Печать молчания

Запутанные переходы гарема, обычно наполненные многоголосым шепотом, звоном золотых браслетов и шуршанием шелков, сейчас казались Гюль-аге бесконечным, сужающимся лабиринтом. Он почти бежал, не разбирая дороги и то и дело задевая плечом холодные изразцы стен. Его калпак сбился набок, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Сердце колотилось так сильно, что этот стук, казалось, был слышен каждому встречному стражнику. Влетев в какую-то крохотную кладовую, он с грохотом задвинул тяжелый засов и обессиленно привалился спиной к двери. В комнате пахло старым деревом и сухими травами. Но Гюль-аге казалось, что он всё еще в том саду, где воздух был пропитан ароматом греха. Медленно сползая по двери, он опустился на сундук и обхватил голову руками. Перед его глазами, словно выжженное клеймо, стояла одна и та же картина: два Шехзаде, два льва, в чьих жилах течет священная кровь Османов, застывшие в том немыслимом, тихом касании. — О, Аллах... помилуй раба твоего... — шептал он, вытирая липкий пот со лба дрожащими пальцами. — Что же это? Что за проклятие я увидел на свою голову? Как мне теперь жить с этой правдой? Страх сковал его разум ледяными оковами. Гюль-ага понимал: эта правда — не просто козырь в игре султанш. Это лезвие, занесенное над самой шеей династии. Если он расскажет Хюррем Султан, она превратит эту тайну в пепел, который засыплет Мустафу. Но этим же ударом она уничтожит своего любимца Мехмеда, чье сердце не вынесет позора. А если Мустафа узнает, что его секрет в руках простого слуги? Гюль-ага невольно коснулся горла, чувствуя, как воображаемая шелковая нить затягивается всё туже. Он заставил себя замолчать, забившись в угол, словно надеясь, что тишина сотрет увиденное из его памяти. * * * В кипарисовой беседке время словно застыло в капле густой смолы. Мустафа первым нашел в себе силы разорвать это оцепенение, которое казалось ему одновременно и раем, и преисподней. Он резко, почти грубо отпрянул, словно от прикосновения раскаленного металла. Лицо его, еще мгновение назад горевшее внутренним светом, вмиг потеряло все краски, превратившись в бледную мраморную маску. Мустафа не смел поднять глаз на Мехмеда. Его руки, обычно такие уверенные в бою, сейчас лихорадочно начали сворачивать карту Манисы. Пергамент хрустел, сопротивляясь пальцам, и этот звук казался Мустафе громче пушечного выстрела. — Мустафа... постой... выслушай меня... — Мехмед потянулся к нему, его голос был надломленным, в нем всё еще вибрировала нежность, которую он не в силах был спрятать. — Замолчи! Ради всего святого, замолчи! — Мустафа резко вскинул руку, пресекая любую попытку продолжить. Само звучание имени брата могло окончательно разрушить остатки его рушащегося мира. Он наконец посмотрел на Мехмеда, и тот невольно отшатнулся. В глазах старшего брата не было больше ни любви, ни тепла — только первобытный, ледяной ужас и ярость загнанного в ловушку зверя. — Забудь об этом раз и навсегда, — прошипел сквозь зубы Мустафа, подаваясь вперед. — Если тебе дорога твоя жизнь, если тебе дорога твоя честь и покой нашего великого отца — забудь, что мы здесь были. Забудь это мгновение, вырви его из своего сердца с корнем и никогда больше не вспоминай! Слышишь меня, Мехмед? Никогда больше не смей искать встреч со мной наедине и не смотри на меня так, словно между нами есть тайны. Мы — Шехзаде, мы братья, и между нами нет и не может быть ничего, кроме священного долга перед государством и престолом. Мустафа подхватил свитки, едва не уронив один из них, и стремительно вышел из беседки. Его шаги по гравию звучали как удары барабана, возвещающего о казни. Он не обернулся ни разу, скрываясь в тени кипарисов и оставляя Мехмеда одного среди равнодушных цветов, в полной, звенящей пустоте. * * * Михримах, решив немного прогуляться во дворцовом саду, столкнулась с Мехмедом в полумраке широкого дворцового коридора. Она сразу заметила перемену в его осанке: Мехмед шел непривычно медленно, его плечи были опущены, а взгляд блуждал по плитам пола, словно он потерял всякую опору под ногами. — Мехмед? — она преградила ему путь, остановившись прямо перед ним и внимательно вглядываясь в его осунувшееся лицо. В тени её ресниц скрывалась глубокая тревога. — Ты сам не свой, брат. Слуги сказали мне, что ты ходил в дальний сад, чтобы повидаться с Мустафой перед его скорым отъездом в санджак. Ну же, не молчи, расскажи мне. Как прошла ваша встреча? Помог ли он тебе разобраться с запутанными делами Манисы, о которых ты так переживал в последние дни? Мехмед заметно вздрогнул, едва услышав имя брата. Он попытался выдавить из себя улыбку — ту самую, добрую и мягкую, которую так любила Михримах. Но она вышла бледной, искаженной какой-то внутренней судорогой. — Да, Михримах... всё прошло хорошо, не о чем беспокоиться. Мустафа проявил ко мне великую братскую щедрость, он очень подробно и доступно объяснил мне всё о крепостях и налогах. Мы просто... слишком долго пробыли в душном саду, обсуждая эти бесконечные старые свитки. У меня теперь немного кружится голова и темнеет в глазах от усталости, только и всего. — Только ли в усталости дело, брат? — Михримах подозрительно сузила глаза, делая к нему шаг и понижая голос до шепота. — Твои руки дрожат так, будто ты держишь в них непосильную тяжесть целого мира. И твой взгляд... ты смотришь на меня, но я вижу, что ты меня не замечаешь. Словно ты увидел нечто такое, что испугало тебя до глубины души. Скажи мне правду, что на самом деле произошло между вами? Вы поссорились? — Ничего не произошло, сестра, — Мехмед осторожно, но настойчиво отвел её руку от своего локтя. В его голосе промелькнула несвойственная ему твердость, смешанная с горьким отчаянием. — Не ищи скрытых тайн там, где были лишь обычные разговоры двух Шехзаде о будущем санджака. Мне просто нужно как можно скорее прилечь и побыть в полной тишине. Прошу тебя, прояви милосердие, оставь меня. Он быстро прошел мимо нее, оставив Михримах в глубоком, тягостном раздумье. Она долго провожала его взглядом до тех пор, пока он не скрылся за тяжелыми дверями своих покоев. Её сердце сжалось от нехорошего предчувствия — она знала своих братьев слишком хорошо. * * * Когда Мустафа ворвался в свои покои, Махидевран Султан, ожидавшая его, чтобы обсудить отъезд в Амасью, вздрогнула, выронив вышивку, которую она взяла с собой. Она знала каждое выражение лица своего сына, каждую тень в его взгляде. То, что она увидела сейчас, заставило её кровь застыть в жилах. Мустафа, её гордость, её опора, выглядел так, будто на него обрушились все небеса сразу. Он метался по комнате, не в силах остановиться, его пальцы судорожно сжимали ткань кафтана. — Мустафа, сынок, — Махидевран бросилась к нему, пытаясь поймать его руку. — Что случилось, ради Аллаха? На тебе лица нет! Твоё сердце закрыто для меня, я чувствую холод, исходящий от каждого твоего шага. Неужели та рыжая змея Хюррем снова нашла способ отравить твою жизнь своими коварными интригами? Ответь мне, о чем вы говорили с Мехмедом? Он что-то посмел сказать тебе? — Ни о чем меня не спрашивайте, матушка! Умоляю вас, замолчите! — Мустафа резко вырвал руку, и его голос прозвучал так надрывно, что Махидевран невольно отступила к дивану, испуганно прижав ладонь к груди. — Оставьте меня в покое, хотя бы сейчас! Я больше не могу, у меня нет сил выносить эти вечные расспросы, подозрения и шепоты за спиной! Не вмешивайтесь в мои дела, прошу вас... просто оставьте меня одного в этой комнате! Махидевран замерла. Её губы задрожали, а в глазах быстро скопились горькие слезы. Мустафа никогда — ни в детстве, ни в юности — не позволял себе говорить с ней в таком тоне. Она видела его явную боль, видела, как он страдает изнутри, но пропасть, пролегшая между ними в это мгновение, была непреодолима. Мустафа посмотрел на плачущую мать. На секунду в его глазах мелькнуло горькое раскаяние, но он тут же снова замкнулся, превращаясь в неприступную скалу. Он не мог открыть ей правду; эта тайна сделала его чужим в собственном доме. Вечерние сумерки окутали Топкапы тяжелым серым бархатом. В садах замолкли птицы, уступив место тревожному стрекоту цикад. Михримах Султан, чье беспокойство за последние часы переросло в настоящую бурю, не смогла усидеть в своих покоях. Она должна была довести разговор до конца, должна была понять, что за беда постучалась в двери её брата. Она вошла в покои Мехмеда, властным жестом отстранив стражу у дверей. В комнате царил полумрак, пахло воском и пылью. Лишь две свечи в тяжелых подсвечниках слабо освещали пространство, бросая на стены длинные, ломаные тени. Мехмед сидел на диване, так и не сняв дневного наряда. Он судорожно обхватил себя руками за плечи и низко опустил голову. — Мехмед, я пришла, потому что не считаю наш разговор в коридоре законченным, — твердо начала было Михримах, но её голос оборвался на полуслове. Брат попытался подняться, чтобы поприветствовать её, но его тело не послушалось, он сильно покачнулся, его руки бессильно упали на подушки, и он снова опустился, тяжело и прерывисто дыша. Михримах в два шага оказалась рядом. Свет свечи упал на его лицо, и она не могла сдержать возгласа ужаса. Мехмед был мертвенно-бледным, его черты заострились, а по лбу градом катился пот. — Аллах, Мехмед! Да ты весь в огне! — Она прижала ладонь к его лбу и тут же отдернула её — кожа брата была раскаленной, словно он действительно заживо сгорал в невидимом пламени. — Что с тобой происходит? Ты вызывал лекаря? Почему ты сидишь здесь в темноте и молчишь? — Всё... всё хорошо, не бойся, сестра... — прошептал он сухими, потрескавшимися губами, не открывая глаз. — Это просто... обычная усталость... тяжелые мысли о Манисе... я скоро... я обязательно справлюсь, дай мне лишь немного времени... — Ничего не хорошо! Прекрати лгать мне, ты горишь заживо, Мехмед! — Михримах резко обернулась к дверям и крикнула страже так громко, что её голос эхом разнесся по коридору: — Немедленно зовите лекарей! Главную лекаршу гарема сюда, живее! Шехзаде Мехмед тяжело болен! Скорее, ради всего святого, не теряйте ни минуты! Она снова повернулась к брату, бережно утирая пот с его лица своим шелковым платком. Мехмед закрыл глаза, и Михримах увидела, как его веки подрагивают. Она понимала: эта внезапная, сокрушительная лихорадка была не болезнью тела, а криком души, которая не выдержала тяжести того, что произошло днем в саду под кипарисами. * * * В покоях Хюррем Султан пахло жасмином, но этот аромат казался удушающим, почти ядовитым в вечерней тишине. Госпожа сидела на тахте, прямая и неподвижная, словно изваяние. Весть о том, что её любимый сын, её надежда, внезапно слег с тяжелой лихорадкой, уже долетела до неё. Её гнев, смешанный со смертельным страхом за ребенка, был ощутим в комнате физически. Двери тихо скрипнули. Гюль-ага вошел, неся на серебряном подносе высокий хрустальный кувшин с прохладным щербетом. Его движения были безупречно выверены, спина идеально прямой, а лицо превратилось в непроницаемую маску. Поднос в его руках стоял неподвижно, как если бы он был частью его самого. Хюррем взяла кубок, кончики её пальцев едва заметно коснулись холодного хрусталя. Она сделала небольшой глоток, не сводя взгляда с окна, и затем, не оборачиваясь к аге, произнесла ледяным, лишенным эмоций тоном: — Ты ведь нашел их сегодня в дальнем саду, Гюль-ага. Ты видел там Мустафу и моего Мехмеда. Я знаю это, от меня ничего нельзя скрыть. Евнух замер, перестав даже дышать от сковавшего его ужаса. В комнате стало так тихо, что было слышно, как догорает фитиль в подвесном светильнике. — Говори, не молчи передо мной, — Хюррем медленно, с достоинством повернула голову и подняла на него свой пронзительный, всевидящий взор. — О чем они так долго говорили, скрывшись от чужих глаз? Что Мустафа сделал с моим мальчиком? Какой ядовитый бред он влил в его уши, если мой Мехмед теперь сгорает в беспамятстве, не в силах даже открыть глаз? Ну же, отвечай! На мгновение рука Гюль-аги, державшая кувшин, едва заметно дрогнула. Металл тихо, почти жалобно звякнул о край серебряного подноса. Это был единственный звук в мертвой тишине комнаты, но он прозвучал как гром. Гюль-ага сделал глубокий, судорожный вдох, взял себя в руки и медленно, с невыразимой тяжестью в душе, поднял глаза на свою госпожу.