Хороший муж. Римские будни.

Субботнее утро в Малфой-мэноре выдалось тяжёлым, как свинцовое одеяло. Драко проснулся в своей половине кровати и долго лежал, глядя в потолок. Спальня Астории — та, в которую она переселилась после их ночного разговора — находилась в другом конце коридора. Он не слышал, встала она или нет, ушла к родителям или заперлась в своей комнате. Он ничего не слышал, кроме собственного дыхания и редких ударов сердца, которые отдавались в висках тяжёлыми толчками. Скорпиус спал в своей комнате — Драко проверил, когда вставал в шесть утра. Сын свернулся калачиком под одеялом, обнимая игрушечную сову, и что-то бормотал во сне. Драко поправил одеяло, постоял секунду, глядя на беззащитное лицо, и вышел. Сегодня они должны были собирать вещи. Завтра — Рим. Астория не вышла к завтраку. Драко пил кофе в одиночестве, глядя на пустой стул напротив, и думал о том, как дошел до этой жизни. Пять лет назад он был уверен, что поступает правильно — женится на Астории, родит наследника, сохранит лицо. Пять лет назад он ещё верил, что можно забыть Гермиону. Что любовь — это просто химия, которая со временем выветривается, как дешёвые духи. Он ошибался. — Папа, — Скорпиус появился на пороге кухни, заспанный и взлохмаченный, в пижаме с драконами. — А где мама? — Мама отдыхает, — сказал Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не будем её беспокоить. Скорпиус посмотрел на отца долгим, пронзительным взглядом. В свои пять лет он умел читать между строк лучше, чем некоторые взрослые. — Вы опять поссорились? — спросил он, садясь за стол. Драко открыл рот, хотел сказать «нет», но не смог. Он обещал себе не врать сыну. По крайней мере, в важном. — Да, — сказал он. — Но это не значит, что мы тебя не любим. — Я знаю, что вы меня любите. — Скорпиус взял ложечку и начал методично топить овсянку в молоке. — Но я не люблю, когда вы ссоритесь. Мне страшно. Драко отодвинул чашку и посмотрел на сына. Скорпиус был серьёзным — слишком серьёзным для ребёнка, которому полагалось беззаботно играть, а не бояться родительских скандалов. — Мы постараемся больше не ссориться, — сказал Драко, хотя сам не верил в это. — Ты всегда так говоришь, — тихо ответил Скорпиус. — Но всё равно ссоритесь. Драко не нашёлся, что ответить. Он оставил сына завтракать, пообещав, что потом они вместе соберут чемодан, и поднялся наверх. Астория по-прежнему не выходила из своей комнаты. Драко постоял у двери, поднял руку, чтобы постучать — и опустил. Не сейчас. Не утром, когда они оба ещё не остыли. Он пошёл в комнату Скорпиуса — собирать вещи сына. Сын Драко, несмотря на свои пять лет, был человеком порядка. Не того вымученного, искусственного порядка, который царил в спальне Астории, а естественного, почти магловского — всё на своих местах, потому что так удобно, а не потому что так надо. Драко открыл шкаф Скорпиуса и замер. Свитера — аккуратно сложенные стопками, по цветам: серые, синие, зелёные. Рубашки — на плечиках, застёгнутые на все пуговицы. Обувь — на полках, каждая пара в своём отделении. Над кроватью висела карта магической Европы с наклейками — там, где Скорпиус уже побывал — только Лондон и Хогсмид, и где хотел побывать — везде, особенно Румыния и Италия. Драко провёл пальцем по наклейке «Рим». Сердце кольнуло. — Мы туда попадём, — прошептал он. — Обязательно. Он начал складывать вещи. Три свитера, две пары джинсов, пижама с драконами — она была любимая, без неё Скорпиус отказывался спать, дождевик — мало ли погода в Риме. Книги — Скорпиус без книг не ездил никогда, даже на один день. Драко выбрал три: «Фантастические звери и места их обитания», «Историю магии в картинках» и какую-то маггловскую энциклопедию про динозавров, которую Скорпиус выпросил у Джинни. В карман рюкзака он положил шоколадных лягушек и драже «Берти Боттс» — для Лили, потому что знал: Скорпиус захочет делиться. — Папа? — Скорпиус заглянул в комнату, доедая яблоко. — Ты собираешь мой чемодан? — Хочу помочь, — сказал Драко. — Ты же знаешь, я люблю складывать вещи. — Ты любишь контролировать, — поправил Скорпиус с улыбкой. — Это разные вещи. Драко усмехнулся. Даже в пять лет сын видел его насквозь. — Поможешь? — спросил Драко, подвигаясь на кровати. Скорпиус забрался на кровать и начал серьёзно изучать содержимое чемодана. — Носки положил? — Положил. — Тёплые? В Италии же тепло. — В Италии может быть прохладно вечером. Тёплые носки — это святое. — Как драконы, — кивнул Скорпиус. — С ними тоже нужно быть готовым к любым сюрпризам. — Откуда ты взял эту фразу? — Из книги. — Скорпиус пожал плечами. — Ты мне её подарил. Драко не помнил, но не удивился. Он дарил сыну много книг. Слишком много, наверное. Пытался компенсировать книгами то, что не мог дать иначе — внимание, тепло, присутствие. Они упаковали чемодан вместе. Скорпиус выбирал, Драко складывал. Это было почти мирное занятие — почти нормальное. Если бы не тишина, которая висела в доме, и не комната Астории, дверь в которую так и не открылась. После того как чемодан Скорпиуса был готов, Драко перешёл в свою спальню. Здесь не было порядка. Рубашки висели кое-как, ботинки валялись в углу, на туалетном столике стояла стопка непрочитанных писем и пустая чашка из-под вчерашнего кофе. Драко никогда не был неряхой — просто в какой-то момент перестало быть важно. Он открыл шкаф и начал перебирать вещи. Тёмные костюмы — не нужно, в Риме он не собирался на светские рауты. Джинсы, футболки, свитера. Маггловская одежда, в которой он чувствовал себя почти нормальным. Почти человеком, а не экспонатом. Он складывал вещи в чемодан, когда услышал шаги за спиной. Астория. Она стояла в дверях его гардеробной — он даже не заметил, когда она вошла. На ней был халат, волосы собраны в пучок, лицо бледное, опухшее после бессонной ночи. Она не смотрела на него. Смотрела на чемодан. — Уезжаешь? — спросила она. Голос был ровным, безжизненным, как у человека, который выплакал все слёзы. — Ты же знаешь. — Знаю. — Она прошла в гардеробную и села на пуфик у зеркала. — Я пришла не ругаться. Я пришла… я не знаю зачем. Может быть, попрощаться. — Мы не навсегда уезжаем, Астория. Всего на три недели. — Три недели, — повторила она. — Иногда три недели меняют всё. Драко закрыл чемодан и повернулся к ней. Она выглядела уставшей. Не той красивой, кинематографичной усталостью, которую изображают актрисы на красных дорожках, а настоящей, глубокой, которая въелась в кожу и поселилась под глазами синими кругами. — Астория, — сказал он. — Я не хочу уезжать, оставив всё как есть. Мы не можем продолжать так жить. — А как мы можем? — Она подняла на него глаза. — Развестись? Оповестить «Ежедневный пророк»? Сделать моим родителям инфаркт? Лишить Скорпиуса семьи, в которой оба родителя живут под одной крышей? — Ты называешь это семьёй? — Драко не сдержался. — Мы живём в одном доме, но не разговариваем. Мы спим в разных комнатах. Мы целуемся на публике, как актёры в дешёвом спектакле. И ты хочешь, чтобы Скорпиус рос в этой лжи? — А что лучше? — Астория встала, и в её голосе впервые за долгое время появились живые нотки. Не гнев — отчаяние. — Что лучше, Драко? Скажи мне. Ты умный. Ты знаешь ответы на все вопросы. Что лучше для нашего сына — видеть, как его родители ненавидят друг друга из разных домов, или из одного? Что лучше — чтобы газеты писали о разводе Малфоев, а дети в школе дразнили его «сыном разведёнки»? Что лучше, скажи мне! — Не кричи на меня. — Я не кричу! Я просто хочу, чтобы ты понял: у нас нет хороших вариантов. Только плохие и ещё хуже. И я выбираю тот, при котором Скорпиус хотя бы не теряет отца. Драко сжал кулаки. — Он не потеряет меня. Даже если мы разведёмся. — Ты так думаешь? — Астория усмехнулась. — Ты, который не может прожить и дня без мысли о Грейнджер? Ты, который уже завтра поедет в её город, чтобы «случайно» столкнуться с ней в какой-нибудь кофейне? Ты думаешь, если ты встретишь её, ты захочешь вернуться? К нам? Ко мне? К сыну? — Я всегда хочу вернуться к сыну. — Но не ко мне. — Она кивнула, как будто подтверждая свои мысли. — Вот видишь. Даже сейчас, когда я стою перед тобой и говорю тебе всё это, ты думаешь о ней. — Это неправда. — Правда. Я вижу по твоим глазам. Ты смотришь на меня, а видишь её. Всегда. С того самого дня, когда она переступила порог этого дома в качестве журналиста. Уже тогда она поселилась в твоей голове. И не говори мне, что ты просто боятся её громкого имени. Ты — Малфой. Малфоям не свойственно бояться. Драко хотел возразить, сказать, что она ошибается, что он научился различать их, что Астория — это Астория, а Гермиона — это… Но он не мог. Потому что, может быть, она была права. Может быть, он действительно искал в Астории то, чего в ней никогда не было — ту живость, тот огонь, ту неправильность, которая сводила его с ума в Гермионе. — Я не хочу делать тебе больно, — сказал он. — Слишком поздно, — ответила Астория. — Ты делаешь мне больно каждым своим дыханием. Каждым взглядом в пустоту. Каждым «я на работе», когда ты на самом деле сидишь в кабинете и смотришь на её фотографию. Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не замечала, как ты прячешь этот конверт в ящике стола? Драко побледнел. — Ты… ты заходила в мой кабинет? — Я твоя жена, Драко. У меня есть ключи от всех комнат. — Астория скрестила руки на груди. — Я знаю о твоём тайнике уже три года. Я знаю, что ты хранишь там её фотографию. Я знаю, что ты иногда достаёшь её ночью и смотришь. Я всё знаю. — Тогда почему ты молчала? — А что бы изменилось? — Она пожала плечами, и этот жест — такой безразличный, такой усталый — ударил Драко сильнее любого обвинения. — Если бы я сказала, ты бы спрятал фотографию лучше. Или выбросил бы её. Но она бы никуда не делась из твоей головы. Она всегда там. Я просто научилась с этим жить. Драко молчал. Что он мог сказать? Что она ошибается? Но она не ошибалась. Она подошла к нему ближе, и голос её задрожал: — Ты никогда не видел меня. Ты видел только то, что я должна была быть. Но я — это не только коктейльные платья и светские улыбки. Я тоже умею злиться. Я тоже умею любить. Я тоже хочу, чтобы меня кто-то выбрал. По-настоящему. Не как удобный вариант, а как единственно возможный. — Астория… — Не надо. — Она отступила на шаг. — Просто… просто не надо. Драко сделал шаг к ней — не знал зачем. Хотел обнять? Попросить прощения? Сказать, что всё будет хорошо? Он не успел. Астория схватила чашку чая — остывшего, давно не нужного никому — и швырнула её в стену. Чай разлетелся брызгами. Фарфор разбился на сотню осколков, которые веером рассыпались по каменному полу. Драко замер. Он никогда не видел её такой. Никогда. Даже в самые тяжёлые моменты их брака Астория сохраняла контроль, держала лицо, не позволяла себе выходить за рамки приличий. Сейчас рамки рухнули. — Я ненавижу тебя! — закричала она. — Я ненавижу тебя, Драко Малфой! Я ненавижу твоё холодное лицо, твои вечные вздохи, твой ящик с её фотографией! Я ненавижу, что ты смотришь на меня и видишь её! Я ненавижу, что я никогда не смогу быть ею! Я ненавижу себя за то, что до сих пор люблю тебя, хотя ты этого не заслуживаешь! — Астория, успокойся… — НЕ ГОВОРИ МНЕ УСПОКОИТЬСЯ! — Она схватила со стола салфетницу и швырнула её вслед за чашкой. Салфетки разлетелись по гардеробной, как белые птицы. — Пять лет! Пять лет я терпела! Пять лет я улыбалась на публике, делала вид, что у нас всё хорошо, что мы счастливы, что Скорпиус растёт в любви и гармонии! А на самом деле? На самом деле мы два мертвеца, которые ходят по одному дому и делают вид, что дышат! — Я знаю, — сказал Драко, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я всё это знаю. И я виноват. Но бить посуду это не исправит. — А что исправит? Что, Драко? Ты скажешь мне, что исправит? Развод? Твоя поездка в Рим? То, что ты встретишь там её и наконец поймёшь, что она тебя не любит? Или то, что она тебя любит, и ты бросишь меня окончательно? — Я не брошу Скорпиуса. — А меня? — Она подошла к нему так близко, что он чувствовал её дыхание. — Меня ты бросишь? Драко смотрел в её глаза — красные, опухшие от слёз, полные боли и отчаяния. Он хотел сказать «нет», но не мог. Потому что «нет» было бы ложью. Он уже бросил её. Давно. В тот момент, когда впервые поцеловал Гермиону. Всё остальное было просто формальностью. — Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, Астория. Она отшатнулась, как от удара. Её лицо исказилось — от гнева к боли, от боли к чему-то, что Драко не мог прочитать. А потом она опустилась на пол, прямо среди осколков разбитой чашки, и закрыла лицо руками. Она не плакала. Она просто сидела, сжавшись в комок, и дрожала. До вечера они не разговаривали. Драко закончил собирать чемоданы — свои и Скорпиуса. Астория заперлась в своей комнате. Эльфы передвигались по дому бесшумно, как мыши, боясь потревожить хрупкое перемирие, которое повисло в воздухе. Скорпиус сидел у себя, читал книгу про драконов и делал вид, что ничего не слышит. А потом вечером они снова встретились в столовой. Драко не знал, зачем туда пошёл. Может быть, хотел есть. Может быть, надеялся, что Астория уже успокоилась. Может быть, просто не мог больше сидеть в кабинете, глядя в одну точку. Астория стояла у окна, повернувшись к нему спиной. Её плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Она не обернулась, когда он вошёл. — Астория, — сказал Драко. — Нам нужно поговорить. — Мы уже говорили, — ответила она, не поворачиваясь. — Мы кричали. Это не разговор. — А что ты хочешь? Спокойно обсудить, как мы будем делить Скорпиуса после развода? За чашечкой чая? — Я не хочу развода. — А чего ты хочешь? — Она резко развернулась, и в её глазах снова вспыхнул огонь. — Скажи мне, Драко. Чего ты хочешь? — Я хочу… — он запнулся, подбирая слова. — Я хочу, чтобы мы перестали врать. Себе. Друг другу. Скорпиусу. — Я не вру. — Врёшь. Ты врёшь, когда говоришь, что у тебя всё хорошо. Я вру, когда говорю, что люблю тебя. Мы оба врём, когда улыбаемся на камеру. И Скорпиус это видит. Он не слепой. — Не смей говорить при мне о Скорпиусе! — Астория повысила голос. — Не смей использовать его как оружие против меня! — Я не использую! Я говорю о том, что он страдает! Ты видела его сегодня? Он не выходил из комнаты! Он читал книгу, но не переворачивал страницы! Он просто сидел и боялся выйти! — А ты думаешь, я не боюсь? — крикнула Астория, делая шаг к нему. — Я боюсь каждого твоего шага! Каждого твоего вздоха! Каждый раз, когда ты берёшь палочку, я думаю: «Всё, сейчас он аппарирует к ней и не вернётся». Каждую ночь я просыпаюсь и проверяю, спишь ли ты или снова смотришь на её фотографию! — Я не смотрел на неё уже месяц! — выкрикнул Драко. — Врёшь! — Не вру! — Тогда почему ты едешь в Рим?! — закричала Астория. — Если она тебе не нужна, если ты забыл её, зачем ты едешь в её город? Зачем ты везёшь туда нашего сына?! — Я еду потому, что Скорпиус хочет увидеть Рим! Потому что Лили хочет! Потому что Джинни уже всё забронировала! Потому что я хочу один раз в жизни сделать что-то для себя и для сына, не оглядываясь на тебя и твоих родителей! — Так делай! — закричала она в ответ. — Делай что хочешь! Поезжай в свой Рим! Встречайся со своей Грейнджер! Женись на ней! Мне всё равно! — Тебе не всё равно! — Драко шагнул к ней. — Если бы тебе было всё равно, ты бы не кричала! Ты бы не швыряла чашки! Ты бы не стояла сейчас здесь, красная от злости, и не говорила бы мне, что тебе всё равно! — А что ты хочешь услышать?! — Она всплеснула руками. — Что я люблю тебя? Что я не могу без тебя? Что я умру, если ты уедешь? Так вот: я люблю тебя, я не могу без тебя, и я, наверное, умру, когда ты уедешь! Доволен?! — Нет! — закричал Драко. — Я не доволен! Потому что твоя любовь душит меня, Астория! Она как цепь на шее! Ты любишь меня, но ты никогда не говорила мне, что тебе нужно! Ты просто терпела! Терпела мою ложь, мои измены, моё равнодушие! И я ненавижу себя за то, что не смог дать тебе того, чего ты заслуживаешь! — А чего я заслуживаю? — спросила она, и её голос дрогнул. — Счастья, — сказал Драко. — Настоящего. С кем-то, кто будет смотреть на тебя и не сравнивать с другой. Кто будет видеть тебя. Только тебя. — А ты? — Она подошла к нему так близко, что они почти касались. — Ты сможешь быть счастлив без неё? — Не знаю. — А с ней? — Тоже не знаю. — Тогда зачем ты едешь? — Чтобы узнать. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые шторы. Астория смотрела на него — в её глазах была боль, гнев, отчаяние. И любовь. Та самая любовь, которую он не заслуживал. Она открыла рот, чтобы ответить — не знала, что, может быть, «прощай», может быть, «я ненавижу тебя», может быть, что-то ещё, что могло бы уменьшить её боль. Но не успела. Из коридора донёсся звук. Тихий. Почти неслышный. Но Драко узнал бы его из тысячи. Плач. Не громкие рыдания, не истерика — нет. Тихие, сдавленные всхлипы, которые ребёнок пытается сдержать, чтобы его не услышали. Которые он прячет в подушку, в ладошки, в уголок, куда никто не смотрит. Скорпиус. Драко и Астория замерли одновременно. Гнев, боль, отчаяние — всё исчезло в одну секунду, вытесненное ледяным ужасом. — Скорпиус? — позвал Драко, делая шаг к двери. Всхлипы прекратились. Наступила тишина — та самая, страшная тишина, которая бывает, когда ребёнок задерживает дыхание, пытаясь стать невидимым. — Скорпиус, — повторила Астория, и в её голосе не осталось и следа от той женщины, которая минуту назад кричала. Только страх. Только материнский, животный страх. — Сынок, ты здесь? Молчание. Потом — шорох. Шаги босых ног по каменному полу. И в дверях столовой появился Скорпиус. Он стоял на пороге в своей пижаме с драконами. Его лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, а губы дрожали так сильно, что он не мог выговорить ни слова. Он смотрел на родителей — на их раскрасневшиеся лица, на осколки чашки, которые виднелись в коридоре, на весь этот кошмар, который они устроили. Драко никогда не видел сына плачущим. За пять лет — ни разу. Скорпиус падал, ударялся, проигрывал, злился — но никогда не плакал. Он был слишком серьёзным для слёз. Слишком взрослым. Слишком… Малфоем. Сейчас он плакал. — Скорпиус, — Драко шагнул к нему, протянул руку. — Сынок, мы не хотели… — Вы всегда так кричите, — перебил Скорпиус, и его голос был чужим — тонким, дрожащим, совсем не похожим на того серьёзного мальчика, который спорил о драконах с тремя глазами. — Вы всегда кричите, когда меня нет рядом. Но сегодня я был дома. Я всё слышал. Астория прижала ладонь к губам. Её глаза наполнились слезами. — Сынок, — прошептала она. — Милый, мы не хотели тебя напугать. — Вы меня не напугали, — сказал Скорпиус, вытирая щёки ладошками. — Вы меня… вы меня сделали грустным. Очень грустным. Я никогда не был таким грустным. — Прости нас, — сказал Драко, опускаясь на колени. — Пожалуйста, прости. Мы не должны были… — Вы всегда так говорите, — снова перебил Скорпиус. — «Прости». «Мы не хотели». Но вы всё равно кричите. Всё равно злитесь. Всё равно не любите друг друга. — Это неправда, — начала Астория, но Скорпиус посмотрел на неё — и она замолчала. В его глазах было что-то, что не поддавалось возрасту. Какая-то древняя, усталая мудрость, которая не должна была поселиться в пятилетнем ребёнке. — Вы не целуетесь, — сказал он. — Лили говорит, что её родители целуются каждое утро. А вы — нет. Вы даже не разговариваете, когда я рядом. Только когда думаете, что я сплю. Или когда я в другой комнате. — Скорпиус… — Драко протянул к нему руки, но сын сделал шаг назад. — Нет, — сказал Скорпиус. — Не надо. Я не хочу, чтобы вы меня обнимали. Вы обнимаете меня, когда ссоритесь, чтобы я не плакал. А я всё равно плачу. Даже когда вы меня обнимаете. Слёзы снова потекли по его щекам. Он вытер их рукавом пижамы — тем самым, с драконами, которых так любил. — Я лучше бы жил с Гарри и Джинни, — сказал он, и эти слова ударили сильнее любого заклинания. — Они не ругаются. Они любят друг друга. И Лили никогда не плачет. Астория всхлипнула и закрыла лицо руками. Драко почувствовал, как его сердце разрывается на части. — Скорпиус, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы тебя любим. Очень сильно. Мы просто… мы не умеем правильно любить друг друга. Но это не значит, что мы не любим тебя. — Я знаю, что вы меня любите, — тихо сказал Скорпиус. — Но вы делаете мне больно. Когда кричите. Когда мама плачет в своей комнате. Когда ты, папа, сидишь в кабинете и ни с кем не разговариваешь. Это больно. Даже если вы меня любите. Он сделал шаг вперёд, потом другой. Подошёл к отцу и положил маленькую ладошку ему на щеку. — Папа, — сказал он. — Пожалуйста. Не кричите больше. Пожалуйста. Драко смотрел в заплаканные глаза сына и не мог вымолвить ни слова. Он только кивнул — один раз, коротко, как клятва. — Мы постараемся, — прошептал он. — Не старайтесь, — сказал Скорпиус. — Просто… просто не делайте так больше. Он повернулся к матери. Астория стояла, прижав ладони к лицу, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Скорпиус подошёл к ней и обнял за ноги. — Мама, — сказал он в её халат. — Ты тоже не плачь. Пожалуйста. Астория опустилась на колени и прижала сына к себе, зарывшись лицом в его белые волосы. Она плакала — громко, навзрыд, впервые за пять лет позволяя себе эту роскошь. Драко стоял в двух шагах и смотрел на них. На жену, которая плакала у него на глазах впервые за всю их совместную жизнь. На сына, который впервые заплакал из-за них. И он понял, что переступил черту. Не сегодня. Не вчера. А пять лет назад, когда решил, что можно жить двойной жизнью, не думая о последствиях. Что можно любить одну и быть женатым на другой. Что можно делать вид, что всё хорошо, когда внутри всё гниёт. Скорпиус вырвался из объятий матери и посмотрел на отца. Его лицо было серьёзным — слишком серьёзным для пятилетнего ребёнка. — Папа, — сказал он. — Мы всё равно поедем в Рим? Драко посмотрел на сына. На его заплаканное лицо. На Асторию, которая всё ещё стояла на коленях, вытирая слёзы. — Да, — сказал он. — Поедем. Мы будем звонить маме каждый день и рассказывать ей о наших приключениях. Скорпиус кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Только не ссорьтесь, пока мы там. Ладно? Он посмотрел на мать, потом на отца. В его глазах было что-то, что Драко не мог прочитать — прощение? Смирение? Надежда? — Я люблю вас, — сказал Скорпиус. — Обоих. Даже когда вы кричите. Он развернулся и медленно пошёл к лестнице, волоча за собой пижамные штаны. Драко смотрел ему вслед, и в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Астория поднялась с колен и посмотрела на Драко. Её глаза были красными, лицо мокрым от слёз, но в них не было гнева. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Собирай вещи, — сказала она. — Завтра вы уедете.