О звездах и призраках

Адара всегда замечала, что начинала привыкать к новому месту, когда у нее появлялись маленькие ритуалы. Часто незначительные, для других, может, полная ерунда, но для нее — важный знак, что она обрела место. Но ни разу за всю жизнь Адара не заводила ритуалы с человеком. До Эрика. Сначала было кресло. Большое, черное, с глубокой спинкой и широкими подлокотникам, оно просто появилось одним днем в гостиной. Спустившись в подвалы после рабочего дня, Адара остановилась в дверях, рассматривая новое приобретение. Эрик сидел в другом кресле, закинув ногу на ногу, и читал, а услышав ее шаги, поднял голову и почти неуловимо улыбнулся. И Адара закусила губу, чувствуя жжение слез, но одновременно волну смеха, поднимающуюся к горлу. У нее появилось свое место. Потом Адара заметила, что они начинали одинаково каждое утро. Она вставала рано, не высыпалась, и сил хватало лишь надеть халат и выползти из комнаты. К тому моменту Эрик уже ставил джезву на спиртовку. Потом разливал кофе в чашки — ее с позолоченной ручкой — и садился напротив. Он уже не смущался, видя ее в халате, а Адара, потягивая черный кофе, с двумя ложками сахара, думала, что утро все-таки начиналось неплохо. Иногда Эрик нарочно дразнил ее. Одним вечером, сидя в гостиной, Адара распутывала непослушные кудри и вполголоса пожаловалась, что устала. Расческа в ее руках вдруг душераздирающе вздохнула и пожаловалась: — А как тяжело мне расчесывать такую копну! Адара тут же посмотрела на Эрика, но он невозмутимо писал за столом, даже не глядя на нее. Однако, приглядевшись, она заметила его напряженную спину и след ухмылки в уголках губ. А следующим вечером свеча на столике чихнула, на миг погасла и извинилась томным голосом. Эрик за органом невозмутимо ответил: — Ничего страшного. — Это же ты говоришь? — спросила Адара, прищурившись. Но Эрик, сверкнув глазами, покачал головой и отвернулся. Вещи в доме стали разговаривать в самый неожиданный момент. Утром зеркало отметило: — У вас такие выразительные глаза, мадемуазель. Адара вздрогнула и опустила расческу. В ее мире зеркала говорили, и это не казалось странным, но в доме Эрика волшебной была только она. А значит… Адара подняла глаза и посмотрела на приоткрытый проем двери, отраженный в зеркале. — Спасибо, — сказала она, улыбаясь. Потом была чашка, которая похвалила ее изящные пальцы, и даже огонь в камне, чихая и покашливая, как-то отметил: — Вы сегодня особенно прекрасны, мадемуазель. И Адара каждый раз смущенно улыбалась, не зная, как реагировать.

***

Но самым важным ритуалом Адара считала тот, что происходил ночью. Ее все еще преследовали кошмары — редкие, но неизменно яркие, полные запахов, звуков и ощущений. Иногда она просыпалась сама, точно вынырнув из холодной воды — с судорожным вздохом, трясясь всем телом. Иногда долго не могла очнуться, кричала, металась в кровати. Но Эрик неизменно был рядом: гладил ее по волосам, робко, все еще не веря, что ему позволено касаться; или пел ей, голосом выводя из дебрей кошмара. Он больше не носил при ней маску, хоть и порывался иногда прикрыть лицо рукой, но Адара всегда мягко отводила его ладонь. Его лицо, совсем не совершенное, страшное, успокаивало лучше любых слов, потому что Адара знала его до малейших подробностей: легкий пушок на подбородке, морщины у губ, бледная родинка на здоровой щеке. И она была уверена, что ее мозг не придумал бы столько деталей, даже если бы очень старался. В одну из ночей, когда Адара снова вынырнула из кошмара — мокрая и дрожащая, с привкусом земли во рту — Эрик сидел на кровати, а не на полу, как обычно, и крепко сжимал ее руку. — Прости, — сказала Адара и поморщилась от рези в горле. — Я тебя разбудила? — Я не спал. Потом он придвинулся ближе и нерешительно прикоснулся пальцами к ее покрытому испариной лбу. Адара застыла, будто проваливаясь в его темные, напряженные глаза. — Ты можешь будить меня в любой момент. Я хочу быть рядом. У нее задрожали губы. Адара закусила щеку изнутри, задавливая порыв заплакать, и только шмыгнула носом. Эрик улыбнулся, чуть-чуть приоткрывая губы, и бросил лукавый взгляд на стену. — О нет, кажется, хозяйка заболевает, — гнусаво пожаловалась…ее тень. Адара уставилась на собственный профиль на стене, открывающий рот и говорящий ее голосом, только очень сильно в нос. Тень покачала головой и продолжила: — Да, это очень скверно. Надеюсь, Эрик позаботится о моей хозяйке. У него тут так холодно! — Нормально, — возразила Адара хриплым голосом. — Но камин можно топить посильнее, если честно. Эрик повернулся к ней, и желтые глаза хитро блеснули, как у хищника, желающего немного поиграть с добычей. — Тогда мне придется воровать уголь из котельной, — сказал он. — Ради моей хозяйки можно и постараться! — воскликнула тень и вдруг исчезла с легким хлопком. Адара выдохнула и оглянулась: тень снова была рядом, как ей и положено. Она покачала головой, улыбаясь. — И все-таки, как? Эрик вздохнул. — Оптическая иллюзия. И чревовещание. — То есть, это все-таки говорил ты, — Адара прищурилась, делая вид, что поймала его на горячем. Эрик скрестил руки на груди и оперся спиной на изголовье кровати. — Научи меня, — попросила Адара, поднимаясь. Он посмотрел на нее и машинально опустил взгляд ниже, на оголенные ключицы. На миг они оба словно застыли, и воздух стал горячим, как в разгар летнего дня. Адара тихо вздохнула и быстро облизнула губы. Эрик сглотнул, сжал простынь в кулаке. Потом медленно, точно преодолевая сопротивление воздуха, поднял голову к пологу. Адара подтянула одеяло повыше. — Зачем? Ты волшебница, — перекатил непривычное слово на языке, — разве ты так не можешь? — Не могу, — сказала Адара. — Я бы могла заставить вещи говорить, но это больше похоже на говорящий портрет. — Говорящий портрет? — Да, но это, — она посмотрела в потолок, пытаясь подобрать слова, — это как будто душа, запертая в холсте. Я не знаю, как объяснить. Эрик приподнял брови. — Но зачем тебе чревовещание? — Потому что я тоже хочу уметь так, как ты. И потом, — она усмехнулась, — эффект неожиданности бывает полезен, ты же знаешь. Он покосился на нее с сомнением. Адара умоляюще сложила руки на груди и подалась вперед. — Ну пожалуйста! — Хорошо-хорошо. Сейчас? — Ну да, — она пожала плечами. — Если ты не хочешь спать. Эрик кивнул и сел напротив нее. — Если совсем упрощать, чревовещание — это просто умение говорить, не двигая губами, — начал он спокойно и уверенно. — Большинство звуков можно произнести легко. Попробуй расслабить челюсть и слегка приоткрыть губы. И скажи «д». Адара внимательно следила за губами Эрика, но, казалось, они были плотно сжаты, и только приглядевшись, она заметила едва уловимую щелочку и легкое движение гортани. Она села удобнее и опустила челюсть. — Д. — Еще раз. Постарайся вообще не шевелить губами. Она попробовала снова, чувствуя, как губы, непривычные к собственной бесполезности, пытаются дергаться. Эрик кивнул. — Гласные тоже почти не задействуют губы. Но есть губные звуки. Попробуй сказать «мама». Адара попыталась, но, не двигая губами, выдала только невнятное мычание. Эрик подавил улыбку и пояснил: — Попробуй упереть язык в верхнее небо. У тебя получится что-то вроде «ньа-ньа». — Ньа-ньа. — Мягче, — и он показал сам. В его варианте это и правда больше напоминало «мама». Адара попробовала снова. — Уже лучше. — У меня это не похоже на «мама». — В потоке речи никто не заметит, — он улыбнулся, слегка оголяя зубы, и тут же писклявый голос добавил: — Тренируйтесь перед зеркалом, юная леди. Ваши губы должны быть неподвижны, когда вы зовете маму! Адара хихикнула и попробовала снова.

***

По выходным, особенно в хорошую погоду, Адара выходила прогуляться. Осенний Париж, постепенно увядающий, нравился ей даже больше: улицы были тихими, и дождь часто шуршал по листьям платанов, но иногда солнце пробивалось сквозь тучи, и тогда город сверкал золотом. Она уже привыкла к гулу акустической ловушки, к хищному вниманию зеркала и легко перескакивала фальшивую ступеньку. Эрик сначала провожал ее и ждал у выхода на улицу Скриба, но постепенно привык, видя, что она возвращалась каждый раз. Адаре нравилось заходить в дом, принося с собой запах поздней осени, и замечать радость в желтых глазах. В один из выходных она забежала в дом, стряхивая с волос капли воды, и, скинув мокрый плащ, прошла в гостиную, сжимая в руках букет осенних листьев. — Что это? — спросил Эрик, поднимая взгляд от кульмана. — Букет. Осень скоро закончится, а я люблю золотые листья, — ответила Адара, ставя букет в белый кувшин. — Правда, жаль, что они скоро засохнут. Если бы я могла использовать магию… Эрик склонил голову на бок и нахмурился. — Ты бы смогла их сохранить с помощью магии? Как? Адара опустилась в кресло и, скинув мокрые ботинки, подтянула под себя озябшие ноги. Задумчиво уставившись в потолок, она сказала: — Ты знаешь, специальных чар нет. Я бы, наверное, попробовала Аресто Моментум — оно полностью останавливает. И что-нибудь типа заклятия Неразбиваемости. А может, вообще зелье? Эрик внимательно смотрел на нее и в глазах мелькало удивленное веселье. — Что? — спросила Адара, заметив его легкую улыбку. Он только шире улыбнулся и покачал головой. — Нет, правда. Почему ты улыбаешься? — Потому что ты… Тебе интересно об этом думать, да? Адара пожала плечами. — Интереснее колдовать. Это… Знаешь, это как дышать. Или, — она бросила взгляд на орган, — как играть или петь. Даже самое простое заклинание. Невольная тоска по тому, что когда-то было частью жизни, накрыла ее холодом, и Адара, вздохнув, обхватила себя за плечи и прикрыла глаза. Ее прошлое было неразрывно связано с магией, и она слишком зациклилась на мраке и боли, забыв про то, что волшебство было ее частью, такой же важной, как рука или легкие. Колючий, пахнущий огнем плед опустился на колени. Адара открыла глаза: Эрик сидел перед ней, глядя снизу вверх задумчиво, но в то же время с легким сочувствием. — Я бы хотел увидеть, как ты колдуешь, — мягко сказал он. — Может, когда-нибудь. Эрик улыбнулся, и Адара, закусив губу, коснулась его мягких волос, впервые за семь лет ощущая робкую надежду. Через неделю в кувшине стоял новый букет: красно-золотые резные листья кленов. А рядом лежала короткая записка: «Эрик принесет еще». И Адара задрала голову к потолку, чувствуя, как перехватило дыхание.