотрит на него теми глазами из детства.       Слепая, фанатичная вера заставляла Ли выжигать в себе остатки гордости. Он довольствовался ролью «фаворита», лишь бы не стать «ненужным». Он окружил вожака заботой, которая больше походила на удушение, стараясь перекрыть собой остальной мир, не понимая, что чем сильнее он сжимает руки на шее Хёнджина, тем быстрее тот захочет вырваться на волю.       В зеркалах спортзала отражались двое: мощный, непоколебимый альфа и омега, обвивший его, как плющ обвивает холодный надгробный камень. Металл тренажеров безмолвно наблюдал за их очередным актом отчаяния, в котором было много пота, много боли и ни капли того тепла, которое Минхо так отчаянно пытался воскресить.       До столкновения оставалось 10 часов.       Кабинет Сана напоминал операционную: холодный свет, стерильный порядок и запах оружейного масла. Вожак был сосредоточен. На столе лежал разобранный автомат — каждая деталь на своем месте, каждый винтик ждал своей очереди. Альфа верил в механику, ведь если механизм смазан и выверен, он не подведет. В отличие от людей.       — Я уже все сказал. Ты не идешь с нами сегодня, Уён, — голос Сана был ровным и сухим, как щелчок предохранителя.       Омега, замерший у окна, медленно развернулся.       — Это еще почему? Боишься, что я перестреляю всех раньше тебя, Сан-и? — Чон скрестил руки на груди, и в его глазах заплясали опасные искры. Перспектива сидеть в логове, пока стая идет в пасть к людям Хвана, казалась ему личным оскорблением.       — Я озвучил решение. Обсуждению оно не подлежит. — Альфа даже не поднял головы, продолжая сборку затвора. Уён же смотрел на его спину — на то, как черная футболка натягивается на мощных лопатках. В голове омеги пронеслось воспоминание о том, как эти мышцы ощущаются под пальцами, когда вожак теряет контроль.       Секундное затишье — и Чон сорвался с места. Движение было смазанным, кошачьим. Он выхватил клинок из скрытых ножен и занес его над головой Сана, метя в незащищенное плечо.       Звон стали о сталь? Нет. Глухой звук удара плоти о плоть.       Чхве перехватил кисть Уёна с такой сокрушительной силой, что кости едва не хрустнули под стальными пальцами. В следующее мгновение омегу грубо впечатали спиной в край массивного дубового стола. Боль была мимолетной вспышкой, которая тут же утонула в более мощном ощущении — первобытном, пугающем жаре, исходящем от альфы. Сан намертво зажал руки Чона за его спиной, и навис сверху, накрывая своей тенью. Лица разделяли считанные сантиметры, даже дыхание уже становилось общим.       — Слишком предсказуемо, Уён-а, — выдохнул Чхве прямо в приоткрытые губы омеги. Голос вожака был низким, вибрирующим рыком, от которого у Уёна внутри всё стянулось в тугой узел. — Даже твоя знаменитая подлость не дает тебе форы, когда ты идешь против своего вожака. Ты проиграл еще до того, как замахнулся.       Омега же не пытался вырваться. Напротив, он подался вперед, почти касаясь кончиком носа скулы Сана, жадно ловя его рваное дыхание. Его зрачки расширились, заполняя радужку цветом спелой, раздавленной черники, а на губах заиграла опасная, дразнящая улыбка.       — Подлость? — Уён перешел на вкрадчивый шепот, от которого по позвоночнику Сана пробежал электрический разряд. — А держать меня на коротком поводке, заставляя гнить в четырех стенах, — это не подлость? Или смотреть на меня каждый вечер так, будто ты хочешь содрать с меня одежду зубами, но при этом изображать святую неприкосновенность — это честная игра? — Чон замолчал на секунду, чувствуя, как бешено колотится чужое сердце под плотной тканью рубашки. — Думал, я не вижу, Сан? Не чувствую, как твой пульс скачет, стоит мне войти в комнату? Как твои челюсти сжимаются до скрежета, когда я «случайно» касаюсь шеи или бедра на твоих глазах? Ты ведь упиваешься моей жаждой, как самым дорогим бренди, из твоей коллекции. Тебе нравится это безумие. Ты — чертов извращенец, вожак Чхве. И тебе нравится чувствовать, как я медленно схожу с ума от твоего бездействия.       Снаряд нашел цель. Мышцы на плечах Сана каменели под тонкой кожей, дыхание стало тяжелым, рваным, а в глубине его глаз вспыхнул опасный, хищный огонек. Его зверь больше не спал — он скребся изнутри, требуя придушить эту дерзость единственным доступным способом. Вожак оскалился, обнажая клыки, и этот оскал не предвещал ничего хорошего.       — А тебе нравится быть желанным этим извращенцем, верно? — Сан надавил сильнее, вынуждая Уёна еще больше прогнуться в пояснице. — Нравится чувствовать, как тебя ведет и подкашивает от одного моего взгляда. Ты ведь маленький мазохист, Чон Уён. Тебе жизненно необходимо, чтобы я наконец поставил тебя на место. Сломал твой хребет своим авторитетом.       Секундная пауза и молчание омеги длились точно вечность.       — Пусти меня... — наконец выдохнул Уён, хотя его бедра уже неосознанно, ведомые инстинктом, подались навстречу альфе, ища опору.       — Уверен? — Сан прижался к нему всем телом, и Чон жалобно пискнул, чувствуя твердое, неоспоримое возбуждение вожака. Эта мощь, которую невозможно было игнорировать. Это была горячая, пульсирующая угроза для последней капли самообладания омеги.       Не дожидаясь ответа, альфа, не разрывая зрительного контакта, подхватил Уёна под бедра и одним резким движением усадил его на стол, прямо поверх разбросанных деталей разобранного автомата. Металл неприятно холодил кожу через тонкую ткань брюк, но жар, исходящий от вожака, был подобен лесному пожару.       — Сколько раз ты брал меня на этом столе в своих мыслях, Сан? — Уён впился пальцами в его плечи, сминая ткань, и медленно облизал губы, на которых, казалось, уже застыл вкус запретного плода. — Скажи мне. Я хочу слышать это из твоей пасти.       — Больше, чем ты можешь себе представить, — самоконтроль, который Чхве выстраивал неделями, рухнул с грохотом. Сан впился в чужой рот грубым, собственническим поцелуем, который больше походил на попытку поглощения. Запах черники мгновенно заполнил всё пространство, сталкиваясь с тяжелым, виноградно-металлическим ароматом. Альфа вел в этом танце агрессивно, его язык требовательно исследовал рот Уёна, заставляя того захлебываться от возбуждения, а руки бесцеремонно забрались под футболку, сминая тонкую, подрагивающую талию. Омега выгибался, оттягивая чужие волосы на затылке, выплескивая в тишину не громкие, рваные стоны.       — Сан, тут такое дело… — дверь распахнулась без предупреждения. Хонджун застыл на пороге. Его взгляд, изначально прикованный к экрану телефона, медленно поднялся и вцепился в пару у стола. Чхве резко разорвал поцелуй, но не отстранился, продолжая удерживать Уёна за бедра. Его глаза горели, клыки были обнажены, а на губах блестела влага. Он выглядел как зверь, которого прервали во время трапезы. Воздух в комнате был настолько перенасыщен феромонами, что Ким невольно поморщился.       — Понял, — Хонджун невозмутимо убрал телефон в карман, хотя в уголках его губ дернулась едва заметная усмешка. Он оценил и позу Уёна на столе, и тяжелое дыхание своего вожака. — Выйду и зайду нормально. Минут через сорок.       Дверь намеренно громко захлопнули.       — Своему омеге так будешь говорить, придурок! — выкрикнул вслед уходящему Уён, чувствуя, как накопленный адреналин сменяется жгучим, физическим разочарованием.       Сан перевел дыхание, шумно втягивая насыщенный феромонами воздух, и хмыкнул, медленно отстраняясь. Он поправил одежду, хотя его руки всё еще заметно подрагивали. Маска холодного, расчетливого вожака возвращалась на место, но взгляд, которым он окинул растрепанного, тяжело дышащего омегу, всё еще обещал расплату.       — Мы вернемся к этому, — вожак поправил кобуру на поясе, голос его снова стал стальным. — Когда я вернусь с территории Хвана.       — Ты хотел сказать — «мы вернемся», — Уён спрыгнул со стола, приглаживая волосы и одергивая футболку. Его губы пылали, а в глазах горел расчетливый огонь. — Ты не оставишь меня здесь после того, что только что начал.              — Мое решение не обсуждается. Ты остаешься, Уён. — Сан снова стал тем самым ледяным вожаком, чьи приказы — закон.       Омега закатил глаза. Он знал, что Чхве ждет беспрекословного повиновения. Но он также знал, что за его непослушание будет назначена цена, которую он с удовольствием заплатит позже.       — Так и скажи, что тебе просто нужен повод, чтобы отшлепать меня по возвращении, папочка, — Чон прошел мимо Сана, вызывающе качнув бедрами, и вышел, оставив вожака один на один с тишиной и каменным стояком.       До столкновения оставалось меньше часа.       Вечер над городом не приносил прохлады — он лишь окрашивал небо в цвет запекшейся крови и включал миллионы неоновых огней, превращая мегаполис в пестрящее пятно. Тот самый город, на который Минги и Феликс еще недавно смотрели с высоты обрыва, теперь бурлил внизу, за панорамным стеклом кабинета.       Клуб «Лабиринт» возвышался над центром этого сияющего хаоса. Здесь не было места промышленной серости или дымящим трубам — только роскошь, власть и холодная тишина верхних этажей.       Хван Хёнджин измерял кабинет широкими шагами, мотаясь из угла в угол, как разъярённый зверь по клетке. Каждый его разворот сопровождался хищным напряжением мышц, скрытых под дорогой тканью. Ярость застилала глаза и разум, строго запрещая здраво оценивать ситуацию. Воздух в комнате казался слишком густым, пропитанным ароматом горького табака и тяжелым, грозовым озоном, исходящим от самого альфы.       Отец всегда говорил, что никогда нельзя быть уверенным в ком-то или в чем-то полностью, кроме себя. Хотя… и себе не всегда стоит слепо верить. Рациональность в действиях, логика мышления и строгая дисциплина — вот к чему вёл свою стаю старый вожак. Но в чем же тогда проблема? Хван младший слепо шел по этому пути, впитывая заветы предков как единственную истину. Устои, что передавались веками, не могли быть неверными. Вожак ведёт свою стаю всегда в верном направлении, но в какой момент он, Хёнджин, свернул не туда?       — Мне не хватает тебя, отец, — альфа тяжело дышал, опираясь на массивный стол из черного дерева. Здраво мыслить сейчас не входило в его планы. Он хотел лишь выпустить своего зверя на свободу, позволить волку разорвать эту душную человеческую оболочку, и неважно, чего именно тот потребует от хозяина.       Хёнджин провел широкой ладонью по темным волосам, откидывая их назад и закрывая глаза. Он чувствовал себя потерянным и искренне не понимал, почему его политика правления не даёт тех результатов, к которым он стремился. Привилегии были доступны и людям, и оборотням, практически отсутствие безработицы, но абсолютный запрет на наркотики на его территории. Но люди ли то были или волки — они сами шли против всего этого. Они искали забвения в запретном, продавались за дозу, отказывались от достойной жизни ради кратковременного, синтетического рая. Гниль просачивалась в его «чистый» мир, и альфа чувствовал этот угнетающий запах разложения повсюду.       Двери кабинета бесшумно распахнулись, и не званный гость вошел молча, но это не мешало Хвану почувствовать зашедшего. Запах мускуса кожи, оружейной стали и терпкости солода. Бан Кристофер Чан.       — Я весь во внимании, — процедил вожак. Он так и стоял спиной к выходу, склонившись над столом. Его костяшки побелели от давления на дерево. Спокойствие сейчас давалось с огромным трудом. Хотелось развернуться и вцепиться в глотку любому, кто нарушит этот хрупкий вакуум его одиночества.       — У меня есть хорошая новость и плохая. С какой желаешь начать? — голос Криса был ровным, почти безжизненным. Он излучал пугающее безразличие ко всему миру. Альфа не спеша прошелся к широкому темному дивану и по-хозяйски откинулся на спинку, раскидывая руки в стороны.       — Если ты сейчас не начнешь говорить по делу, Чан, я забуду о том, что мы знакомы с детства. У меня нет желания играть в эти игры в угадайку, — Хёнджин всё же повернулся к члену своей стаи, скрещивая руки на груди и присаживаясь на край стола.       — Ладно, большой и страшный волк, — Крис едва заметно усмехнулся. — У нас есть информация о том, что стая Чхве будет провозить свое нелегальное оружие через нашу территорию. И из этого следует, что у них есть в этом помощник. А значит…       — У нас снова появилась крыса, — закончил за него Хёнджин. Его голос стал пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемого гнева. — Скажи мне, Кристофер... Неужели наказания были недостаточно жестокими? Или их стоило сделать более показательными, чтобы у каждого, кто хоть раз подумает о предательстве, отпало желание даже дышать? Я ведь никого не держу. Если не устраивает мой закон — пусть валят на территорию других вожаков, тонут в их грязи. Но зачем пытаться проворачивать это здесь, зная, что рано или поздно я узнаю об этом? Почему они продолжают кусать руку, которая их кормит?       — Так было и будет всегда, Хёнджин. Всегда найдутся те, кто недоволен своим правителем. Просто при твоей политике их в разы меньше. — Чан пожал плечами, спокойно принимая факт предательства.       — Когда этими территориями правил он, этого не было, — вожак перевел взгляд на портрет седовласого альфы на стене. Тот смотрел с полотна с немой, вековой жестокостью.       — Ты ошибаешься. Просто твой отец был более радикален. Его боялись на биологическом уровне. В нем не было и капли милосердия. Ты же, Хёнджин, пытаешься быть справедливым там, где нужно просто ломать кости. — альфа произнес это без тени страха. Он знал, что является для вожака советником и мог позволить себе вольность, поднимая такую тему.       Двери снова открылись, на этот раз громко и дерзко. В кабинет буквально впорхнул Минхо. Его огненно-рыжая макушка и полупрозрачная шелковая блуза казались кричащим, неуместным пятном в этом сером склепе. Он прошел к столу своей виляющей, подчеркнуто эротичной походкой, моментально цепляясь за шею Хёнджина и оставляя невесомый поцелуй на его скуле.       — Что обсуждаете, мальчики? — голос омеги был приторным.       — А вот и наша местная сучка пожаловала, — Чан даже не пытался скрыть яда в голосе. Его взгляд впился в Минхо с такой силой, что, казалось, мог прожечь ткань его блузы. Это была не просто неприязнь — это была концентрированная, болезненная агрессия, за которой Крис прятал то, в чем боялся признаться даже самому себе. Он ненавидел ту легкость, с которой рыжий касался вожака, ненавидел этот запах спелой вишни и его вызывающую походку.       — Ты не уточнил, Чан-и. Самая лучшая сучка этой территории, — лисья улыбка озарила лицо омеги. Ли, довольный произведенным эффектом, медленно облизнулся, глядя прямо на Кристофера. Он прекрасно знал, какие кнопки нажимать, чтобы вывести этого холодного альфу из равновесия. — Не твой, вот ты и бесишься.       Крис до скрипа сжал сухожилия, впиваясь пальцами в кожу дивана. — В голодный год бы на тебя не посмотрел, — процедил он сквозь зубы, хотя его зрачки невольно расширились, фиксируя каждое движение омеги. — Не понимаю, что Хёнджин нашел в этой обертке без содержания.       — Хватит! — голос Хёнджина разрезал воздух как хлыст. Он одним резким движением снял с себя руки Минхо и выпрямился. Его терпение иссякло. — Вы можете продолжать свои перепалки за стенами этого кабинета, где угодно, но не при мне. — Смотря на обоих исподлобья, Хёнджин в два шага прошел за стол и тяжело опустился в кресло. — Крис, подключи своих людей. Узнай время, место и всё, что сможешь об их поставке. На этом всё. Покиньте кабинет. Оба.       Бан молча поднялся. Его челюсти были плотно сжаты, а во взгляде, брошенном на Минхо, читалось немое обещание расправы. Он кивнул вожаку и вышел, не проронив ни слова, но его тяжелые шаги еще долго отдавались в коридоре.       Омега же не двинулся с места. Он так и остался стоять возле вожака, провожая Чана взглядом, полным ядовитого торжества. Как только двери закрылись, Ли медленно присел на край массивного стола, изящно прогибаясь в пояснице и демонстрируя свою гибкость.       — Что непонятного было в моих словах, Минхо? — Хёнджин поднял на него тяжелый взгляд. Его пальцы уже доставали сигарету из пачки.       — Давай будем честны, Хёнджин-и. Ты мне не навредишь, — рыжеволосый улыбнулся, кладя ногу на ногу и поправляя шелковую ткань на бедре. — Тебе нужно развеяться. Я же вижу, как ты задыхаешься. Если секс со мной больше не радует, предлагаю сменить обстановку.       — Уходи, Минхо. Я не в настроении для твоих игр.       — Я серьезно, — омега наклонился ближе, и его голос потерял свою привычную лукавость. — Давай выберемся на природу? Помнишь, как раньше? Тебя всегда это успокаивало. Просто бег, запах леса и отсутствие этого проклятого бетона. Тебе нужно почувствовать под лапами сырую землю, а не этот мертвый глянец. Твой волк умирает в четырех стенах, Хёнджин.       Альфа замер, зажав сигарету зубами. Он посмотрел на омегу — на этот единственный яркий штрих в его серой, выверенной жизни. В словах Минхо была горькая правда. Зверь внутри него действительно метался, задыхаясь от бесконечных интриг, предательств и ответственности, которая с каждым днем становилась всё тяжелее.       — Возможно, в твоих словах есть смысл, — Хёнджин выпустил облако едкого дыма, запрокидывая голову. — Я подумаю над этим. Но сейчас... я должен побыть один. Уйди, Минхо. Пожалуйста.       Омега понимающе кивнул. Он спрыгнул со стола, бросил на вожака последний, долгий взгляд и бесшумно скрылся за дверью.       Хёнджин остался один. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Он уже стоял у окна, судорожно затягиваясь сигаретой, пока его выстраиваемое по кирпичикам спокойствие вновь не разбилось о резкий, требовательный стук в дверь.       Хван не ответил сразу. Он медленно обернулся, и в тусклом свете ламп его лицо казалось маской из бледного мрамора. Рука, державшая сигарету, едва заметно дрогнула.       — Войдите! — рявкнул он. Голос сорвался на рык, эхом отразившись от каменных стен.       В кабинет осторожно просочился один из молодых охранников. Его лицо было бледным, а дыхание — сбитым, словно он бежал по лестнице через несколько ступенек. Вид разъяренного вожака заставил парня замереть на пороге, едва не выронив рацию.       — Вожак, простите за вторжение, но... у нас проблема. Прямо сейчас. Незнакомый нам омега, — юный альфа тяжело сглотнул, — толкает наркоту на первом этаже.       — Что? — Хван не просто произнес это слово, он выплюнул его вместе с дымом.       В следующую секунду стакан с виски, стоявший на краю стола, с оглушительным звоном разлетелся вдребезги о стену рядом с головой охранника. Хёнджин резко подался вперед, опираясь ладонями о стол, и его глаза, обычно холодные и глубокие, словно налились кровью в одно мгновение. Зрачки сузились до тонких щелей.       Он только попытался привести свой разум в порядок. Только попытался утихомирить внутреннего зверя, который и без того рвал когтями его внутренности, а ему сообщают, что кто-то посмел принести гниль в его дом. Прямо под его носом.       Хван чувствовал, как по венам течет не кровь, а расплавленный свинец. Контроль, за который он так цеплялся, испарился, оставив лишь первобытную жажду расправы. Он хотел крови сегодня, и он её получит, раз уж судьба так благоволила к этому, подсовывая ему жертву в самый подходящий момент.       Сжав и разжав челюсть так, что отчетливо послышался скрежет, вожак заставил себя выпрямиться. Его голос теперь звучал пугающе ровно.       — Приведите его ко мне. Сейчас же. И позаботьтесь, чтобы он дошел до этого кабинета своими ногами. Я хочу лично сломать всё, что в нем еще осталось целого.       Охранник, не смея даже кивнуть, пулей вылетел из кабинета.       Хёнджин остался в полумраке, тяжело дыша. На полу среди осколков растекалось янтарное пятно виски, а воздух в кабинете окончательно пропитался запахом приближающейся грозы.       До столкновения оставались считаные минуты.