Печать молчания

Утро в священном дворце Топкапы началось не с мягкого пробуждения, а с резкого, пугающего перезвона янычарских сабель во втором внутреннем дворе и пронзительных, гортанных выкриков глашатаев, разносившихся под сводами каменных арок. Весеннее солнце, еще не успевшее раскалить добела мраморные плиты обширных дворов, уже заливало древний дворец ровным, резким и безжалостным светом, не оставляющим места для теней. В густом, застоявшемся воздухе коридоров витал тяжелый, удушливый аромат дорогого ладана, смешанный с едким запахом конского пота, оружейной смазки и нагретого за ранние часы камня. Шехзаде Мехмед и Шехзаде Мустафа встретились у самого входа в широкий, полумрачный коридор, ведущий прямиком к Залу Совета. Согласно незыблемому придворному протоколу, оба они были облачены в тяжелые, сковывающие движения парадные кафтаны из плотной парчи, расшитые золотыми нитями. На Мустафе был кафтан глубокого, темного синего цвета, напоминающего грозовое анатолийское небо перед сокрушительной бурей. Мехмед же был облачен в золотисто-зеленый наряд, повторяющий оттенки молодой весенней листвы в его собственных садах Манисы. Они встали плечом к плечу, выравнивая дыхание и готовясь к торжественному выходу под оценивающие, бдительные взоры сотен подданных, пашей и янычар. Мехмед отчетливо, каждой клеточкой своего существа чувствовал живое тепло, исходящее от широкого плеча старшего брата всего в каких-то нескольких сантиметрах от своего собственного. Этот крошечный, едва заметный зазор между их телами казался ему в эту минуту раскаленной, бурлящей пропастью, в которую они оба могли рухнуть от одного неверного вздоха. Правая рука Мехмеда, полностью скрытая широким, расшитым драгоценными камнями рукавом, непроизвольно сжалась в кулак. Он сжимал пальцы так сильно, что острые ногти до боли впились в ладонь, оставляя на коже глубокие багровые полумесяцы. Мустафа шел рядом, чеканя шаг с безупречной грацией воина и глядя строго перед собой. Его челюсти были сжаты настолько плотно, что на скулах отчетливо проступили жесткие, напряженные желваки, а взгляд казался высеченным из цельного куска темного гранита. Они двигались по коридору в полном, звенящем молчании. В этой тишине слышен был только мерный, глухой стук их тяжелых походных сапог и ритмичный, металлический звон эфесов сабель о мраморные плиты пола. Мехмед панически боялся повернуть голову даже на долю волоска, даже скосить глаза в сторону. Он буквально кожей ощущал мощное, подавляющее присутствие Мустафы и прекрасно знал: если он хотя бы на мгновение поймает его взгляд сейчас, маска холодного, идеального Шехзаде треснет и разлетится вдребезги на глазах у всей империи. Заседание Великого Дивана тянулось мучительно, невыносимо долго. Время словно застыло под тяжелыми расписными сводами Зала Совета. Ситуацию усугубляло то, что Султан Сулейман наблюдал за ходом процесса из-за темной тайной решетки своего личного окна. Тяжелая золоченая решетка тускло поблескивала на высоте, и хотя самого Повелителя не было видно, каждый в зале — от последнего писца до Великого Визиря — кожей чувствовал этот немигающий, царственный взгляд. Это знание присутствия отца давило на плечи братьев тяжелее любых железных боевых доспехов. Паши и визири монотонно обсуждали сбор налогов в провинциях и затяжную подготовку к масштабному восточному походу, но для Мехмеда их напыщенные голоса сливались в один неразборчивый, усыпляющий гул, похожий на шум далекого морского прибоя. ​У длинного стола, на резных диванах, расположились паши и визири. В центре сидел Айяс-паша, напротив него, расправив седую бороду, восседал умудренный опытом старый Сулейман-паша, командующий сухопутными силами. ​Мустафа и Мехмед сидели на почетных местах по правую руку от трона. Между ними было расстояние всего в два локтя, но эта разделяющая их полоса ковра казалась обоим бурлящей лавовой пропастью. ​— Мы обязаны смотреть правде в глаза, паши, — заговорил Рустем-паша, и его сухой, скрипучий голос эхом разнесся под сводами. Он неторопливо развернул длинный свиток с налоговыми отчетами. — Подготовка к восточному походу против персов требует колоссальных средств. Казна Стамбула истощена. Санджаки Сивас и Эрзурум едва справляются с обеспечением передовых отрядов. Если мы хотим, чтобы армия Повелителя дошла до Тебриза без голода, нам нужно увеличить военный налог с торговцев в центральных провинциях. И в первую очередь — в Амасье. Рустем-паша метнул быстрый, колючий взгляд на Мустафу. Это был прямой вызов. Амасья была личным санджаком старшего Шехзаде, и удар по её купцам означал удар по авторитету самого Мустафы среди местного населения. ​Мустафа даже не дрогнул. Он сидел, положив сильные ладони на колени, его фигура в темно-синем кафтане казалась монолитом. Прежде чем ответить, он выдержал паузу, заставив Рустема занервничать. ​— Паша, ты предлагаешь содрать шкуру с тех, кто кормит наши пограничные крепости, — спокойно, но с леденящим призывом к разуму ответил Мустафа. Его глубокий голос вибрировал, заполняя зал. — Купцы Амасьи и без того платят двойную пошлину на закупку фуража и железа для янычар. Если ты поднимешь налог сейчас, рынки опустеют, а караваны пойдут в обход наших земель. Государственная мудрость заключается не в том, чтобы забрать последнее, а в том, чтобы правильно распределить то, что имеем. ​— Шехзаде Мустафа прав, — подал голос старый Сулейман-паша, кивнув в сторону старшего наследника. — Сила Амасьи — это щит на востоке. Нам нельзя ослаблять тыл перед лицом шаха Тахмаспа. Но откуда тогда взять золото для флота, который должен запереть порты в Средиземном море? Хызыр Хайреддин-паша требует еще двадцать галер, полностью оснащенных пушками. ​Рустем-паша ядовито усмехнулся, переводя взгляд с Мустафы на Мехмеда, сидевшего напротив. ​— Возможно, нам стоит обратить взор на благословенную Манису? — вкрадчиво протянул Рустем. — Санджак Шехзаде Мехмеда процветает, верфи работают исправно, а земля там богата и не знает войн. Шехзаде Мехмед, готов ли ваш санджак взять на себя бремя расходов по снаряжению султана на море, раз уж Амасья просит о пощаде для своих рынков? ​Это была ловушка. Рустем-паша, преданный Хюррем Султан, пытался выставить Мехмеда идеальным, щедрым сыном, противопоставив его «своенравному» Мустафе. Мехмед почувствовал, как к горлу подступил ком. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь глухими ударами в ушах. Он не смотрел на Мустафу, но чувствовал, как старший брат едва заметно напрягся в ожидании его ответа. Если Мехмед согласится и заберет все расходы на себя, он возвысится в глазах отца, но предаст Мустафу, подыграв интригам Рустема. ​Мехмед сделал глубокий вдох, заставляя свои пересохшие губы разомкнуться. Он выпрямил спину, и в его позе внезапно проступила та самая жесткая, султанская порода, которой он только что пугал Айлин в своих покоях. ​— Верфи Манисы действительно работают день и ночь, Паша, — голос Мехмеда прозвучал неожиданно твердо и хлестко, без малейшего намека на юношескую неуверенность. — Но золото не растет на деревьях в моих садах. Каждый акче тратится с умом. И Шехзаде Мустафа Хазрет Лери совершенно справедливо упомянул о важности укрепления флота и защиты восточных рубежей — это единая цепь. Нельзя ковать звенья этой цепи, уничтожая другие. ​Мехмед на секунду запнулся на имени брата, чувствуя, как сладко и больно кольнуло в груди, но тут же продолжил, глядя прямо в глаза Рустему: ​— Я лишь подтверждаю слова моего старшего брата: подготовка кораблей идет строго по плану, но Маниса не станет покрывать просчеты в расчетах казны, которые вы, паши, допустили здесь, в столице. Мы выделим ровно столько, сколько положено по закону Династии, ни акче больше. Единство империи строится на равенстве обязательств, а не на разорении одного санджака ради амбиций другого. В зале Дивана повисла звенящая, гробовая тишина. Писари замерли, боясь скрипнуть каламами. Рустем-паша от такой дерзости молодого Шехзаде слегка изменился в лице, его челюсть дернулась, но возразить сыну Хюррем Султан он не посмел. ​Мустафа медленно, сохраняя каменное выражение лица, повернул голову чуть вбок. Он по-прежнему не смотрел Мехмеду прямо в глаза, но в его опущенном взгляде, скользнувшем по золотисто-зеленому рукаву брата, промелькнула волна глубокой, ошеломленной благодарности. Мехмед защитил его. Мехмед не поддался на уловку Рустема. ​Мустафа заговорил, и его голос стал чуть тише, вибрируя на более низких, интимных тонах, предназначавшихся, казалось, только для одного человека в этом зале: ​— Благодарю, Шехзаде Мехмед. Ваши старания и верность суждений в Манисе видны всем нам. Повелитель может гордиться таким преемником. Для процветания государства нам как никогда важно абсолютное единство и взаимная поддержка в этом вопросе. Между братьями Династии не должно быть раскола, какие бы сети ни плелись вокруг нас. ​Последнюю фразу Мустафа произнес с явной, тяжелой угрозой, глядя в упор на Рустема-пашу. Они продолжали восседать на своих местах, пока Айяс-Паша поспешно переводил тему на закупку пороха у венецианцев. Братья снова застыли, уткнувшись взглядами в сложные узоры дорогих персидских ковров. Это их «образцовое», выхолощенное равнодушие друг к другу, наступившее после короткой вспышки единодушия, было выковано из чистой, концентрированной боли. Каждый из них чувствовал присутствие другого каждой порой своей кожи, но под прицелом «Ока Справедливости» они обязаны были снова превратиться в ледяные изваяния, скрывая, что их души только что соприкоснулись на глазах у всего Совета. Едва Великий Визирь объявил о закрытии заседания, как тяжелая, сковывающая атмосфера Зала Совета дала трещину. Паши начали шумно подниматься, шурша дорогими шелками и парчой, обмениваясь быстрыми, негромкими репликами. Мехмед и Мустафа встали одновременно, словно связанные невидимой нитью. На долю секунды они оказались так близко, что Мехмед уловил едва заметный, горьковатый аромат мускуса и дорожной пыли, исходивший от кафтана брата. Мустафа шевельнул губами, словно собирался что-то сказать — тихо, без свидетелей, — но в этот момент пространство между ними бесцеремонно разорвали. К Мустафе быстро, почти на грани приличия, подошел Ташлыджалы Яхья. Лицо поэта и верного соратника было бледным, а в глазах читалась неприкрытая тревога. Он склонился к самому уху старшего Шехзаде, но Мехмед, затаив дыхание, сумел расслышать его прерывистый шепот: — Шехзаде… Только что прибыли гонцы из Амасьи. Из дальних яйл. Из-за весеннего паводка размыло дороги, и вспыхнули кровавые тяжбы по земельным наделам между местными беями и сипахами. Рустем-паша уже отправил туда своих людей, чтобы подавить бунт и выставить вас перед Повелителем как правителя, потерявшего контроль над собственным санджаком. Нужна ваша личная именная печать и приказы кадиям до того, как солнце сядет. Каждая минута на счету. Мустафа на мгновение застыл. Мехмед увидел, как пальцы брата судорожно, до побеления суставов сжали тяжелый эфес сабли. Мустафа медленно повернул голову к Мехмеду. В его глазах отразилась целая буря: ярость от того, что его так грубо, насильно вырывают из этого хрупкого, едва установившегося пространства близости с братом, и холодная решимость воина, который обязан защищать свою жизнь и трон. Это секундное замешательство выдало его с головой, но Мустафа быстро вернул себе маску безупречного лидера. — Хорошо, Яхья. Веди гонцов в малую восточную канцелярию, — глухо, но твердо приказал Мустафа. — Перекрой выходы из крыла. Ни одна живая душа, особенно люди Рустема, не должна знать, какие указы мы скрепляем печатью. Мустафа ушел стремительно, чеканя шаг и увлекая за собой верных воинов. Мехмед провожал его спину долгим, тяжелым взглядом. Ему казалось, что вместе с уходящим братом из огромного коридора испарился весь воздух. Теперь, оставшись один под прицелом сотен придворных глаз, Мехмед почувствовал себя уязвимым и голым. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и направился вглубь дворца — в роскошные, залитые солнцем покои своей сестры Михримах Султан. Там его ждал совершенно другой мир — мир мягких шелковых подушек, золоченых ширм и удушающего аромата розовой воды. В покоях уже вовсю кипели привычные, бурные споры между его младшими братьями. Селим, вальяжно развалившись на тахте, с ленивым превосходством читал стихи, а вспыльчивый Баязид, раскрасневшийся и злой, нервно мерил комнату шагами, то и дело хватаясь за деревянный тренировочный кинжал. Едва Мехмед переступил порог, Михримах с радостным, звонким криком бросилась к нему. Она обняла его за шею, утыкаясь носом в жесткий воротник парчового кафтана. — Мехмед! Брат мой! Ну наконец-то! — Луноликая госпожа отстранилась и внимательно, с чисто женской проницательностью впилась глазами в его лицо. Ее брови тревожно взметнулись вверх. — Маниса совсем лишила тебя прежних красок. Ты стал таким суровым, бледным… Посмотри на свои губы, они же искусаны в кровь! Ты стоишь здесь, посреди моих покоев, будто не в гостях у любящей сестры, а на передовой, ожидая удара в спину. Что гложет тебя, Мехмед? Расскажи мне. На Диване что-то случилось? Мехмед вымученно, фальшиво улыбнулся, мягко убирая ее ладони от своего лица. Внутри у него все переворачивалось от страха: Михримах была слишком умна, она видела людей насквозь. — Все хорошо, Михримах, просто государственные дела утомляют, — попытался отмахнуться он, проходя вглубь комнаты. — Селим, Баязид, подойдите ко мне, дайте я обниму вас. Младшие братья тут же забыли про свою ссору и окружили Мехмеда. Они наперебой начали рассказывать ему о своих успехах: Селим хвастался похвалой учителя каллиграфии, а Баязид горячо доказывал, что сегодня на скачках его конь пришел первым, несмотря на подножки конюхов Селима. Мехмед послушно кивал, гладил братьев по плечам, задавал правильные вопросы и даже умудрялся смеяться над их шутками. Но внутри его груди в этот момент была выжженная, ледяная пустыня. Мехмед поймал себя на пугающем, безумном ощущении: он физически находился здесь, в самом сердце своей семьи, окруженный их теплом и любовью, но чувствовал себя безликим, бесплотным призраком. Его разум остался там, в малой восточной канцелярии, рядом с Мустафой. Он ловил каждый резкий звук из коридора, каждый шорох тяжелых портьер, подсознательно, вопреки всякой логике и здравому смыслу, надеясь, что дверь сейчас распахнется, и в покои войдет старший брат. Это раздвоение собственной души пугало Мехмеда больше, чем все интриги Рустема-паши вместе взятые. * * * Наступивший вечер принес с собой самое суровое, изощренное испытание, пред которым утренняя битва на Диване показалась Мехмеду легкой прогулкой. Семейная трапеза в главных, богато убранных покоях Повелителя — священная, незыблемая традиция Династии Османов, которую никто не имел права нарушить. Сводный отказ от ужина с султаном приравнивался к бунту или признанию вины. За огромным низким столом-софрой, уставленным золотой посудой, редкими яствами, истекающими соком ягнятами и хрустальными пиалами, восседал сам Султан Сулейман. По правую руку от него, как символ его вечного триумфа, сидела величественная Хюррем Султан. Чуть дальше расположились все взрослые Шехзаде и блистательная Михримах. Сулейман Великолепный находился в прекрасном, благодушном расположении духа. После утренних отчетов визирей он верил, что империя крепка как никогда. Он громко хвалил сыновей за их достойное, мудрое поведение на Совете, делился воспоминаниями о своих первых походах и рассуждал о том, что янычары видят в Мустафе и Мехмеде достойных продолжателей его дела. Но за этим идеальным фасадом семейного благополучия разыгрывалась иная, бесшумная и удушающая драма. Мустафа и Мехмед вели себя безупречно. Настолько безупречно, что это граничило с безумием. Мехмед подчеркнуто увлеченно, с мягкой улыбкой расспрашивал Селима о его новых учителях персидской поэзии. Мустафа с сыновним почтением ловил каждое слово отца, вовремя кивая и вставляя короткие, точные замечания о размещении войск в Амасье. Между братьями за этим столом словно выросла стена из прозрачного, но абсолютно непробиваемого льда. Михримах Султан, обладавшая острым, цепким умом, медленно опустила золотую ложку в пиалу с супом. Ее проницательный, оценивающий взгляд скользил по лицам братьев. Раньше Мехмед и Мустафа при встречах всегда обменивались теплыми шутками, заговорщическими улыбками или хотя бы короткими приветливыми кивками. Сейчас же это гробовое, демонстративное, хотя и вежливое молчание между ними казалось ей более подозрительным, чем открытая вражда. Но по-настоящему страшное происходило на другом конце стола. Хюррем Султан не сводила со старшего Шехзаде своих зорких, всевидящих глаз. И её великий ум зацепился вовсе не за то, что Мустафа не смотрит на Мехмеда. Нет, Хюррем знала: если бы Мустафа презирал Мехмеда или злился на него из-за Манисы, он бы смотрел на него холодно, свысока, как смотрят на младшего соперника. Но Мустафа вел себя иначе. Хюррем заметила синхронность. Когда Мехмед, устав удерживать тяжелую маску, едва заметно, судорожно выдохнул через нос, Мустафа на другом конце стола в ту же секунду замер и крепче сжал в пальцах золотой кубок. Когда Сулейман вскользь упомянул Манису, Мехмед потянулся к кувшину с водой, и Мустафа — одновременно с ним, словно подчиняясь единому импульсу, поправил левый рукав своего синего кафтана. Они двигались как два отражения в одном зеркале, улавливая дыхание друг друга без единого взгляда. Мустафа не просто «специально не смотрел». Он тратил колоссальные, сверхчеловеческие усилия воли на то, чтобы контролировать каждый свой вздох рядом с Мехмедом. Его широкие плечи были напряжены так, будто он держал на них свод Топкапы, а на шее, прямо над воротником, бешено и часто билась синяя жилка. Он защищал Мехмеда. Он боялся выдать Мехмеда своим взглядом. Интуиция Хюррем, отточенная десятилетиями жестокой борьбы за выживание, внутри нее буквально завыла от ужаса и отвращения. Эта звенящая пустота между ее любимым сыном и первенцем Махидевран была не просто ложью. Это была тайна. Смертоносная, темная тайна, которая связывала их так глубоко, как не связывает даже общая кровь. Хюррем медленно перевела взгляд на Мехмеда, заметив, как тот нервно теребит золотую нить на кафтане. «Вы не враждуете, — подумала Хюррем, и внутри нее все покрылось инеем. — Вы боитесь. Вы панически боитесь выдать то, что между вами происходит. О Аллах, Мехмед… во что же ты дал себя втянуть?» * * * Наконец этот бесконечный, удушающий ужин завершился. Тяжелые дубовые двери султанских покоев закрылись, и притихшая, разделенная невидимыми трещинами семья разошлась по своим половинам огромного дворца. ​Едва переступив порог личных покоев и дождавшись, пока слуги и безмолвные евнухи с глубокими поклонами удалятся за порог, Мехмед сорвал с головы тяжелый, давивший на виски парадный тюрбан. С глухим стуком крупный изумруд в его изголовье ударился о ковер. Мехмед отбросил головной убор на мягкую шелковую тахту. Его тело била крупная, неудержимая дрожь, словно в жестокой лихорадке. Он стремительно, едва не путаясь в полах длинного кафтана, подошел к глубокой оконной нише и прислонился горячим, пылающим лбом к прохладному алебастровому переплету цветного витража. ​За мелкими стеклышками окна расстилалась чернильная ночная бездна. Там, внизу, глухо и грозно рокотали темные, неспокойные воды Босфора, разбиваясь о подножие дворцового мыса. Но даже этот свободный морской ветер, проникавший сквозь мелкие щели, не мог принести Шехзаде облегчения. ​— Зачем… О Аллах, зачем мы так упорно, так мертво молчали? — исступленно, едва слышно шептал Мехмед в темноту комнаты, до боли сжимая виски ладонями. — Мы же сами выдали себя этим ледяным безразличием… Каждое мгновение за этим проклятым столом я чувствовал его. Каждым вздохом, каждым движением. Валиде всё видела… Я знаю, её зоркий взгляд не упустил ни единой детали. Она смотрела на нас так, словно заглядывала в самую душу. ​Он лихорадочно, как неприкаянный дух, мерил комнату шагами от стены к стене. Пространство, еще утром казавшееся ему верхом роскоши, теперь давило со всех сторон. Мехмед чувствовал себя запертым в тесной, душной клетке, пусть и выстроенной из редкого мрамора и чистого золота. Каждая глубокая ниша в стене, скрытая портьерой, казалась ему затаившимся лазутчиком его матери, каждый случайный шорох стражи за дверью шагами палачей, несущих шелковый шнурок. Воспоминание о крепких пальцах Мустафы, разрывавших в полумраке охотничего домика завязки его рубахи, о запахе горькой амбры и чистой кожи старшего брата теперь жгло его изнутри, смешиваясь с леденящим страхом неминуемой казни. ​В соседних покоях, прямо за этой толстой, вековой каменной стеной, Мустафа метался по комнате, точно раненый хищник, пойманный в железную западню. Его кафтан был расстегнут на груди, обнажая сильную шею. Он чувствовал физическое присутствие Мехмеда так остро, так невыносимо, что у него кружилась голова. Ему казалось, что тонкий, сладкий аромат жасминового масла, которым Мехмед всегда умащал волосы, проникает прямо сквозь поры этого древнего, холодного камня, заполняя его собственные покои. ​Мустафе достаточно было просто выйти сейчас в пустой ночной коридор, сделать всего десять торопливых шагов и толкнуть соседнюю деревянную дверь… Но холодный разум воина возвращал его на землю. За каждой дверью стояла бдительная стража, подчиняющаяся приказам султана, а в каждой тени дворцового перехода могли прятаться лазутчики Хюррем Султан, готовые заметить любое неверное движение наследников. Одно прикосновение наедине — и они оба взойдут на плаху, уничтожив и себя, и будущее империи. Мустафа замер у самой разделяющей их стены, тяжело прижавшись к ней широким плечом и положив раскрытую, горячую ладонь на резное, потемневшее от времени дерево межкомнатной двери, запертой на тяжелый засов с обеих сторон. Он закрыл глаза, сдерживая рвущееся из груди тяжелое дыхание, и до боли в ушах прислушался к звенящей ночной тишине огромного дворца Топкапы. ​В этой тишине его воспаленному разуму на мгновение показалось, что он отчетливо слышит прерывистый, тихий и такой же исстрадавшийся вздох Мехмеда прямо оттуда, из-за глухой стены. Дикая, греховная и безумная жажда увидеть его, прижать к себе, защитить от всего мира и коснуться хотя бы кончиков его дрожащих пальцев становилась невыносимой, окончательно перевешивая на весах разума даже самый сильный инстинкт самосохранения. * * * Время перевалило за глухую полночь. Дворец Топкапы погрузился в ту зловещую, мертвую тишину, когда даже шорох мыши кажется грохотом. В длинных переходах крыла Шехзаде прислужники погасили почти все факелы, оставив лишь редкие, тускло мерцающие масляные лампады в нишах. Наступил час смены караула — короткие десять минут, когда стражники у дверей сдавали пост внешней охране двора, а внутренние коридоры на мгновение оставались пустыми, предоставленные лишь сквознякам и теням. Мехмед так и не смог заставить себя лечь. Сбросив тяжелый парчовый кафтан, он остался в одной тонкой белой рубахе из бурсинского шелка и широких шароварах. Грудь горела, воздух в покоях душил его. Не в силах больше выносить удушье четырех стен, поддавшись неосознанному, безумному порыву, он тихо отодвинул тяжелый засов своей двери. Мехмед просто хотел сделать глоток чуть более прохладного воздуха из коридора. В ту же самую секунду из соседних покоев, повинуясь точно такому же невыносимому томлению, бесшумно выскользнул Мустафа. На нем была лишь свободная ночная туника, открывающая шею, и накинутый на плечи темный халат. Они замерли друг напротив друга в полумраке бесконечного, гулкого коридора. Два Шехзаде, две ночные тени, разделенные расстоянием в несколько шагов. В тусклом свете лампады их глаза встретились — без масок, без Дивана, без страха перед Валиде. В этом взгляде была вся накопленная за день пытка. Мустафа среагировал мгновенно, с хищной, бесшумной грацией воина. Не дав Мехмеду опомниться или отступить назад, он в несколько стремительных, бесшумных шагов преодолел разделявшее их расстояние. Прежде чем младший брат успел издать хоть звук, сильные, горячие пальцы Мустафы перехватили его за плечо и локоть. Одним ловким, отточенным движением Мустафа увлек Мехмеда вглубь оконной ниши, прямо к дверям его собственных покоев. Ввалившись вместе с ним внутрь комнаты, Мустафа ногой захлопнул тяжелую дубовую створку, отрезая их от всего мира и возвращая засов на место. В ту же секунду он с силой прижал Мехмеда спиной к дереву двери. Мехмед коротко, судорожно выдохнул, когда его лопатки встретились с жесткой опорой, а прямо перед его лицом оказалось тяжело вздымающаяся грудь брата. Мустафа прижался к нему всем телом — так отчаянно, так плотно, словно пытался врасти в него, спрятаться от всех законов и запретов империи. Сквозь тонкий, струящийся шелк их ночных одеяний Мехмед всем существом, каждой горящей точкой своего тела ощутил, как Мустафу бьет крупная дрожь и как под этой тонкой тканью стремительно, неотвратимо нарастает жар. Мустафа зарылся лицом в мягкие, пахнущие жасмином волосы Мехмеда у самого уха, обжигая нежную кожу губами и тяжелым, прерывистым дыханием. Его руки намертво зафиксировали талию младшего брата, вдавливая его в себя еще сильнее, до сладостной боли в ребрах. — Ты тоже не выдержал… — хрипло, едва слышно прошептал Мустафа прямо в его губы, и в этом темном, сорванном шепоте было столько греховной, пугающей нежности, что у Мехмеда окончательно ушла земля из-под ног.