Dispatch: Протокол Омега

Офис СДС был именно таким, каким Кондор его себе представлял. Светлый, функциональный, с той корпоративной аккуратностью, которая старательно делает вид, что здесь работают обычные люди с обычными проблемами. Плакаты на стенах. Кофемашина. Стеклянные перегородки. Если бы не тот факт, что половина сотрудников могла бы снести это здание голыми руками — вполне себе среднестатистический офис среднестатистической организации. Его провели через общее пространство в наручниках — спереди, не за спиной, что уже говорило о том, что его воспринимают как человека, а не как мебель. Сонар шёл справа, всё ещё в гибридной форме, периодически наклоняя голову с видом существа, решающего сложную математическую задачу. Малевола несла кейс — аккуратно, двумя руками, с той осторожностью, которую демонстрируют люди, понимающие, что внутри может быть что-то неприятное. Кондор шёл ровно. Смотрел прямо. Наручники его не беспокоили — он сидел в условиях похуже. Его завели в переговорную. Усадили на стул. Блонди Блейзер вошла через минуту. Кондор смотрел на неё без особого выражения, пока она занимала место напротив. Высокая. Атлетичная. Голубые глаза — внимательные, не холодные, но и не тёплые в данный момент. Костюм супергероини сменила на рабочую форму — светлая блузка, строгая осанка, папка с документами на столе. На лице читалось то особое выражение человека, который привык решать сложные вопросы и намерен разобраться с этим тоже. Она открыла папку. Посмотрела на него. — Представьтесь, пожалуйста. Кондор выдержал секундную паузу. — Майор отряда HOPE специального разведывательного и атакующего комплекса. — Голос ровный, чёткий, без интонаций. — Серийный номер пятьдесят четыре шестьсот тридцать два семьсот семьдесят один. Джеймс Кондор. Блонди что-то записала. Подняла взгляд. — Майор Кондор. Вы застрелили человека на глазах у четырёх оперативников СДС. — Она сделала короткую паузу. — Я хочу понять вашу мотивацию и выслушать ваши причины. Полностью. — Ещё пауза. — Почему? Кондор посмотрел на неё. Потом на наручники. Потом снова на неё. — Снимите их. — Майор— — Я никуда не убегу, — сказал он спокойно. — Я сам сюда пришёл. Вернее, меня привели, но это детали. Снимите наручники, и я расскажу всё. В них у меня нет настроения разговаривать. Блонди смотрела на него секунду. Потом кивнула кому-то за его спиной. Щелчок. Металл убрали. Кондор потёр запястья — не потому что было больно, а просто потому что. Потянулся во внутренний карман кителя, достал сигару. — Здесь нельзя— — Я её не буду курить, — сказал он. — Просто держу. Он покрутил её в пальцах. Посмотрел на Блонди прямо — карие глаза в голубые, без отведения взгляда, без извинительных интонаций. И заговорил. — Профессор Адриан Хитлер. — Он произнёс имя так, как произносят имена людей, о которых думают каждый день уже полтора года. — Биолог. Гений, если вам нравится это слово. Лично я предпочитаю другие, но сейчас не об этом. Он откинулся на спинку стула. — Полтора года назад мой отряд получил задание. Разведка донесла о подпольной лаборатории — генетические эксперименты, предположительно незаконные. Стандартная операция по зачистке. Восемь человек, включая меня. Профессионалы, не мальчики на побегушках — люди, у которых за плечами по десять-пятнадцать лет полевой работы. — Пауза. — Мы вошли в лабораторию. И обнаружили, что разведка слегка недооценила масштаб. Он положил сигару на стол. Ровно, аккуратно. — Хитлер не просто проводил эксперименты. Он создавал армию. Генетические мутации — принудительные, на живых людях, которых он где-то брал. Бездомные, нелегалы, люди, которых никто не ищет. Он превращал их в мутантов. Не суперлюдей — именно мутантов. Без контроля над собственным телом, без разума в нормальном смысле слова. Просто машины для убийства с усиленными физическими параметрами. — Он посмотрел на Блонди. — Вот этих тварей мы и встретили внутри. Голос остался ровным. Именно это было страшнее всего — никакого надрыва, никакой дрожи. — Восемь человек вошли. Вышел один. — Короткая пауза. — Я. С пятью сломанными рёбрами, вывихнутым плечом и без половины боеприпасов. Мои люди погибли все. Сержант Харрис — первым, он даже выстрелить не успел. Рядовой Чен держался дольше всех, почти семь минут в одиночку прикрывал отход, которого не было. Остальных я не буду перечислять, потому что это не ваше дело и не имеет отношения к делу. Он взял сигару обратно. Сжал в пальцах. — После того как я вышел оттуда — я пошёл по инстанциям. Как положено. Рапорт. Официальный запрос на расследование. Повторный рапорт. Запрос в прокуратуру. — Пауза. — Знаете, что мне сказали? Блонди молчала. — Сначала сказали, что информация проверяется. Потом — что лабораторию не обнаружили. Потом — что, возможно, я неправильно указал координаты. — Голос стал тише, но не мягче. — А потом ко мне домой пришли двое в штатском и очень вежливо объяснили, что мне следует прекратить подавать рапорты, уйти на заслуженную пенсию и заниматься своими делами. Один из них показал мне фотографию моей квартиры. Сделанную за день до этого разговора. Изнутри. Он посмотрел на Блонди в упор. — Теперь по поводу полиции. Я понимаю, что у вас корпоративный этикет и здесь не принято говорить определённые вещи вслух. Но вы умная женщина, и я думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Хитлер — это не уличный торговец наркотиками, которого можно упаковать в патрульную машину. У этого человека деньги. Много денег. И эти деньги уже много лет аккуратно и регулярно расходятся по нужным карманам. Полиция не приедет. Прокуратура не возбудит дело. ФБР — я туда тоже обращался — потеряло мой запрос. Дважды. — Пауза. — Случайно, разумеется. Он встал. Не агрессивно — просто встал, потому что сидеть ему было неудобно. — Тот человек, которого я сегодня застрелил — он тянулся к кейсу. Вашим людям я об этом сказал сразу. Что в кейсе — пока не знаю, но Хитлер в последнее время переключился с мутантов на химию. По имеющимся у меня данным, он разработал сыворотку. — Кондор посмотрел на Блонди очень спокойно. — Сыворотку, которая позволяет брать контроль над сверхлюдьми. Полный контроль. Разум роя. Один хозяин, и все остальные — инструменты. И этот человек сегодня явно ждал, что на вызов приедут ваши люди. Значит он собирался опробовать её на ком-то из вашего состава. Тишина. — Так что, — сказал Кондор, — вопрос не в том, почему я застрелил его при свидетелях. Вопрос в том, что было бы, если бы я этого не сделал. — Он снова сел. — Это всё, что вы хотели услышать? Блонди смотрела на него долго. С прищуром — не враждебным, а тем, которым смотрят, когда пытаются отделить правду от интерпретации. — Сколько вы там пробыли? — спросила она наконец. — На самом деле. Кондор помолчал секунду. Это была та пауза, которую делают не потому что не знают ответа, а потому что ответ не из тех, которые легко произносятся вслух. — Сутки, — сказал он. — Примерно. Часов не считал — часы разбились в первые два часа, когда меня приложили об стену. Ориентировался по собственному состоянию. — Пауза. — Пришлось раскорячиться, чтобы выжить. Блонди чуть наклонила голову. — Что значит “раскорячиться”? — Это значит делать всё, что не прописано ни в одном уставе, — сказал Кондор ровно. — Прятаться в вентиляции по четыре часа без движения. Использовать трупы своих людей как приманку. Вколоть себе подавители перистальтики и мочевого пузыря, чтобы не выдать позицию запахом или звуком. Он положил сигару на колено. — Единственную аналогию, которую я смог провести с тем местом — это “Нечто”. Фильм. Тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Карпентер. — Он посмотрел на Блонди без тени иронии. — Если не смотрели — посмотрите. Это поможет вам приблизительно понять, о чём я говорю. С поправкой на то, что в фильме это происходит в Антарктиде, а не в подземной лаборатории под жилым кварталом. И на то, что в фильме выживают несколько человек. Пауза. — Признаюсь честно. — Голос стал чуть тише, но не мягче. — Если бы не эти подавители… я бы обосрался. Буквально. Не метафорически. Блонди не изменилась в лице. — Это было очень страшно, — сказал Кондор. — Я двадцать лет в поле. Я видел разное. Я видел, как люди умирают плохо. Но то, что делал Хитлер с этими людьми… это не смерть. Это что-то другое. И слов для этого в нормальном языке нет. Он помолчал секунду. Потом заговорил снова — ровно, методично, как докладывают на разборе операции. — Первое, что я увидел после того, как мы разделились — это был рядовой Торрес. Он лежал на полу коридора. Я подумал — ранен, подошёл. — Пауза. — Это был не Торрес. Вернее, это было то, что осталось от Торреса, пока оно ещё притворялось Торресом. Кондор смотрел в одну точку — не на Блонди, куда-то чуть правее её плеча. — Я попытался отрезать ему голову. Стандартный протокол при подозрении на заражение — отсечение, изоляция. Лезвие прошло насквозь. И голова… отвалилась сама. Просто упала на пол. — Он сделал паузу. — А потом встала на четыре конечности и побежала. Потому что шея к тому моменту уже выращивала новые когти — длинные, изогнутые, как у кошки, только с человеческими суставами. Она впилась мне в предплечье раньше, чем я успел среагировать. — Он посмотрел на старый шрам на левом предплечье. — Вот здесь. Блонди смотрела на него. Не перебивала. — Дальше. — Кондор перевёл взгляд обратно на неё. — Капрал Диас. Он был жив, когда я его нашёл. Ранен, но в сознании, разговаривал. Я тащил его минут десять. Потом он попросил меня остановиться — сказал, что что-то не так с животом. Я посмотрел. — Пауза. — Живот открылся. Не разорвался, не лопнул — именно открылся, как рот. По горизонтали, через всю брюшную стенку, края затвердели в хитин. Внутри были зубы. Много зубов. Разного размера, расположенные в несколько рядов. — Он не моргал. — Диас при этом всё ещё разговаривал. Просил о помощи. Это продолжалось ещё около двух минут, пока… пока это не взяло управление полностью. Тишина в переговорной была плотной. — Сержант Уолш. Я видел его издалека, через решётку вентиляции. Он стоял посреди зала и, на первый взгляд, был цел. Я уже собирался подать сигнал. Потом он повернулся. — Пауза. — У него не было лица. Совсем. Там, где должно быть лицо — гладкая поверхность, как кожа, только с глубокими бороздами. А из этих борозд росли глаза. Не два — много. Разного размера. Некоторые смотрели в разные стороны, некоторые двигались независимо друг от друга. И руки у него были… нет. Это были не руки. Руки к тому моменту разделились в локтях на несколько отростков каждая, с дополнительными суставами. Он ими шевелил — как щупальцами. Методично. Как будто считал что-то. Он взял сигару. Повертел в пальцах. — Рядовой Кирк. Молодой был — двадцать четыре года, первая серьёзная операция. Я нашёл его в техническом отсеке. Он был прикреплён к стене — не верёвками, не цепями. Собственными венами. Они вышли наружу через кожу и вросли в стену, живые, пульсирующие. Он дышал. Смотрел на меня. — Пауза. — Попросил его убить. Я выполнил просьбу. Голос не изменился. Ни на полутона. — И это я ещё не говорю о тех, кто там был до нас. О тех, кого Хитлер использовал как материал. Некоторые из них прожили в этом состоянии, судя по всему, несколько месяцев. Они уже не были людьми даже отдалённо. Один занимал всё пространство бокового коридора целиком — просто масса тела, которая продолжала расти, поглощая всё, к чему прикасалась. Без глаз, без конечностей в нормальном понимании, но живая. Издавала звуки. — Он помолчал. — Не буду описывать какие. Не хочу. Кондор встал. Прошёлся к окну. Встал спиной к Блонди, глядя на улицу. — Я не из пугливых, — сказал он. — Это не самоуничижение и не хвастовство, это просто факт. Меня сложно напугать. За двадцать лет я это проверил достаточно раз в достаточно разных обстоятельствах. Пауза. — Но эти твари… они меня напугали. По-настоящему. Я имею в виду тот страх, который идёт не от разума, а откуда-то снизу, из-под всех слоёв обучения и опыта. Чистый, первобытный ужас. Тот, который был у людей в пещерах, когда они слышали что-то в темноте и не знали что это. Он повернулся. — Боюсь представить, что будет, если эти твари окажутся здесь. В городе. Никому не пожелаю подобного увидеть. Ни вам, ни вашим людям, ни вообще кому-либо. — Он посмотрел на Блонди прямо. — А потому — срать я хотел на то, чтобы арестовать Хитлера. Арест подразумевает суд. Суд подразумевает защитника. Защитник подразумевает процессуальные нормы и хороших юристов, которых у этого ублюдка достаточно. — Пауза. — Его необходимо уничтожить. Физически. Окончательно. Он кивнул в сторону двери — туда, где где-то за стеклянными перегородками офиса Малевола держала кейс. — И эту дрянь из кейса — тоже. Вскрывать только в условиях полной биологической изоляции, с соответствующим оборудованием. Если там то, о чём я думаю — это не сыворотка в привычном смысле. Это оружие. И хранить его не следует нигде и ни при каких обстоятельствах. Он снова сел. Посмотрел на Блонди. — Вот теперь всё. Дверь переговорной распахнулась без стука. Роберт Робертсон влетел в неё с тем видом человека, у которого нет времени на вежливость — короткие каштановые волосы взъерошены, карие глаза сфокусированы, рубашка СДС уже выбилась из брюк. — Готовимся к бою! — бросил он с порога, обращаясь к Блонди. — На штаб напали. Снаружи что-то есть — не человек, периметр уже— Кондор был у окна раньше, чем Роберт договорил. Он встал к стеклу, прикрыл глаза рукой от отражения света — и увидел. — Вот же сука, — сказал он тихо. Это был тот самый мутант. Тот, которого он подстрелил в плечо утром. Тот, которого он считал мёртвым после выстрела в голову в переулке. Он не был мёртвым. Он был другим. За те несколько часов, что прошли с момента выстрела, тело сделало то, что тела не делают — оно адаптировалось. Голова, которую прошила пуля, не исчезла и не восстановилась — она разделилась. Надвое, по вертикали, как будто кто-то провёл по черепу невидимым лезвием и обе половины решили жить самостоятельно. Каждая сохраняла черты лица — один глаз, половину рта, половину носа — но между ними теперь пульсировала тёмная масса живой ткани, соединяющая их, как хрящ соединяет рёбра. Тело раздулось. Одежда лопнула и свисала клочьями. Торс увеличился вдвое, кожа натянулась до предела и в нескольких местах лопнула сама — из трещин выглядывало что-то тёмное и влажное, не мышцы и не кости, а что-то среднее. Руки к тому моменту уже не были руками — от локтей они разошлись на две конечности каждая, затвердевшие на концах в клешни с неравномерными хитиновыми краями, острыми и неровными, как разбитое стекло. Оно ползло по стене. Не карабкалось — именно ползло, горизонтально, вопреки гравитации, клешни впивались в кирпич и вытаскивали куски кладки с каждым движением. Оно двигалось медленно, методично, как что-то, у чего нет инстинкта торопиться, потому что оно уже знает, что доберётся. Оно увидело Кондора через стекло. Обе половины головы повернулись к нему одновременно. Два глаза — разных, один мутно-серый, другой налившийся чёрным — уставились прямо на него. И оно изменило направление. — Всем отойти от окон! — крикнул Кондор, и в его голосе было что-то такое, что люди выполнили приказ раньше, чем успели сообразить, что он не их командир. Стекло лопнуло внутрь. Оно влетело в переговорную, снеся раму целиком, и первое, что оно сделало — ударило клешнёй по столу. Стол из плотного дерева разлетелся на две части, как картонный. — Назад! — Роберт оттолкнул Блонди в сторону, сам уходя перекатом. Кондор уже стрелял. Первые три пули — в то место, где должна была быть грудная клетка. Существо дёрнулось, отступило на шаг, из пробоин потекло что-то тёмное и густое, не похожее на кровь — скорее на смолу. Потом оно выпрямилось и двинулось дальше. — Огнестрел его не берёт, — сказал Кондор, продолжая пятиться. — Заметил, — сказал Роберт рядом с ним. Они переглянулись — коротко, в ту долю секунды, когда двое незнакомых людей понимают, что сейчас им придётся работать вместе. Через выбитое окно в переговорную влетел Сонар — в полной гибридной форме, крылья сложены, красные глаза сфокусированы. За ним — Малевола, вошедшая через дверь с мечом в руках. — Акустический удар, — скомандовал Кондор. — Я сам знаю— — Делай. Сонар открыл рот, и из него вышло то, что не было похоже ни на один звук, который издают живые существа — высокочастотный импульс, концентрированный и точный. Стёкла в соседних помещениях лопнули. Существо отшатнулось, обе половины головы задёргались несинхронно, клешни заскребли по полу в судороге. Кондор воспользовался секундой. Он нырнул под клешню — та прошла в сантиметре от плеча, рассекла воздух с тем звуком, с которым режут плотную ткань — и оказался сбоку от туловища. Нож — широкий, тактический, всегда на правом бедре — вошёл в то место, где раньше была подмышка. Рукоять до упора. Кондор провернул лезвие и рванул вниз. Из разреза вышло что-то горячее и с резким химическим запахом, не совместимым ни с одной нормальной биологией. Существо взвыло — не голосом, а всем телом, завибрировало, обе половины головы раскрылись шире, обнажив что-то внутри черепной полости, похожее на вторичный ротовой аппарат. Оно ударило вслепую. Клешня попала Кондору по касательной — не острым краем, а плоскостью. Этого хватило, чтобы отбросить его через всю комнату в стену. Он ударился спиной, плечом, сполз на пол, секунду сидел, оценивая повреждения. Рёбра — целые, спина — ушиб, плечо — терпимо. Встал. — Хорошо держишься, — сказал Роберт откуда-то справа. — Заткнись и работай, — ответил Кондор, поднимая нож. Малевола вошла в контакт первой из суперов. Меч она держала двумя руками — уверенно, без показухи — и первый удар пришёлся по клешне сверху вниз. Хитин выдержал, но трещина пошла. Существо развернулось к ней. Вторая клешня ударила её в грудь — прямо, без уклона, с полной силой. Малевола отлетела на три метра. Встала. Потёрла грудь ладонью. — Ничего, — сказала она спокойно. — Даже приятно. Её красная кожа в месте удара потемнела на секунду — и вернулась к норме. Травма поглощена. — Ещё, — предложила она существу с интонацией человека, которому только что сделали хороший массаж. Существо восприняло это буквально. Пока оно было занято Малеволой, Кондор зашёл сзади и прыгнул на него — не героически, а расчётливо, целясь конкретно в место соединения двух половин головы. Ноги обхватили шею, полный вес тела вниз, нож в пульсирующую ткань между половинами черепа. Существо попыталось сбросить его. Кондор держался — коленями, локтями, всем, чем мог. Оно билось, швыряло себя об стены, клешни скребли по собственной спине не достигая. Он успел всадить нож четыре раза в одно и то же место, прежде чем его таки сбросили. Приземление было жёстким. Левый локоть о бетонный пол — потом будет синяк размером с кулак. Бровь о край сломанного стола — кровь сразу, быстро, заливает левый глаз. Он встал на одно колено. Вытер кровь тыльной стороной руки. — Купе! — крикнул Роберт. — Крылья — на левый фланг! Отвлеки! Купе уже была в воздухе — механические крылья несли её под потолком, она проносилась над существом, заставляя обе половины головы следить за движением. Громила у стены разогнался — маленький, но набранный скоростью, он ударил существо в ногу с таким усилием, что нога подломилась в новом суставе, которого раньше не было, и существо рухнуло набок. Кондор был рядом раньше, чем оно успело подняться. Нож — в основание шеи, там, где два черепа сходились с позвоночником. Один удар. Второй. Третий. Он бил без паузы, без экономии, с тем методичным остервенением человека, который точно знает, что делает и почему. Тёмная смоляная жидкость хлестала на руки, на китель, на лицо — он не останавливался. — Сонар! — бросил он через плечо. — Ещё раз! В упор! Сонар снизился, встал в метре, открыл рот. Импульс на этот раз был другим — ниже по тону, но плотнее. Кондор почувствовал его зубами и грудиной. Существо забилось. Ткань в месте разреза начала расходиться сама — рвалась изнутри, как будто что-то внутри потеряло связность. — Малевола! — Роберт уже стоял рядом, в руках — металлический прут от сломанного стеллажа. — Удар в центр! Малевола взяла меч двумя руками и вонзила его прямо в то место, которое Кондор разработал ножом — туда, где пульсировала соединительная ткань между двумя половинами черепа. Существо дёрнулось один раз. Потом ещё раз — слабее. Потом затихло. Тишина навалилась сразу, как будто кто-то выключил звук. Дым, запах горелой органики, химический привкус на языке, осколки стекла под ногами, куски кирпича, разломанная мебель. Существо лежало на полу — большое, бесформенное, уже начинавшее оседать, как будто внутри что-то держало форму и теперь это что-то отказало. Роберт стоял, тяжело дыша, с прутом в руке. Посмотрел на Кондора. Кондор стоял прямо. Левая бровь залита кровью. Китель в тёмных пятнах непонятной субстанции. Нож в опущенной руке. Смотрел на труп. Блонди подошла к нему тихо. Встала рядом. — Майор Кондор, — сказала она. Он не ответил. — Если бы нас здесь было двое, — сказала она, — мы бы пострадали. — Пауза. — Серьёзно пострадали. Кондор молчал. Он смотрел на существо. На то, что от него осталось. На разделённый череп, застывший в последней судороге. На клешни, уже теряющие форму. На тёмные пятна на полу. И что-то внутри него, что он последние полтора года держал закрытым на все замки — начало открываться. Не медленно. Сразу. Как прорыв плотины. Он почувствовал, как колени перестают его держать — не от слабости тела, тело было в порядке, тело умело терпеть. Это было другое. Он опустился на колени сам, не понимая до конца, что делает, и его руки нашли пол раньше, чем разум успел это осмыслить. Дыхание. Оно не слушалось. Грудь работала — воздух входил и выходил — но что-то в этом процессе было сломано, слишком быстро, слишком мелко, совсем не так, как надо. Перед глазами был не этот офис. Перед глазами был тот коридор. Те стены. Тот запах. Диас, который смотрел на него и просил помочь, пока его живот открывался пастью. Кирк, вросший в стену венами. Харрис, который умер первым и которому повезло — потому что он умер быстро и остался собой. Кулак ударил в пол. Не слабо. С полной силой — с той силой, которая ломает доски и гнёт металл. Бетонное покрытие треснуло под костяшками. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. Он бил в пол методично, с той яростью, которой некуда деться и не на кого направиться, потому что тот, кто это сделал, сейчас был где-то в другом месте и продолжал жить. Кровь с рассечённой брови капала на бетон. Костяшки сбивались об пол. Он не останавливался. — Восемь человек, — сказал он в пол. Тихо. Почти неслышно. — Восемь. Удар. — Харрис. Чен. Диас. Торрес. Уолш. Кирк. Мартинес. Парк. Удар. Удар. Удар. В переговорной было очень тихо. Никто не двигался.