О звездах и призраках

В гостиной дома Блэков всегда было темно, будто родственники пытались оправдать свою фамилию, и пахло нафталином и курительными травами, которые бабка Церцея набивала в длинную трубку. Бабка давным-давно умерла, еще когда Адаре было три года, но запах прочно въелся в графитные стены и темно-зеленые кресла с протертым на подлокотниках бархатом. Когда Адара вошла, Сигнус Блэк сидел в одном из кресел и держал на коленях маленькую девочку в полосатом красно-белом платье. Девочка, болтая обутыми в маленькие ботиночки ногами, вертела в пухлых ручках волшебную палочку. Заслышав шаги, она подняла голову, и в черных глазах, казавшихся огромными на круглом личике, мелькнуло узнавание. — Привет, — сказала девочка, улыбнувшись. — Папа обещал показать магию. — Привет, — ответила Адара, присаживаясь напротив нее на корточки. — И как тебе магия? — Папа еще не показал. Сказал, что нужно подождать. — Значит, нужно подождать, — сказала Адара и добавила будто против своей воли. — Нужно слушать папу, правда? Девочка послушно кивнула и снова опустила взгляд на палочку. В ее руках она выглядела чужеродно, будто ребенку дали поиграть с ножом. Сигнус Блэк не обращал внимания ни на девочку, ни на саму Адару, только прислушивался к чему-то и нервно постукивал пальцами по подлокотнику. Бом! Часы на камине пробили полночь. Сигнус поднялся одним движением, перехватил девочку поудобнее и сказал: — Пора! Девочка взвизгнула от радости и обхватила папу за шею, а он, улыбнувшись одними губами, чмокнул ее в кучерявую макушку и вышел из гостиной. Движимая смутным беспокойством, Адара поспешила за ними знакомыми коридорами. Портреты на стенах хмурились и косились на их маленькую процессию с неодобрением, но молчали и даже почти не шевелились — только движение глаз выдавало в них магию и хоть какое-то подобие жизни. Вслед за Сигнусом Адара спустилась в подвал. Пахло плесенью и затхлой стоячей водой: домовикам почему-то было запрещено убираться здесь, а потому стены обросли мхом, а вода накапливалась в углах, в щелях и выбоинах, вызывая отвратительный смрад. В подвалах стояли ржавые клетки с магическими цепями, была даже одна из серебра — кто-то из Блэков, чье имя выжгли на родовом гобелене, был укушен оборотнем и жил в подвале, точно одичавшее животное. Причину Адара не знала: то ли родственникам стало жаль его убивать, то ли, наоборот, использовали беднягу для опытов, — но прожил он недолго. Еще в подвале была заброшенная лаборатория, но ей не пользовались как минимум лет сто. А кроме нее — только дверь в родовой склеп. Лишь Блэки были безумными настолько, чтобы организовать склеп прямо под домом. Дверь была старинной, из тиса, обитая по углам свинцовыми пластинами. Рядом, низко склонив ушастую голову, стоял домовой эльф Скряб. — Хозяин, — проблеял он почтительно. — Все готово? — Да, хозяин, — старческий голос эльфа забавно дребезжал, отчего девочка на руках у Сигнуса захихикала. Скряб посмотрел на нее, пряча боль в круглых голубых глазах, и Адара вдруг поняла, что сейчас происходило. Она уже переживала это. Она была той маленькой девочкой в полосатом платье. — Нет… Нет, нет, нет! Не ведая, что творит, она бросилась на Сигнуса, пытаясь отобрать у него ребенка, но кроме малышки никто ее не видел, не замечал, и она даже не могла дотронуться до них. Маленькая Адара заплакала и стала вырываться из рук Сигнуса, напуганная ее действиями. — Тихо! — рявкнул Сигнус нетерпеливо, встряхнув ее, но от его действий девочка только еще сильнее залилась слезами. Он раздраженно вздохнул, выхватил палочку из рук дочери и резко взмахнул: маленькая Адара продолжала плакать, размазывая слезы по щекам, но изо рта не вылетало ни звука. Сигнус еще раз встряхнул ее и силой толкнул дверь. Из склепа на них пахнуло сладковатой дымкой благовоний. — Нет! — Адара снова бросилась на Сигнуса в тщетной попытке вырвать малышку из его рук, но ладони прошли насквозь, точно она была привидением. — Стой! Не надо, пожалуйста! Сигнус, не замечая ее отчаянных криков, спускался по винтовой лестнице, скользкой от влаги, а маленькая Адара притихла и положила головку ему на плечо. В мрачной тишине склепа звучали только шаги и размеренное дыхание Сигнуса. Адара, беспомощная наблюдательница, бежала за ним следом, едва обращая внимания на окружение — она видела эти поросшие мхом стены не раз. С каждой ступенькой запах благовоний становился все явственнее, и у Адары разболелась голова. Ее начало мутить, но вернуться назад она не смела — воспоминания об этой ночи были живы в ней до сих пор. Адара не могла бросить маленькую себя здесь, даже если остановить этот кошмар было не под силу. И, наконец, они спустились в склеп. Длинный широкий коридор извивался все ниже и ниже, и по обе стены тянулись саркофаги, где хоронили главу рода, и обычные могилы с надгробиями. Сигнус остановился у алтаря, выщербленного из черного камня, и вдохнул курящиеся благовония поглубже. Адара встала у него за спиной, и ее маленькая версия, подняв голову, испуганно округлила глаза. — Я буду с тобой, — прошептала Адара срывающимся голосом. Сигнус опустил малышку на пол, и она тут же вцепилась пальчиками в его штанину. Адара села рядом. — Смотри, Адара, — сказал Сигнус с мрачной торжественностью. — Здесь твоя семья. Сегодня они приветствуют тебя, как будущую повелительницу. Смотри же и запоминай. Он воздел палочку к потолку и прочертил окружность широким взмахом руки. Палочка со свистом рассекла воздух и выпустила ослепительно белый луч, а потом — земля зашевелилась. Что-то внизу, под могилами и в саркофагах, загремело со страшной силой, и Адара почувствовала, как каждый волосок на теле встал дыбом. Ее младшая версия жалась к отцу, по детской наивности веря, что он ее защитит, но если кто и был главной опасностью в этом склепе — так это Сигнус Блэк. Заскрежетал камень. Крышка ближайшего к ним саркофага отодвинулась, и наружу вылез мертвец, покрытый багровыми, а где-то и черными трупными пятнами. Ошметки мяса болтались на его костях вместе с остатками парадной мантии, и запах разложившейся плоти — гнилой, смрадный — заполнял все пространство. — Это твой дедушка Альфард, — сказал Сигнус, безмятежно улыбаясь. Маленькая Адара беззвучно закричала и попыталась спрятаться за отцом, но он вцепился пальцами в ее маленькое плечико, силой заставляя смотреть. — Нет! Прекрати! Прекрати, не смей! — закричала взрослая Адара и бросилась к девочке. — Тш-ш-ш, не смотри. Не смотри, маленькая, — зашептала она, пытаясь закрыть ребенку глаза, но ладонь прошла сквозь голову, бесплотная и абсолютно бесполезная. Трупы сползались к ним со всех сторон: едва тронутые гниением, с узнаваемыми чертами, и совсем без мяса, с голыми почерневшими костями. Они двигались неестественно, как привязанные к веревкам куклы, не разгибая коленей и локтей, ползли по утоптанной земле, шли, спотыкаясь друг о друга и падая, и им не было числа. Зловонный, отравляющий все вокруг запах смерти заполнил склеп до краев, сводя с ума, и Адара то пыталась обнять маленькую себя покрепче, спрятать хотя бы в своих руках; то сама была маленькой девочкой и беззвучно кричала, умоляла папу прекратить, забрать ее отсюда. — Не нужно магии! Папа, пожалуйста, пойдем! Пожалуйста, папа! Но папа не слышал ее. И Адара кричала, кричала, кричала… Пока все не закончилось. Кто-то просто включил свет, и она оказалась в пустоте. Она висела там, не чувствуя ни низа, ни верха, болталась в нигде, в блаженной тишине. А потом из этой тишины родился звук. Сначала он доносился издалека, широкий и рассеянный эхом в пустоте, но с каждой секундой (когда успели появиться секунды? она даже не заметила…) все приближался, и вот Адара стала различать мелодию. Только звук, никаких слов — слова лишь шум, ненужный, пустой, слишком все усложняющий. К чему слова, когда музыкой можно сказать что угодно? Мелодия звала ее за собой, просила нежно, но настойчиво, и Адара не могла отказать. Она опустила ногу, мыском коснулась поверхности воды, шагнула вперед… И проснулась. Точно вынырнув из воды, она села в кровати с шумным вдохом. Мелодия задрожала на самой высокой ноте и оборвалась, но тишина, казалось, еще звенела эхом ушедшего звука. Адара потерла лицо руками, зажмурилась и глубоко вздохнула. Руки пахли мылом — перед сном она умывалась. Комнату наполнял медовый запах флокс — мадам Арне принесла по букетику каждой из них, хвастаясь успехами, и нежно-фиолетовые цветы стояли у Адары на тумбочке. Она была в Париже, в Опере Гарнье. Здесь не было никаких трупов, не было ее отца. Так почему же она до сих пор ощущала зловоние гнилой плоти, будто уткнулась в нее носом? Перекатившись на живот, Адара спрятала лицо в подушку и сжала зубы, давя невольный жалобный всхлип. Как же она устала! Ради чего было сбегать и прятаться, если прошлое все равно преследовало ее каждую ночь, вычерпывая и без того скудный источник сил. Иногда Адара думала, что нужно было покончить со всем еще семь лет назад. «Ну да, — подумала она язвительно, — и болталась бы за ним очередным инферналом!» — Адара? Эрик позвал ее и словно за шкирку из воды вытащил. Она вздохнула, прогоняя морок, и неразборчиво пробормотала: — Я в порядке. — Ты сильно кричала, — возразил Эрик необычайно мягко. Адара снова зажмурилась, чувствуя, что подступают слезы, и надавила ладонями на глаза. — Кошмар. Я привыкла. — Невозможно привыкнуть к кошмарам. За стеной послышался шорох, будто кто-то потерся одеждой о камень, и Адаре показалось, что она чувствует Эрика рядом с собой. Он был совсем близко, хоть стена и разделяла их. — Что тебе снится? — спросил Эрик все так же мягко и тихо. Адара ответила не сразу. Тень страха все еще оставалась на ней, и от волнения будто спазмом сжало горло. Она перевернулась на бок, прижалась лбом к холодной стене, и пульсирующая головная боль немного отступила. За всю жизнь никто ни разу не спросил, что ей снится, и теперь Адара просто не знала, как ответить. Как объяснить, что ее пугает не воображение, а воспоминания, наполненные запахами, звуками и, самое главное, ее беспомощностью и покорностью. Вот что она ненавидела больше всего — собственную покорность. — Моя жизнь. Мне снится вся моя жизнь, — прошептала Адара больше для себя, чем для Эрика. Но он был рядом — и глубоко, тяжело вздохнул, услышав ответ. Это был вздох человека, который хорошо знал, что некоторые воспоминания никогда не отступят, и уже смирился. И Адаре стало легче: на свете был тот, кого так же преследовали тени прошлого, но он выжил и сейчас был рядом с ней. Защипало в носу, и, прикрыв глаза, Адара позволила слезе скатиться по щеке и упасть на простынь. — Спасибо, — сказала она дрогнувшим голосом и вложила в одно единственное слово всю признательность, что распирала ее грудь изнутри. — Всегда пожалуйста, — ответил Эрик. Сегодня он говорил так тихо, почти невесомым шепотом, и, казалось, сам не замечал, насколько нежно и осторожно звучал его голос. Но Адара заметила — и что-то в ее душе сжалось, а потом затрепетало, как колокольчик на ветру. Она свернулась в клубочек, плотнее прижимаясь лбом к стене, и подумала, что привлечь внимание Призрака оказалось не так уж плохо.

***

Проснувшись после кошмара, Адара обнаружила на тумбочке тонкую веточку лаванды. Уже подсохшая, она все равно сохранила ненавязчивый аромат горной свежести, и воспоминания о бесчисленных трупах Блэков померкли, как звезды на рассвете. И несколько дней прошло в тишине. Эрик больше с ней не заговаривал, но его присутствие ощущалось в том, как шуршали стены ее комнатки, в том, как воздух наполнялся лавандой. И во взглядах, которые Адара чувствовала в течение дня. Она тоже молчала. Потому что как высказать все то смятение, что преследовало ее неотступно, точно тень? Адара не понимала, и это злило ее и пугало одновременно. Эрик не сделал ей ничего плохого, наоборот, только помогал, и Адара не могла забыть записку в коробке с нитками, лаванду и голос, вырвавший ее из клетки разума. Но не могла забыть и длинные царапины на сцене. Видя Кристину, репетирующую под аккомпанимент оркестра, Адара не могла отделаться от осознания, что Эрик мог убить человека. Ради чего? Вот что не давало ей покоя — она не понимала причину. Но хотела понять. Она уже пообещала себе, что спросит, но все оттягивала этот разговор, потому что боялась разрушить нечто хрупкое, выросшее между ней и Эриком так же случайно, как цветок из уроненного семечка. Но сомнения отравляли почву, и, если она хотела сохранить этот цветок, нужно было решиться и поговорить. Днем даже в Парадном фойе были люди: рабочие, спешащие по делам; уборщицы и билетерши, — поэтому Адара кралась к Пятой ложе, точно преступница. Остановившись у двери, она прислушалась: голос Кристины глухо доносился до коридора, почти полностью перекрывая скрипки, рояль и духовые. Других звуков не было, но Адара была уверена, что Эрик сейчас в ложе, — любой учитель захочет наблюдать за репетицией лучшей ученицы. Сжав и разжав похолодевшие пальцы, Адара решительно вздернула подбородок и толкнула дверь. В ложе было темно, казалось, даже темнее, чем в первый, ночной, визит. Тени по углам были густыми и непроглядными, как чернила, спрятаться в них было проще простого. Адара остановилась у угла, скрываясь от случайных взглядов со сцены — ей хотелось привлечь внимание только одного человека. И удалось: в тени за шторой вспыхнули два огонька. Сердце зашлось в безумном темпе. — Кажется, ты обещала не лезть в мои тайны. Голос звучал так близко, всего в паре шагов, что Адара могла бы дотронуться. Но она осталась на месте и скрестила руки на груди, сжимая плечи до боли. — Ты залез в мой блокнот. Думаю, мы квиты? Послышалось легкое, будто змеиное шипение, и глаза прищурились. — Допустим. Но зачем? Адара сглотнула вязкую слюну. От волнения в животе будто образовалась сощущая пустота, и с каждой секундой она все расширялась и расширялась. Глубоко вздохнув, точно перед прыжком с утеса, Адара выпалила шепотом: — Зачем ты уронил декорацию? Эрик в удивлении широко распахнул глаза. С такого расстояния Адара заметила, что пламя, будто горевшее внутри радужки, на самом деле было просто отражением. Наверное, при нормальном освещении и если бы Эрик не прятался, глаза казались бы обычными, но в темноте, не видя даже очертаний тела, ей чудился взгляд хищной кошки, а не человека. Глядя в эти глаза, Адара даже не заметила, как исчезли все звуки: она слышала только быстрый стук сердца и почти незаметное дыхание Эрика. А он смотрел, не отрываясь, и Адара не могла прочесть ни единой эмоции. Наконец, Эрик ответил: — Карлотта мне надоела. Адара потерла подбородок нервным жестом и вжалась позвоночником в острый угол прохода. Она ему надоела. Замечательно. Но в этом ли все дело? «Или, — подумала Адара повернув голову к сцене, по которой кружила Кристина, — причина в ней?» Эрик заметил ее взгляд — и впервые в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее стыд, будто ветер легким касанием потревожил недвижимую водную гладь. — Ты мог убить ее. — Я не хотел. — Но если бы захотел — убил бы? Эрик не ответил, но снова рябь стыда потревожила его взгляд. Адара повернулась к сцене, разглядывая светлую макушку Кристины, и потерла озябшие плечи, пытаясь согреться. Итак, она получила ответ. И что теперь? Невольно она перевела взгляд на бледные, покрытые царапинами и шрамами ладони. Сколько раз ее пальцы были окрашены кровью? Во снах к ней приходили безликие, беспомощные люди, и она смотрела, как медленно из них вытекает жизнь. В отличие от нее, Эрик Карлотту не убил. Может, он мог бы — и Адара знала, как легко на самом деле убивать. Но Эрик этого не сделал. Это уже о чем-то говорило, так? Вздохнув поглубже, Адара сказала: — Я не могу притворяться, что ничего не произошло. — И что ты сделаешь? Эрик спросил вроде бы враждебно, но взгляд бегал по ее лицу взволнованно, даже со страхом, и Адара была уверена, что он боялся не разоблачения. Или не только его. Она покачала головой. — У меня нет права тебя судить. И я не хочу, чтобы… — закончить мысль она не решилась. — В общем, я не уйду. Но не заставляй меня жалеть об этом решении. Пожалуйста. В глазах напротив мелькнуло облегчение, и Эрик почти выдохнул: — Спасибо

***

За двадцать пять лет жизни Адара не в первый раз удивлялась тому, как одна случайность могла совершенно изменить ее жизнь. Может, если бы Эрик не вернул ей потерянные деньги, она бы не стала его искать и осталась бы всего лишь безликой швеей. А сейчас у нее появился… друг? Теперь они говорили по ночам. Общение их трудно было назвать равноправным: Эрик успел забыть больше, чем Адара когда-либо знала, а она не могла поделиться с ним большей частью своей жизни, не раскрыв при этом тщательно охраняемый секрет. Но все-таки и ей иногда удавалось его удивить. — Когда я была маленькая, — сказала она после одного из кошмаров, — я очень надеялась попасть в школу. Мои кузены учились в огромном замке, где висели сотни портретов из самых разных эпох, а в коридорах стояли настоящие рыцарские доспехи. И я ужасно хотела туда, ужасно! Мне тоже хотелось болтать с портретами, прятаться от смотрителя, даже учиться. Она сморгнула неожиданно набежавшие слезы и вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Но больше всего мне хотелось увидеть Большой зал. Бельвина рассказывала, что он освещается тысячей свечей, а вместо потолка — небо, полное ярчайших звезд на небосклоне. И я не могла поверить, что это существует, мне хотелось увидеть своими глазами… — Ты увидела? — спросил Эрик хрипло. Адара покачала головой. Она ненавидев вспоминать тот день: ей пришло письмо из Хогвартса, как и всем ее кузенам и кузинам, и она была так счастлива, что готова была летать без метлы. Она даже не сомневалась, что поедет: дядя Финеас был директором, значит, ничего бы с ней в школе не случилось. Блэки всегда доверяли своими. Но то была ее ошибка — Сигнус Блэк не доверял никому. Он даже не дал ей вскрыть письмо, спалил его Инсендио и разругался со всей семьей. «Тебе не нужны знания, доступные любому грязнокровке. Твоя судьба — быть величайшей среди великих». Он повторял это каждый раз, когда Адаре хотелось провести хоть немного времени в компании людей, а не оживленных трупов. Когда на следующую ночь Адара проснулась с отчаянным криком, потолок в комнатке сверкал мириадами звезд. На краткий миг, все еще не перейдя ото сна к бодрости и зависнув между, точно в тумане, она подумала, что лежит под открытым небом, и протянула руку, пытаясь достать до звезд. — Как это возможно? — прошептала она, не веря своим глазам. — Я не знаю, как это должно выглядеть, — произнес Эрик рядом, за стеной. — Но надеюсь, что хоть немного похоже. — Это… Это невероятно, — сказала Адара срывающимся шепотом. Сердце ее сжалось до боли, благодарность и невыносимая нежность переполняли ее, грозясь выплеснуться слезами. — Как ты это сделал? Это какая-то магия… ты волшебник? Эрик рассмеялся, неловко и смущенно, как будто не привык получать похвалу. — Никакой магии, только техника и ловкость рук, — ответил он. — Если бы ты разобралась, магия бы пропала. Люди верят в волшебство только от незнания. Она не смогла — да и не хотела, если честно — сдержать смех. Если бы он только знал… — Тут наши мнения расходятся, — пояснила она, разглядывая сияющий потолок. — Я убеждена, что люди, наоборот, не верят в магию, потому что не видят ее, даже если она под носом. — Хм-м. Пожалуй, я соглашусь только с тем, что люди просто многое не замечают. «Ты даже не представляешь, насколько», — подумала Адара. Наверное, в этом и состояла вся беда человечества по обе стороны: люди не просто не замечают, но даже охотно закрывают глаза на неровные и выбивающиеся мазки черной краски на их картине мира, предпочитая верить, что там и вовсе ничего нет. Чем дольше она жила, тем яснее видела, насколько же человек старается отгородиться от неприятных вещей. Может, поэтому она и не попала в Хогвартс: ее отец сходил с ума с неумолимой скоростью, но никто не вмешался, будто ее жизнь не стоила того, чтобы открыть глаза и наконец-то признать, что происходит настоящий кошмар. И никто — даже дядя Финеас — не остановил отца. Но Адара и сама была такой же. Разве не прятала она голову в песок, когда ночами напролет отказывалась спать, боясь встретиться с кошмарами? Не решалась даже думать о прошлом, словно надеялась, что, если не вспоминать, оно каким-то волшебным образом исчезнет. — Знаешь, — прошептала она, — мой отец тоже любил иллюзии. Но он ни разу не использовал их, чтобы… порадовать меня? А ты… Ты создал такую красоту. Для меня. Я… Спасибо тебе. Эрик не сразу ответил, но Адара услышала его прерывистый вздох, точно он пытался сдержать эмоции. Она все еще слышала его за стеной, почти ощущала его присутствие кожей. Закрыв глаза, Адара могла представить, что он сидит рядом и вместе с ней смотрит на звезды. — Мои иллюзии мало у кого вызывают восторг, — сказал Эрик, и в голосе его звучала затаенная боль, но вместе с тем и вызов. — Чаще пугают. Эрик умеет напугать. — Я заметила, — Адара кривовато улыбнулась, вспомнив судьбу несчастной Карлотты. — Но меня не так легко испугать. — Я и не хочу. Она не сдержалась — и протянула руку к стене, будто пыталась дотронуться до Эрика. Пальцы нащупали только холодную кирпичную кладку.

***

В день премьеры Адара проснулась и поняла, что воздух в Опере изменился — предвкушение и волнение заполняли коридоры от пола до потолка. Наверное, каждый чувствовал легкую нервозность и вязкое ожидание: время почему-то всегда тянулось больной клячей в самые важные дни. За несколько часов до начала мадам Арне отправила их проверить, все ли костюмы в порядке. Костюмы уже были развешаны за сценой. Пару платьев пришлось срочно ремонтировать: у одного ослаб боковой шов, что грозило неожиданной дыркой прямо на сцене; второй где-то потерял три крючка. В заботах день прошел молниеносно, и Адара даже не успевала присесть. И вот, наконец, Зрительский зал стал заполняться. Люди стекались со всех дверей: мужчины во фраках, с тростями и черными цилиндрами; а женщины в платьях самых разных фасонов и расцветок, с изящными шляпками, диадемами, серьгами и колье. Воздух наполнился смесью парфюмов и одеколонов, тысячей голосов и нетерпеливым ожиданием. Адара стояла за правой кулисой с тревожным чемоданчиком, в котором ждали своего часа нитки, иголки, булавки и ножницы. Мимо нее бегали балерины, хористки строились на сцене в полнейшей темноте, повинуясь едва слышному шепоту помощника режиссера; световики направляли софиты, декораторы проверяли, все ли в порядке на сцене. Магглы создавали магию, пользуясь только руками и умом, и это удивляло и восхищало одновременно. Оркестр начал отстраивать инструменты: сначала скрипки, виолончели и контрабас, а к ним присоединялись флейты, гобои, трубы. Адара ощутила предвкушение: она видела «Ганнибала» на репетициях, но это было не то: зал пустовал, певцы и танцоры носили запасные костюмы, но сейчас работа огромного количества человек предстанет перед судом публики, и даже ее маленький вклад будет оценен. Грянула музыка. — Увертюра — это вступление к опере, — зазвучал плавный голос Эрика у нее в голове. — Через музыку зрителю дают понять, чего ждать от представления, настраивают его на нужный лад. Некоторые композиторы даже цитируют отрывки из будущих арий, чтобы подготовить зрителя к длинной форме. Увертюра к Ганнибалу, как говорил Эрик, не содержала ни одной мелодии из других арий, но зато прекрасно передавала атмосферу военной доблести, нежной, но обреченной любви и завершилась трагическим плачем скрипок и флейты. Занавес поднялся — представление начиналось. Удивительно, но Адара, так переживавшая еще несколько минут назад, полностью отпустила волнение и сосредоточилась на артистах. Ее взгляд, уже привыкший к костюмам и знающий каждый шов, быстро подмечал, где и когда может произойти катастрофа. Но им везло — за первый акт ей пришлось быстро подшить только одну пачку и заколоть булавками разошедшийся шов на спине. Все шло хорошо, и Адара даже не заметила, как пролетело время. Музыка сливалась перед ней в одну сплошную линию. Пока не вышла Кристина. В роскошном платье, точно языческая богиня, она буквально выплыла на сцену под звуки фортепиано. Высокий тонкий голос с мягкой нежностью просил лишь изредка вспоминать. Легко, без малейшего давления он уносился вверх, такой свободный, полный любви и смирения перед неизбежным прощанием. Адара даже не заметила, что замерла с открытым ртом. Какой контраст по сравнению с первым разом — ей будто ничего не стоило петь! Стоя за кулисами, Адара прижала руку к груди, где маленькой птичкой трепетало сердце, и посмотрела на пустующую пятую ложу, скрытую в тенях. На миг, всего на миг почудилось, что высокая худая фигура стояла у балкона, и Адара чувствовала — Эрик был там и невидимым наблюдателем взирал на успех своей единственной ученицы. Гордился ли он? Ощущал ли он триумф от того, что дал Кристине ее голос? Или, как всякий строгий учитель, невольно подмечал ее ошибки? Что он чувствовал? И почему — почему же — Адаре так важно было это знать? Неожиданно, несмотря на духоту и жар от софитов, ее бросило в холод. Она перевела взгляд на Кристину, что изящной райской птицей двигалась по сцене, и ком встал в горле — Кристина была прекрасна. Она была воплощением музыки, одним голосом творя волшебство, которое в тысячи раз превосходило умения Адары. И невольная болезненная мысль пронеслась в голове быстрее ветра: а что могла дать она? — Пожалуйста, пообещай, что хоть иногда будешь вспоминать обо мне, — взмолилась Кристина и на последних нотах, в полнейшей тишине, точно певчая птичка, играючи дотянулась до самой высокой ноты. С финальными аккордами оркестра зал рассыпался в безудержных аплодисментах. И Кристина вернулась за кулисы, сияя так, словно все ее мечты только что испольнилось. Остаток представления пронесся мимо Адары. Она послушно подбегала, поправляла костюмы, возвращалась на место и проделывала все то же самое по кругу. Но мысли были в полном раздрае. Руки поправляли шлейф, но иголка никак не хотела втыкаться в плотный бархат — у нее подрагивали пальцы, и балерина зашипела от боли, став неудачной жертвой ее рассеянности. Извиняться времени не было, и Адара, сжав зубы, быстро подшила ткань. Ее изнутри распирало от давления эмоций, смешавшихся в такой тугой ком, что отличить одну от другой казалось невозможным. Адара хотела радостно рассмеяться, а в следующий момент внутренности сжимались от внезапной боли и она едва сдерживала слезы. «Это просто безумие, — твердила она себе. — Ты просто плохо спишь, вот и все». Но разве можно было себя так бесстыдно обманывать? То, что раздирало ее так, что болела грудь, называлось ревностью. Ревностью, на которую Адара не имела никакого права! Мерлин и Моргана, она наверняка окончательно помешалась! И причиной ее помешательству был человек, которого она ни разу не видела! «Что ты сделал со мной, Эрик? — подумала она, запрокинув голову и прикусив губу, чтобы не заплакать. — И почему я позволила?» Адара немного пришла в себя, только когда зрители покинули зал. Аплодисменты и востори зрителей, цветы за кулисами, радостный смех балерин и усталые вздохи хористок — все это пролетало мимо, точно Адара застряла в переходе на платформу девять и три четверти: тело уже попало в магический мир, но голова оставалась в мире маггловском, где не было ни чудес, ни красок, только обычные люди, спешащие по своим делам. Но когда голоса, сливавшиеся в один неразборчивый гул, скрылись за дверями, она вынырнула из водоворота мыслей и поняла, что все закончилось, что месяцы подготовки остались позади, и теперь нужно было только исправить ошибки. Адара медленно прошла по кулисам, собирая костюмы, и направилась в мастерскую. Их группе предстояла сложная работа: проверить каждый костюм, записать, где что оторвалось, разошлось, испачкалось, а потом приводить все в порядок, чтобы через пару дней платья, трико и корсеты снова сияли золотом под софитами. Коридоры кипели жизнью, возбужденный гул не замолкал ни на секунду, и смазанные фигуры проносились мимо вперед и назад. Адара шла медленно, а бархат, атлас и шифон щекотали ладони, плечи и шею, запах пота и духов въелся в ткань и ужасно раздражал чувствительное обоняние. — Кристина! Где Кристина?! Крики доносились из той самой гримерной в конце коридора. — Виконт, прошу вас! Мы найдем ее, уверяю! — Вы даже не знаете, как она пропала! Я видел ее всего пару минут назад, она была здесь, и вдруг — ее нет! Что происходит в этом театре? — Клянусь, мы прочешем каждый уголок, виконт! Пожалуйста, давайте просто успокоимся. — Черта с два! Я сам буду ее искать! Адара остановилась как вкопанная: даже сердце замерло на пару секунд, а потом с оглушительной скоростью рухнуло вниз, оседая в животе булыжником. Дышать стало тяжело, и она потянула себя за воротник, пытаясь ослабить давящий на горло узел. Ее окружал рой шепота, криков и визгов, кто-то особо впечатлительный даже плакал, но до нее звуки доносились с опозданием, словно Адара окружила себя непроницаемым куполом защитного заклинания. Она видела, как молодой мужчина выскочил из гримерной, лицо его было искажено яростью и страхом, и он летел как приготовившийся к атаке гиппогриф. Следом бежал один из директоров, повторяя, что они обязательно найдут Кристину. Предложили вызвать полицию. Но все это происходило там, за защитным куполом. Адара, единственный, наверное, человек, кто понимал, что случилось, не могла выдавить из себя ни слова и стояла посреди коридора с горой костюмов в руках, как прикованная к полу заклинанием. «Наверное, — подумала она отстраненно, — я должна кому-то сказать про Эрика. Они же и так знают про Призрака». Это была разумная мысль — Кристина всего лишь юная, беспомощная девушка, украденная опасным человеком, который несколько месяцев, если не лет, пудрил ей мозги ангелами. Но Адара не могла сдвинуться ни на дюйм, просто не могла, и все! «Что мне делать? — подумала она отчаянно. — Зачем, зачем ты похитил ее, Эрик? Ну зачем?» Адара спрятала лицо в костюмах и тихо застонала. Мерлин, ну не могла она рассказать людям об Эрике! Просто не могла — помнила его голос, помнила звезды на потолке и музыку, вырвавшую ее из кошмара. Почти безотчетно Адара шагнула вперед, затем сделала еще один шаг и почти бегом, игнорируя переполох от пропажи Кристины, добралась до мастерской. Луиза уже проверяла балетные костюмы, перечисляя под нос все прорехи, разошедшиеся швы и отлетевшие ленты. Адара, опустив охапку одежды на стол, присоединилась к работе, и так, в тишине, они методично разбирали один костюм за другим, записывая все в журнал. Работа руками, медленная и размеренная, позволяла не думать и не чувствовать, и Адара полностью отдалась однообразным движением под шуршание ткани и сосредоточенное сопение Луизы. — Вы слышали?! Нет, вы слышали? Взбудораженная и возбужденная, Маи влетела в мастерскую и, небрежно скинув костюмы на свой стол, бросилась к Луизе. — Нет, ну вы слышали или нет? — Что такое? — Кристина Даэ пропала! Луиза вскрикнула и выронила перо. — Как?! Мари опустилась на стул и стала обмахивать лицо картонкой. — Кошмар! Пропала прямо из гримерной, все ее ищут… Адара на миг сжала пачку на балетном костюме так, что костяшки побелели, и постаралась совсем отключить слух, сосредоточившись только на тактильных ощущениях: вот пачка из тюля, немного колючая, если сжать, но мягкая, если провести ладонью сверху вниз. А на подмышках корсета влажные пятна, нужно срочно застирать, иначе въестся в ткань так, что будет видно из зала. Или вот бутафорские пуговицы разболтались, надо обязательно пришить, да покрепче — танцору может быть некомфортно. — Ада? Ада-а? Подавив раздраженный вздох, Адара подняла голову — Мари и Луиза уставились на нее с одинаковым любопытством на лицах. — Что ты думаешь? — О чем? — Да о Кристине же! — воскликнула Мари, недовольно закатывая глаза. — А. Да, кошмар. Просто ужас, — сказала Адара ровным тоном и снова вернулась к работе. Мерлинова борода, почему они вообще решили спрашивать ее мнение? «Две сплетницы!» — с раздражением подумала Адара. Они, явно чувствуя ее злость, больше не привлекали ее к обсуждению, но и Адара теперь отвлечься не могла. Отрывая криво висящую пуговицу, она могла дернуть так сильно, что пуговица отходила вместе с клочком ткани. Заново пришивая лацкан к жилетке, истыкала пальцы иголкой — мысли все время возвращались к Эрику, Мордред бы его побрал! Ко второму часу ночи она бросила занятие и устало потерла лицо. — Закончу завтра, — буркнула, ни к кому не обращаясь, и вышла из кабинета, даже не попрощавшись. Паника в коридоре уже давно отшумела, поиски, наверное, перенесли на утро, и в Опере наконец-то наступила тишина. После долгого, насыщенного событиями дня она, как и любое другое здание, казалась пустынной и обезлюдевшей. Адаре это нравилось. Она шла, прислушиваясь к шороху шагов, немного скользящему и неравномерному, и своему тихому дыханию. Прохлада ночи освежала ее усталое тело, успокаивала нервно бьющееся сердце. В ее комнатке тоже было прохладно, ветер шевелил увядающие лепестки флокс, давно исчерпавшие весь сладостный аромат, но рука не поднималась их выбросить. Веточка лаванды лежала рядом. Придет ли он сегодня? Первым делом Адара затворила окно, потом заперла дверь и переоделась, затем легла в холодную кровать. Но, какой бы усталой она себя не чувствовала, сон не шел. Простынь под руками неприятно скользила, одеяло было слишком жарким, и тогда Адара откидывала его в ноги, а потом ей становилось холодно, и она накрывалась снова; сорочка путалась, облепляла тело и перекручивалась то вправо, то влево, сдавливая грудь и шею. «Сегодня все против моего сна!» — подумала Адара со злостью, вскакивая с постели — теперь луна светила ей прямо в лицо, а она ненавидела спать со светом. Хотя кого она обманывала! Луна светила ей в глаза тысячу раз, сорочка никак не изменилась с последней ночи, да и одеяло с простыней ни в чем не были виноваты. Дело было не в обстановке, а в том, что она осталась одна. Адара прошлась по комнате: четыре шага от окна до двери, четыре — обратно. Выпила стакан воды залпом. Открыла окно. Закрыла. Никого. Чувство, что за ней наблюдают, совершенно пропало. — Эрик? Ты здесь? — она замерла, затаила дыхание, потерянно оглядываясь В ответ только тишина. Адара опустилась на кровать. Провела ладонью по простыни. Закрыла глаза. Громко сглотнула вязкую горькую слюну. Никого. Ни-ко-го. Против воли из горла вырвался всхлип. Адара закрыла лицо руками, впиваясь в кожу ногтями, и затрясла головой. Волна крика поднималась к губам, но она не позволила ни звуку просочиться наружу — только беззвучно, даже не шепотом, закричала и сгорбилась, пытаясь загнать боль и ревность внутрь. Но понимание, с кем сейчас Эрик, точно ядовитое зелье просачивалось под кожу и отравляло ее, вызывая жгучую резь в глазах, забирая ее дыхание. Слезы текли по щекам стремительно и безостановочно, отказываясь подчиняться ее воле, как всякая стихия отказывается повиноваться человеку. Обхватив колени руками, Адара вжала голову в плечи и превратилась в один комок отчаяния и одиночества. Она прижалась боком к стене, но вместо тайного присутствия Эрика ощутила только холод и пустоту. Под утро, измученная слезами, она уснула. И перед тем, как провалиться в зыбкое забытье, подумала: «Я выбрала остаться. Но ты быстро заставил меня пожалеть».