Dispatch: Протокол Омега

Квартира на третьем этаже жилого дома в спальном районе не была похожа на жильё — она была похожа на временный лагерь человека, который никогда не знал, останется ли здесь завтра. Две комнаты. Минимум мебели. Никаких лишних вещей на поверхностях, никаких декоративных мелочей, никаких фотографий на стенах. Кровать застелена так, словно её хозяин каждое утро ждёт проверки. Посуда чистая, сложена стопками. Единственное, что выбивалось из этой почти казарменной аскезы — тяжёлый запах. Дорогой табак, выдержанный и сладковатый, смешивался с запахом мужского дезодоранта и чем-то едва уловимым — кожей, теплом, ночью, которая только что закончилась. Раннее утро вползало в окна серым молочным светом. В спальне Джеймс Кондор одевался молча. Он стоял у комода спиной к кровати, и утренний свет, бледный и безжалостный, ложился на него без прикрас. Тридцать семь лет жизни — большую часть из которых в поле, в грязи, в крови — оставили на его теле подробную и жестокую летопись. Он был широк в плечах так, что дверные проёмы казались для него тесноватыми. Мышцы не рельефные, как у культуриста — рабочие, плотные, набитые не залом, а годами нагрузки, маршами, рукопашными схватками и переноской снаряжения, которое сломало бы спину обычному человеку. Шея толстая, с выраженными венами. Руки — большие, с разбитыми костяшками, со старыми мозолями на ладонях. Но главное — шрамы. Они были везде. Белёсые нити на предплечьях — осколки, по меньшей мере три эпизода. Круглый, аккуратно затянувшийся след на правом плече — пуля, вошедшая насквозь. На боку — длинный рваный рубец, бледный от времени, от чего-то большого и острого, нож или штык, прошедший вскользь по рёбрам. На левой лопатке — нечто похожее на ожог, неправильной формы, давний. И лицо. Лицо Кондора было бы жёстким и без шрамов — волевые скулы, тяжёлая нижняя челюсть, прямой нос, переломанный явно не один раз и сросшийся с лёгким искривлением. Но главным был шрам, идущий наискось через всё лицо — от левой скулы через переносицу к правой стороне подбородка. Глубокий, давний, оставленный когтями. Не звериными — слишком ровный, слишком целенаправленный. Что-то между человеком и зверем. Правое ухо было надкусано сверху. Небольшой кусок хряща отсутствовал. Он никогда не объяснял, где это случилось. Волосы — коротко стриженные, сержантская причёска, ни сантиметра лишнего. Цвет — седой. Не серебристый, не соль с перцем. Полностью седой, хотя лицо было лицом человека под сорок. Карие глаза смотрели в окно с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших оценивать обстановку автоматически, не думая — просто сканируя, анализируя, раскладывая по полочкам. Он натянул белую футболку — плотную, без надписей — и она сразу же облегла плечи так, что ткань натянулась. Потом штаны цвета хаки, прямые, с карманами по бокам. Он застегнул ремень без спешки, привычным движением. Носки — армейские, плотные. Берцы он шнуровал стоя, не садясь, держа равновесие без усилий. Поверх футболки накинул китель — расстёгнутый, полы свободно висели по бокам. Закатал рукава до локтей. Потянулся к комоду. Взял сигару — кубинскую, в индивидуальной тубе, ещё нераскуренную. Повертел в пальцах, но убрал во внутренний карман кителя. Не сейчас. Позже. — Знаешь, Джейми… Голос с кровати был мягким, чуть хрипловатым со сна — не наигранно, а по-настоящему. Кондор повернулся. Амелия лежала на его стороне кровати, укрытая одеялом до плеч, хотя плечо всё равно было открыто — белое, округлое, с маленькой татуировкой у ключицы. Макияж за ночь стал мягче — чёткие стрелки слегка размылись, помада исчезла, осталась только тушь, лёгкими тенями под глазами. Это делало её красивее, чем вчера вечером. Тёмные волосы рассыпались по подушке. Она смотрела на него с тем выражением, которое трудно подделать — спокойным, тёплым, без работы за ним. — Ты наверное лучший мой клиент из всех, которых я повидала на своей работе. Кондор хмыкнул. Коротко, без улыбки, но в карих глазах что-то шевельнулось. — Это ты сейчас про секс или вообще? Амелия приподняла бровь. Улыбка у неё была медленной — не вспыхивала, а разворачивалась, как что-то тёплое. — Ну знаешь… во-первых — да. Ты знаешь, как доставить такой даме удовольствие. — Она сделала короткую паузу, давая словам лечь. — За это я и люблю свою работу. А во-вторых… ты же знаешь. Я обожаю мужчин со шрамами. И особенно военных. Он смотрел на неё секунду. Потом подошёл к кровати. Они знали друг друга уже год. Примерно каждый четверг, иногда чаще, если у него выдавалась неделя без командировок. Тысяча долларов за встречу — и это была не та цена, которую платят за час в тёмной комнате. Это была цена за Амелию целиком. Она работала в приличном кабаре в центре, не на улице, не через сомнительные объявления. Умела держать себя на любом ужине, в любой компании. Читала — по-настоящему читала, не для вида. Могла говорить о политике, о музыке, об архитектуре, о войне — и слушала так, как умеют единицы. Её смех никогда не был наигранным. Её страсть — тоже. Кондор не был сентиментальным человеком. Он не питал иллюзий насчёт природы их отношений и не пытался переименовывать вещи в то, чем они не являлись. Но он также понимал, что то, что между ними есть — редкость. Они иногда ходили гулять просто так. В кино. Однажды она затащила его на выставку современного искусства, и он простоял двадцать минут перед одной картиной, сам не зная почему. Если бы не её любовь к свободе и к своей работе — которую она не считала чем-то, от чего нужно бежать — он, пожалуй, давно предложил бы что-то другое. Но Амелия была человеком, который сам выбрал свою жизнь. И он уважал это так же, как уважал выбор любого солдата. Она протянула к нему руки. — Иди ко мне, малыш. Дай я тебя обниму. Он сел на край кровати и позволил ей обнять себя. Она прижалась щекой к его плечу — туда, где под футболкой угадывался старый шрам. Он положил руку ей на спину. Без похоти, без игры. Просто тепло. — Ты как всегда молодец, Джейми. — Ты тоже на высоте была, — сказал он ровно. И после паузы: — Ну что… через неделю свободна? Амелия засмеялась — по-настоящему, с лёгким выдохом. — Ох, милый. Ты же знаешь — четверг наш день. Она потянулась к нему, и он наклонился навстречу. Поцелуй был коротким и тёплым. Прощальным. Он встал. Поправил китель. — Я заказал твои любимые роллы. Через пятнадцать минут подъедут. Поешь перед тем, как в агентство. Амелия моргнула. На секунду в её глазах мелькнуло что-то настоящее — не профессиональная теплота, а что-то глубже. — Оу. Какой джентльмен. Она улыбнулась и откинулась обратно на подушку. — Давай беги, малыш. Надери зад всем мерзавцам этого города. Кондор уже шёл к выходу. В дверях он на секунду остановился, не оборачиваясь. — Постараюсь. Дверь закрылась тихо. Утренний воздух встретил его прохладой и запахом города — асфальт, выхлопы, где-то далеко пекарня. Кондор вышел из подъезда, сжал сигару зубами и на ходу достал телефон. Набрал номер. Три гудка. — Ну хули ты там зависаешь? — сказал он вместо приветствия, прикуривая на ходу. — Инфа верна? Ты же не пиздишь? Из трубки послышался смешок — узнаваемый, чуть нервный, с той характерной интонацией человека, который привык смеяться там, где другие молчат. — Бля, Джеймс. Ты же меня знаешь. Я тебя не подставлю. — Пауза. — Но ты уверен? Так в открытую захуярить важного челика? Ты мог бы позвонить в полицию, или… ах да. — Ещё одна пауза. — Забыл. Продажные копы? — Продажные копы, — подтвердил Кондор ровно. Он шёл по тротуару неспешно, но с той особой походкой военного человека — когда каждый шаг чёткий, когда тело само по себе занимает пространство и не извиняется за это. Свободной рукой он проверил кобуру под кителем. Привычный жест, почти рефлекторный. Всё на месте. — Ты же знаешь, Адри, — сказал он, выпустив дым в сторону. — Мне нечего терять. Я и так весь свой отряд потерял из-за этого ублюдка. — Голос остался ровным. Именно это было страшнее всего — никакой ярости, никакого надрыва. Просто констатация факта, холодная и окончательная, как приговор. — Он должен сдохнуть. Адриан помолчал секунду. Когда заговорил снова, смешка уже не было. — Будь осторожен. Тебя в любом случае схватят и за яйца подвесят — так успей хотя бы ебнуть гада. — Небольшая пауза. — И ещё. СДС в последнее время периметр прочищают. Как будто сговорились. Крутятся везде, где не надо. — Учту. — Удачи, братан. — Служу Родине. Он убрал телефон. Остановился на углу, поднял голову. Небо было бледным, почти белым — из тех утренних небес, которые обещают день без солнца. Кондор затянулся, медленно, и выпустил дым вверх. Смотрел, как он расходится и исчезает. Полтора года. Полтора года с того дня, когда он вышел из той чёртовой подземной лаборатории один. Без отряда. С пятью сломанными рёбрами, вывихнутым плечом и чужой кровью на руках — той, которую он не смог остановить. Восемь человек. Его люди. Он помнил каждое лицо. Помнил, кто как кричал, и кто умер молча. Военная пенсия. Пятнадцать тысяч в месяц. Почёт. Чистая квартира. Свободное время, которое он не знал, куда девать. Он затушил сигару о край урны, аккуратно, не бросая. В этот момент у подъезда притормозил курьерский велосипед. Молодой парень лет двадцати, в шлеме и с большой сумкой, сверился с телефоном и посмотрел на Кондора с лёгкой растерянностью. — Э… это третий подъезд? Роллы заказывали? — Третий этаж, — сказал Кондор. — Квартира шесть. Позвони в домофон, откроют. — Он достал бумажник, отсчитал купюры. — Держи. Парень посмотрел на деньги. Потом снова на Кондора. Потом снова на деньги. — Это… это же в два раза больше чем… — Я знаю арифметику, — сказал Кондор без улыбки. — Давай. Курьер убрал деньги с таким видом, словно только что выиграл в лотерею, и нырнул в подъезд. Амелия услышала домофон, когда выходила из душа. Она завернулась в полотенце, забрала заказ — поблагодарила парня, который смотрел на неё с нескрываемым восхищением и старательно делал вид, что не смотрит — и закрыла дверь. В квартире было тихо. Пахло его сигарой. Она поставила чайник, разложила роллы на тарелку — не из коробки, как попало, а нормально, потому что она любила завтракать по-человечески — и села к окну. За окном он уже ушёл. Конечно, ушёл. Джеймс Кондор никогда не задерживался дольше нужного. Она ела медленно, глядя на улицу. И где-то между первым и вторым глотком горячего чая на неё накатило то, что она давно научилась не называть своими именами. Пятнадцать лет назад. Она тогда была другой — в том смысле, в котором люди бывают другими до того, как начинают понимать, кто они на самом деле. Двадцать два года, колледж, который она терпела из вежливости к родителям, и смутное ощущение, что её настоящая жизнь происходит где-то в другом месте. Она тогда скрывала себя — намеренно, расчётливо. Мешковатые свитера, никакого макияжа, волосы убраны. Она рано поняла, как работают люди, и рано поняла, что её внешность — инструмент, который лучше держать в ножнах, пока сама не решишь его достать. В тот день она была в торговом центре, когда всё началось. СДС тогда ещё не была тем, чем стала сейчас. Ни узнаваемого логотипа, ни пресс-конференций, ни официальной символики. Биотеррористы взяли заложников на четвёртом этаже, и полиция стояла снаружи и думала, пока люди внутри переставали дышать. Отряд HOPE вошёл без предупреждения. Она помнила грохот, помнила дым, помнила, как кто-то схватил её за плечо и потащил к выходу — жёстко, без церемоний, но именно так, как нужно было в тот момент. Она помнила молодое лицо — молодое, но уже с тем выражением, которое бывает у людей, повидавших слишком много. Шрама на нём тогда не было. Или был, но другой. Она не помнила точно. Они разговаривали потом, когда всё закончилось. Минут двадцать, не больше, пока оформляли показания. Он не флиртовал, не пытался произвести впечатление. Просто разговаривал. Она запомнила это — как редкость. Он её не запомнил. Конечно, не запомнил — она была намеренно серой мышью, такой и осталась в памяти, если вообще осталась. А потом прошло пятнадцать лет. Год назад она впервые увидела его имя в списке клиентов агентства. Узнала сразу — по шраму, который теперь пересекал лицо наискось. По седым волосам. По тому, как он вошёл — без суеты, без напускной уверенности, просто вошёл, как входят в помещение, которое уже мысленно оценили. Она попросила, чтобы его направили к ней. Мадам подняла бровь, но не стала задавать лишних вопросов. Он её не узнал. Она воспользовалась этим — не из жестокости, а потому что так было проще. Не нужно было объяснять, не нужно было превращать встречу в воспоминание. Они были взрослыми людьми, у каждого была своя жизнь, и она умела отделять личное от работы. Но с каждым четвергом это становилось сложнее. Не потому что она влюбилась — она была слишком честна с собой, чтобы путать тепло с любовью. А потому что она видела его. По-настоящему видела — то, что он не показывал никому. Усталость за невозмутимостью. Пустоту в глазах, когда он думал, что никто не смотрит. Способ, которым он прикуривал сигару после — медленно, как человек, который позволяет себе одну минуту тишины перед тем, как снова стать собой. Она отхлебнула чай. Свобода — это был её выбор, и она не собиралась от него отказываться. Она не хотела детей, не хотела общего быта, не хотела просыпаться каждое утро под чужим взглядом. Она любила свою работу — по-настоящему любила, без стыда и без оправданий. Она была хороша в ней. Она помогала людям чувствовать себя живыми, и в этом она не видела ничего, за что стоило бы краснеть. Но дело было не только в свободе. Дело было в том, что она знала — с такой же холодной ясностью, с которой знала о противозачаточных и о племяшке, которая чуть не свела её с ума, — что она не способна дать ему то, что ему нужно. Не потому что она недостаточно хороша. А потому что то, что сломано в Джеймсе Кондоре — это не то, что лечится теплом и роллами по четвергам. Это лечится чем-то другим. Или не лечится вообще. И она недостаточно самонадеянна, чтобы думать, что именно она — то самое исключение. Амелия доела последний ролл. Поставила тарелку в раковину. Посмотрела на своё отражение в тёмном экране телефона. — Ладно, — сказала она вслух, ни к кому конкретно. — Хватит. Она начала собираться. Адриан просчитался. Это Кондор понял в ту же секунду, как увидел человека у служебного входа склада. Не Хитлер. Моложе, худощавее, с той нервозной суетливостью человека, который выполняет чужой приказ и немного боится. В руках — металлический кейс. Рядом — никого. Ни охраны, ни толпы. “Проверка препарата. Ждёт гостей.” Кондор понял это раньше, чем успел додумать мысль до конца. Он вышел из тени переулка без предупреждения. Первый выстрел — в правое плечо. Точный, выверенный. Человек дёрнулся, кейс лязгнул об асфальт, из горла вырвался короткий крик. Второй выстрел — мимо, намеренно, в сантиметре от уха. Предупреждение. “Стой. Ты мне нужен живым.” Но человек не остановился. Он побежал. И вот тут Кондор понял, что что-то не так. Ноги. Слишком быстро. Не просто “хорошо тренированный” быстро — а неестественно быстро, как будто законы физики к нему применялись с оговорками. Он уже был в конце переулка, пока Кондор только набирал скорость. — Вот сука, — выдохнул Кондор и побежал. Он не был супергероем. Это он знал лучше, чем кто-либо. Но он был человеком, который двадцать лет бегал с полной выкладкой по горам, болотам и городским развалинам. Тело помнило всё. Лёгкие раскрылись сразу, без раскачки, дыхание легло в ритм — три шага вдох, три шага выдох. Китель захлопал полами, берцы ударяли об асфальт жёстко и ровно. Мутант свернул в проулок между домами. Кондор — следом, не теряя из виду. Забор. Деревянный, метра два с половиной. Мутант перемахнул его не сбавляя темпа, почти не коснувшись руками. Кондор подпрыгнул, ухватился за верхний край, перекатился через него плечом — приземлился на одно колено, тут же встал, не теряя секунды. Задний двор. Брошенные ящики, мусорные контейнеры, бельевые верёвки. Мутант петлял между ними, явно рассчитывая запутать, сбить темп преследования. Кондор не петлял. Он срезал углы, шёл напрямик, перепрыгивал через то, что можно было перепрыгнуть, и сносил плечом то, что нельзя — деревянный ящик разлетелся щепками, контейнер загремел, опрокидываясь. Пожарная лестница вверх. Мутант рванул по ней, прыгая через ступеньки. Кондор ухватился за нижнюю перекладину, подтянулся, пошёл наверх. На третьем этаже мутант прыгнул на соседнюю крышу — метра четыре в ширину, приличная высота. Кондор не остановился. Разбег, толчок, прыжок — на долю секунды под ним была только пустота и далёкий асфальт — приземление жёсткое, перекат через плечо, колено о крышу, встал. Рана в плече мутанта оставляла следы — тёмные пятна на сером гудроне крыши. Кровь. Значит, ранен по-настоящему, значит, замедлится. Они пронеслись через две крыши. На третьей мутант прыгнул вниз — на металлический козырёк над входом, потом на асфальт. Кондор прыгнул следом, козырёк загудел и просел под весом, он оттолкнулся, приземлился в полуприсед, тут же распрямился. Улица. Люди. Кто-то закричал, кто-то шарахнулся в сторону. Кондор на ходу убрал пистолет — не потому что собирался останавливаться, а потому что стрелять в толпе он не будет ни при каких условиях. Мутант нырнул в подземный переход. В этот момент где-то в городе сработал вызов. Кто-то из прохожих — умный, не растерявшийся — уже набирал номер СДС, докладывал об “опасности жизни”, о стрельбе, о погоне. Протокол есть протокол. Ближайшая группа выдвинулась немедленно. Первым прибыл Фламбе. Кондор вылетел из подземного перехода с другой стороны и сразу увидел его — высокий, подтянутый, в полном костюме, с выражением человека, которому дали важное задание и он намерен его исполнить. — Стой! — Фламбе вытянул руку. — Сложить оружие, лечь на землю! Ты задержан до выяснения— Кондор не замедлился ни на шаг. Он просто врезался в него плечом — как таран, как стена, вложив весь вес тела в удар. Фламбе с громким “ОФ!” рухнул на асфальт, полы его костюма разлетелись в стороны. Кондор переступил через него и продолжил бежать. — ЧТО ЗА— Но Кондор уже был за углом. Переулок. Тупик. Мутант влетел в него, не успев сообразить — впереди глухая стена, справа и слева закрытые металлические двери. Он развернулся. Кондор стоял в пяти метрах, пистолет поднят, дыхание ровное — слегка участившееся после бега, но уже выравнивающееся. — Всё, — сказал Кондор. — Набегался. Мутант стоял, прижавшись спиной к стене. Правое плечо мокрое от крови. Дышал тяжело — рана брала своё. В левой руке он всё ещё держал кейс, каким-то чудом не бросив его за всё это время. — Кейс на землю, — сказал Кондор. — Медленно. Потом руки. — Ты не— — Я не супергерой, — перебил его Кондор ровно. — У меня нет протокола, который запрещает мне прострелить тебе колено. Кейс. На. Землю. Мутант начал опускать кейс. — Хитлер. Где он? Мутант молчал. — Я понимаю, что ты боишься его больше, чем меня, — сказал Кондор. — Это нормально. Он твой хозяин. — Он сделал шаг вперёд. — Но прямо сейчас я — твоя единственная проблема. И я задам вопрос ещё раз— Сверху. Он не услышал — почувствовал. Движение воздуха, тень, что-то большое и стремительное. Сонар обрушился на него сверху, как мешок с цементом весом в добрую летучую мышь размером с человека. Крылья хлопнули, когти — не когти, руки, но жёсткие — прижали его к земле лицом вниз. Белые глаза смотрели прямо в него с расстояния сантиметров десяти. — Так. Чувак. Лежи смирно, — сказал Сонар с интонацией человека, который очень доволен выполненным манёвром. — Ты задержан. — Слезь с меня, — сказал Кондор в асфальт. — Нет. С обоих концов переулка появились остальные. Малевола — два метра красной кожи, рогов и совершенно невозмутимого выражения лица. Громила — метр ростом, но при этом создававший ощущение, что занимает пространство человека в два раза крупнее. Купе — с механическими крыльями, сложенными за спиной, и тем видом, который говорит “мне не очень интересно, кто ты такой”. А мутант у стены начал рыться в кейсе. Кондор почувствовал это краем зрения — движение рук, характерный щелчок замка, то, как пальцы нашли что-то внутри. Всё остальное было рефлексом. Он рванулся в сторону — Сонар не ожидал, хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Правая рука свободна. Пистолет уже в ладони, потому что он никогда его не убирал по-настоящему. Доля секунды на прицел. Выстрел. Один. Чёткий. В голову. Мутант сполз по стене медленно, как что-то, из чего выключили свет. Кейс упал рядом с ним — закрытый, нетронутый. Что бы там ни было внутри, оно туда и осталось. Тишина в переулке была почти звенящей. Кондор опустил пистолет. Сонар слез с него — медленно, с видом человека, который обрабатывает неожиданные данные. Малевола смотрела на труп без особого выражения. Купе — с прищуром. — Сука, — сказал Кондор тихо. Не в адрес кого-то конкретного. Просто — в воздух. Выдох. Итог. Он смотрел на мёртвого мутанта, на кейс рядом с ним, на кровь, расползающуюся по асфальту тёмным пятном. Единственная нить. Единственный человек, который мог сказать, где сейчас Хитлер. Он достал телефон. Набрал номер. — Адриан. Пауза. — Ну и уёбан же ты, — сказал Кондор без злости. Просто констатируя. — Его там не было. Был помощник. Я его только что положил, потому что этот придурок полез в кейс. — Ещё пауза. — Где теперь искать — понятия не имею. Думай. Он убрал телефон и повернулся к четвёрке супергероев, которые стояли в переулке и смотрели на него с разной степенью удивления. Сонар наклонил голову с летучей мышью набок. — Ты только что застрелил задержанного, — сказал он тоном человека, который уточняет факт, а не предъявляет обвинение. — Он тянулся к кейсу с препаратом, — сказал Кондор. — Вирусным, скорее всего. И он вас всех сюда и заманил. Так что можете сказать спасибо. Малевола посмотрела на кейс. Потом на Кондора. Потом снова на кейс. — Интересный мужчина, — сказала она спокойно, как будто комментировала погоду.