Too Close for Comfort

***

Let's pretend nothing happened

Джисон проснулся от того, что кто-то ходил по комнате. Сначала он подумал, что это продолжение кошмара, потому что звук шагов был слишком отчётливым и слишком реальным для того состояния между сном и явью, в котором он находился, но потом сознание прояснилось, и он узнал эту походку. Конечно же, это был Минхо, ведь никто другой не умел ходить так тихо и одновременно так уверенно, будто каждое движение было выверено и просчитано. – Ты что делаешь? – сонно пробормотал Джисон. После он приоткрыл один глаз и увидел его. Минхо был уже полностью одет, что само по себе казалось несправедливым, потому что на часах было что-то совсем раннее, как думал Хан. Его волосы после душа были ещё мокрыми, тёмные пряди прилипали ко лбу и к шее, и на воротнике футболки виднелись тёмные пятна от воды. Выражение лица у Минхо было привычное, уже ставшее почти родным за эти несколько дней. Вечно недовольное, вечно спокойное, вечно такое, будто мир вокруг него существует только для того, чтобы его раздражать. – Ты проспал, – сказал Минхо, даже не глядя на Джисона. Он стоял у своей тумбочки и что-то искал, повернувшись спиной, и его голос звучал так равнодушно, словно он сообщал о погоде за окном. – Что? – переспросил Джисон, и его голос прозвучал хрипло и сонно. Он моргнул несколько раз, пытаясь прогнать остатки сна, и автоматически потянулся к телефону, который лежал на подушке рядом с его головой. – Проспал, говорю. Экран загорелся, и цифры на нём ударили по глазам как молния. Джисон подскочил на кровати так резко, что у него аж хрустнула шея. – Почему ты меня не разбудил?! – выкрикнул он, и в его голосе смешались паника, злость и искреннее непонимание. – Это не моя работа как бы, – ответил Минхо спокойно, безразлично. Джисона захлестнула волна праведного гнева. – Мы в одной комнате, – напомнил Джисон, разводя руками в стороны, чтобы продемонстрировать очевидность этого факта. – И что. – И что? – неверяще переспросил младший. Они спали в двух метрах друг от друга, разделённые только щелью, которая после ночного разговора больше не казалась пропастью, но всё ещё существовала. – Это не делает меня твоей сиделкой, – отрезал Минхо, и в его голосе впервые за утро проскользнула лёгкая насмешка. Он наконец повернулся и посмотрел на Джисона, но взгляд его был таким же нейтральным, как и голос. – Какой же ты вредный, господи. Нет у меня на тебя времени, и так проспал… Джисон вылетел из кровати с такой скоростью, будто кровать загорелась. Он перекинул ноги через край, вскочил, но его правая ступня зацепилась за край одеяла, которое сбилось внизу в плотный комок. Он попытался восстановить равновесие, взмахнул руками, но одеяло не отпускало, и в следующее мгновение Джисон уже летел вниз. – Блять! – он приземлился на пол на четвереньки, запутавшись в ткани, и замер в позе, которую нельзя было назвать грациозной ни при каком освещении. Колени упирались в холодный пол, локти дрожали от напряжения, а лицо горело от стыда, хотя никто, кроме Минхо, не мог видеть этого позора. Минхо посмотрел на него сверху вниз, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он выдержал долгую паузу, наслаждаясь моментом, и потом произнёс одно единственное слово. – Красиво. В этом слове не было искреннего восхищения, но не было и откровенной насмешки. Было что-то среднее, которое почему-то задевало сильнее, чем любое издевательство. – Заткнись, – буркнул Джисон, выбираясь из одеяла и поднимаясь на ноги. Его колени болели, локти тоже, а самолюбие было ущемлено настолько, что он готов был провалиться сквозь землю. – Твоя футболка, кстати, вывернута наизнанку, – добавил Минхо с улыбкой на лице, и его голос стал чуть мягче, хотя в этом не было никакой необходимости. – Не беси меня! – Так я не шучу, – пожал плечами Ли. Джисон опустил взгляд на свою грудь и увидел, что Минхо прав. Футболка, в которой он спал, действительно была вывернута наизнанку. Швы торчали наружу, этикетка неприятно колола шею, и весь вид был настолько нелепым, что Джисон сам бы посмеялся, если бы не был в центре событий. – Это… я случайно, и хватит на меня смотреть! – нашёлся Джисон, и его голос прозвучал неубедительно даже для него самого. Он попытался придать лицу выражение уверенности, но получилось плохо. – Новый стиль у тебя или что? Ужасный стиль, – вынес вердикт Минхо, и на этот раз в его голосе отчётливо послышались нотки удовлетворения. – Я дебил по-твоему, чтобы так одеваться? Говорю же, что по невнимательности напялил на себя, – Джисон стянул футболку через голову, поправил её как положено, натянул обратно и почувствовал, как ткань легла на тело правильно, швами внутрь. – Внимательнее будь. – Ты как будто ни разу… – Ни разу, да. – Ой все, – он схватил полотенце, висевшее на спинке стула, и уже на пороге, одной ногой в коридоре, обернулся. Минхо стоял у окна, повернувшись к Джисону боком, и пил кофе из своей любимой кружки, которую возил с собой везде. Это был его утренний ритуал, который Джисон ненавидел с особой страстью. – Окно открой потом, – попросил Хан. Запах кофе проникал повсюду, заполнял каждый уголок комнаты, пропитывал одежду, постельное бельё, даже воздух, и не давал спать дальше, даже если очень хотелось. Джисон ненавидел этот запах и одновременно не мог не признать, что в нём было что-то уютное, домашнее, такое, что напоминало о чём-то тёплом и далёком. – Слушай, – сказал Джисон, задержавшись на пороге. Он не был уверен, что хочет продолжать этот разговор, но что-то внутри толкало его вперёд. – Я весь внимание. – Насчёт ночи… – начал он и замолчал, потому что не знал, как правильно сформулировать то, что хотел сказать. Спасибо? Извини? Просто обозначить, что тот разговор был важным? Все варианты казались неправильными. – Что ночь? – спросил Минхо, и он даже не повернулся. Его голос был ровным и спокойным. Он продолжал смотреть в окно, хотя за окном не было ничего интересного, только серая стена соседнего здания и клочок неба. – Ну… ты знаешь, – протянул Джисон, надеясь, что Минхо поймёт без пояснений. Он переминался с ноги на ногу, сжимая полотенце в руках так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он вроде как опаздывал, но сейчас почему-то это все стало таким неважным. Вот зачем вообще нужно было начать этот разговор? – Я… ничего не знаю, – ответил Минхо, и в его голосе прозвучало лёгкое раздражение. – Джисон, ты хочешь опаздать, да? Будешь стоять в дверях и разговаривать загадками? – добавил он, и это было похоже на ультиматум. Джисон стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Вот же человек, подумал он. Невыносимый, невозможный и спит с открытыми глазами, наверное, потому что иначе невозможно объяснить его способность всегда быть на шаг впереди, всегда знать, что сказать, чтобы задеть или наоборот остановить. Минхо не дал ему договорить, и сделал это так искусно, что Джисон даже не сразу понял, что произошло. – Ничего, – бросил он и выскочил в коридор, громко хлопнув дверью. Он почти бежал к душевым, потому что время поджимало, но мысли его были не о времени. Они были о Минхо. Уже в душе, стоя под горячей водой, которая лилась на голову и спину, Джисон поймал себя на мысли, что Минхо мог бы сказать много чего. Он мог бы сказать не за что в ответ на невысказанную благодарность. Или просто забудь, чтобы показать, что ночной разговор не имеет значения. Или… взять и сделать вид, что вообще ничего не помнит, и тогда Джисону было бы легче. Но… Вместо этого Минхо выбрал третий путь. Он просто не дал Джисону договорить. Сделал он это аккуратно, но при этом действительно твёрдо. Без грубости, но и без снисхождения он закрыл тему, даже не дав ей открыться. Как будто знал, что Джисону будет неловко вспоминать. Как будто понимал, что любое сказанное вслух слово сделает только хуже. Как будто хотел его от этого спасти, от необходимости благодарить, объяснять, возвращаться к тому, что уже осталось в прошлом. Минхо не говорил ничего о чувствах, не демонстрировал заботу открыто, но в этом его молчании, в этом отказе слушать неловкие слова Джисона было что-то большее, чем простое безразличие. … – Не накручивай, – сказал себе Джисон, подставляя лицо под струи воды. … – Ему просто плевать. Ему всегда плевать на всех и на всё, – он повторял это как заклинание, пытаясь убедить самого себя. Минхо же сам говорил, что они просто соседи на две недели. Что он не сиделка, его не волнуют чужие проблемы. Всё это было логично, правильно. Никакого скрытого смысла. Но… почему-то в это не верилось… вот совсем не верилось, потому что, если бы Минхо было действительно плевать, он не стал бы слушать ночной рассказ про кошмар. Он не сказал бы, что это не глупо, не сидел бы в темноте и не смотрел на Джисона так, что это чувствовалось даже без света. Минхо было не плевать, он просто не умел или не хотел показывать это обычными способами. Он заботился по-своему. Делал это молча, почти незаметно, но Джисон теперь знал, что эта забота существует, и именно от этого знания у него внутри становилось тепло и немного страшно одновременно.

***

What exactly are you trying to tell me?

What is it that you’re trying to convey to me through your actions?

На седьмой день Джисон заболел. Это случилось внезапно, хотя никто не удивился, потому что последние несколько дней Джисон ходил в мокрой одежде после тренировок, не сушил волосы перед сном и вообще вёл себя так, будто его организм был сделан из железа и бетона. Еще и Минхо со своим кондиционером… Организм оказался не из железа и не из бетона, самым обычным человеческим организмом, который в какой-то момент просто не выдержал все это издевательство и включил защитный механизм в виде простуды. Не сильно, так, лёгкая простуда. Горло першило, голова стала тяжёлой и чугунной, будто внутрь залили свинец, и всё тело отказывалось работать в нормальном режиме. Оно хотело только одного: лежать, не двигаться и жалеть себя. Но для Джисона даже лёгкая простуда была катастрофой вселенского масштаба, потому что он не умел болеть тихо. Хан вообще не умел делать что-либо тихо, но болезнь обостряла эту его особенность в десять раз. Джисон болел громко, его состояние было заметно. – Я… я умираю, – объявил он, лёжа на кровати и уставившись в потолок невидящим взглядом. – Какой драматичный. – У меня температура вообще-то, – голос звучал трагически, как у актёра в финальной сцене мелодрамы. – И что? – Как это и что? – Джисон раскинул руки в стороны, изображая крест, и вздохнул так глубоко, что его грудная клетка поднялась на несколько сантиметров. – Все болеют. – Я не болею, а страдаю! Умираю! И именно ты будешь писать речь для моих похорон. Будешь ведь? Напишешь? – спросил он, поворачивая голову в сторону соседа, который сидел на своей кровати с телефоном в руках. – Нет конечно, – ответил Минхо, даже не поднимая глаз. – Нечем мне заняться, ага, писать тебе речи для похорон, – его голос был ровным и спокойным, как всегда, и это спокойствие только подогревало Джисоново возмущение. – Почему? – возмутился Джисон, приподнимаясь на локтях. Его голос сорвался на хрип, потому что горло действительно болело, но он проигнорировал этот сигнал тела. – Да господи, может быть потому, что ты не умрёшь? – сказал Минхо уверенно и при этом раздраженно. – А если все серьезно? — Ты слишком громкий для этого, – добавил он, и в его голосе послышалась тень насмешки. – Тяжело больные люди так себя не ведут. – Громкие живут меньше, это вообще-то наука, – парировал Джисон, тыча пальцем в потолок, будто там была написана эта великая научная истина. – Ну да, конечно, – саркастично ответил старший. – Я не шучу! – он верил в то, что говорил, или, по крайней мере, хотел, чтобы Минхо в это поверил. – Это не наука, это чушь, – отрезал Минхо, и на этот раз он всё-таки поднял глаза. Его взгляд скользнул по Джисону, оценивающе и быстро, и снова вернулся к экрану телефона. Джисон чихнул громко, раскатисто, так, что эхо отразилось от стен и покатилось по комнате, кажется, слишком близко к Минховой стороне, потому что последние капли этого чиха долетели почти до самой кровати Минхо. Джисон хотел извиниться, но чих застал его врасплох, и слова застряли где-то между носом и горлом. – Боже мой, – Минхо поморщился. Его брови сошлись к переносице, а уголки губ опустились вниз. – Я же не специально! Он ничего не сказал, но Джисон почувствовал, что перешёл какую-то невидимую границу. Минхо поднялся с кровати, сунул телефон в карман и вышел из комнаты, не проронив ни слова. Дверь закрылась за ним тихо. – Вот и отлично, – Джисон остался один, лёжа на кровати под тонким одеялом, и почувствовал, как к физическому недомоганию добавилось ещё и чувство вины. Он хотел позвать Минхо обратно, извиниться, сказать, что не специально, но горло болело, а голос не слушался. Минхо вернулся через пять минут. Джисон услышал его шаги в коридоре, потом звук открывающейся двери, и Минхо вошёл в комнату с чашкой в одной руке и маленькой аптечной упаковкой в другой. На его лице всё ещё было то же выражение, которое Джисон привык видеть каждый день, но в движениях появилась какая-то новая, непривычная осторожность. Он поставил чашку на тумбочку рядом с Джисоновой кроватью, положил рядом лекарства и сказал одно единственное слово: – Пей. Джисон, точно не ожидавший такого, послушно сел на кровати, опираясь на подушку, и с недоверием посмотрел на чашку. Из неё поднимался пар, и в воздухе разливался запах трав и мёда. Тёплый, уютный, почти домашний запах, который никак не вязался с этой временной комнатой в общежитии. – Ты что, купил мне лекарства? – спросил Джисон, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. Он не ожидал такого от Минхо. После всех их споров, особенно после кондиционера, после утренних подколок, он не думал, что Минхо вообще заметит его состояние, не то чтобы пойти и принести лекарства. – Они были… короче, они просто валялись в аптечке, поэтому я ничего не покупал, – ответил Минхо. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на Джисона сверху вниз. – Но ты сходил за аптечкой, стоп, а почему аптечка не у нас в комнате и где она вообще была? – не унимался Джисон, потому что для него это было важное различие. – Пей, не беси меня. – Аптечку нужно было найти, открыть, порыться внутри, выбрать нужные лекарства, принести их, – все не перестал бормотать Хан. – Ты что, заботишься обо мне? – Джисон, – произнёс Минхо, и в этом одном слове прозвучало столько предупреждения, что Джисон понял: лучше заткнуться, пока не поздно. – Ладно-ладно, – сдался Джисон, поднимая руки в примирительном жесте. – А теперь пей! – Да понял я… – Джисон взял чашку обеими руками, чувствуя, как тепло проникает сквозь керамику в его ладони, и сделал первый глоток. Чай был горячим, почти обжигающим, но это было приятно. Он был сладким, слаще, чем Джисон обычно делал себе сам. И… в нём был мёд. Джисон никогда не добавлял мёд в чай, потому что ему было лень доставать банку, откручивать крышку, капать мёд в чашку, а потом мыть ложку, но походу Минхо не поленился. Ему что, не было лень? Или он просто знал, что мёд помогает при простуде, и… сделал то, что должен был сделать? Джисон не знал, что именно из этого было правдой, но чай был вкусным, и горло после него стало чуть мягче. Минхо все это время стоял рядом с ним и смотрел, как он пьёт. По глазам было понятно, что он волновался. Но, как он мог волноваться? Нет. Точно нет. Минхо просто выполнял функции соседа, который не хочет, чтобы его сосед умер в общей комнате и создал лишние проблемы с документами. Да, скорее всего, так и было. Когда чашка опустела, Джисон поставил её обратно на тумбочку и почувствовал, как тепло разливается по телу, спускаясь от горла к груди, потом к животу, потом к рукам и ногам. Тепло было приятным, но не только от чая. Было ещё что-то, чему Джисон не хотел давать название. – Я все. – Ложись тогда, – сказал Минхо. – И не ори так, голосовым связкам будет хана. – Я не ору, – возразил Джисон, но его голос прозвучал тише обычного, потому что сил на споры почти не осталось. – Ты не орешь? Да ты, блин, орёшь даже когда молчишь, – сказал Минхо, и в этом было что-то до обидного точное. Джисон действительно умел быть громким без звука. Он умел занимать пространство своим присутствием, своими движениями, своим дыханием. Он был везде и сразу, даже когда просто лежал на кровати и молчал. Джисон хотел обидеться. Он даже почти обиделся и открыл рот, чтобы сказать что то колкое в ответ, но не успел, потому что Минхо взял плед со своей кровати – тот самый плед, серый и мягкий, который всегда лежал в ногах Минховой кровати и который Минхо каждое утро аккуратно складывал – и накинул его на Джисона сверху. Небрежно, как будто не специально, как будто плед сам перелетел через ту самую щель в пять сантиметров и упал на Джисона по чистой случайности, но… Джисон видел, как Минхо развернул плед, чтобы он покрыл плечи, и заправил края под бока, чтобы плед не соскальзывал. Небрежность была показной. Забота же явно была настоящей. – Ты же сам замёрзнешь без пледа, – сказал Джисон, и в его голосе прозвучало беспокойство. – Все в порядке. – Но… – он знал, что Минхо любит этот плед. Он видел, как Минхо поправляет его каждое утро, даже когда опаздывает. Как расправляет складки, как встряхивает, как кладёт на место с почти ритуальной торжественностью. Для человека, который не проявлял привязанности к вещам, Минхо проявлял её к этому пледу. – У меня есть одеяло, – ответил Минхо твердо. – Но ты любишь этот плед, – настаивал Джисон, утопая в тёплой ткани. Плед пах Минхо, и этот запах окружал Джисона со всех сторон, создавая иллюзию близости, которой на самом деле не было. – Откуда ты знаешь, что я люблю? – спросил Минхо, и в его голосе впервые за всё утро прозвучало что-то похожее на растерянность. Всего на секунду, но Джисон уловил это. – Да я что, слепой? Видно все. Ты всегда его поправляешь по утрам, – сказал Джисон просто, как о чём-то само собой разумеющемся. – Я просто не люблю бардак, в отличие от некоторых, знаешь ли. – Даже когда опаздываешь, – добавил он, потому что это была важная деталь. – Когда человек опаздывает, он не занимается ерундой. Он собирается быстро и бежит. Но ты каждый раз находил несколько секунд, чтобы поправить плед. Это же не просто привычка. Минхо замер на секунду. В его теле появилась та странная неподвижность, которая бывает, когда человек не знает, как реагировать. Он стоял, глядя куда-то в сторону, и Джисон видел, как его кадык дёрнулся, будто он сглотнул что-то, что не хотел проглатывать. Потом Минхо коротко, почти неслышно фыркнул так, что если бы Джисон не смотрел на него, он бы не заметил. Это не было насмешкой. Это было смущение, замаскированное под презрение. Минхо отвернулся, и его плечи на мгновение напряглись, а потом расслабились, когда он взял себя в руки. – Выздоравливай быстрее, – бросил Минхо через плечо, направляясь к двери. – Я пошел, – его голос звучал ровно, но в нём было что-то, чего Джисон не мог определить. Какая-то новая нота, которой не было раньше. – Ты куда? – Мне надоело тебя слушать, – добавил он, и это было уже привычное ворчание, к которому Джисон начал привыкать. – Ты волну-у-у-ешься! – крикнул Джисон ему в спину, и в его голосе прозвучало торжество. Он чувствовал себя охотником, который наконец выследил дичь. – Я хочу спать в тишине, – ответил Минхо, не оборачиваясь. Его рука уже лежала на дверной ручке. Минхо вышел, несильно хлопнув дверью. Он сделал это для того, чтобы показать недовольство, но не разбудить соседей и не напугать больного. Джисон знал, что Минхо умеет хлопать громче… намного громче. Минхо ушел, но вот плед остался. Джисон уткнулся в него носом, вдыхая запах, и закрыл глаза. Плед пах Минхо. Чем-то нейтральным, вроде стирального порошка без запаха, но при этом еще чем-то неуловимым, что Джисон не мог описать словами. Может быть, это был запах кофе, который Минхо пил по утрам. Может быть, запах той воды, которой он мылся в душе, а может быть, это был просто запах человека, который провёл рядом с Джисоном семь дней и ночей, и этого времени хватило, чтобы его запах стал узнаваемым и родным. Джисону показалось, или в этом запахе действительно было что-то тёплое? Что-то, что согревало лучше любого чая и точно лучше любого лекарства. Что-то, от чего на душе становилось спокойно и тихо, как в тот раз, после кошмара, когда они лежали и смотрели друг на друга сквозь темноту. … – Ты просто болеешь, – сказал он себе шёпотом, чтобы не нарушать тишину. … – У тебя температура, галлюцинации тебе просто нужно поспать, и всё пройдёт, – Джисон убеждал себя в этом, как убеждал во многом другом за последние дни, но плед не переставал пахнуть, и тепло не переставало разливаться по телу, где-то глубоко внутри, под слоем простуды и усталости, Джисон знал, что это не галлюцинации. Это было что-то настоящее. Что-то, чему он пока не мог дать имя, но что уже изменило всё. Даже щель между кроватями теперь не казалась препятствием. Она казалась просто местом, которое нужно преодолеть, чтобы оказаться ближе.

***

What was that?

Was it care?

~