Хороший муж. Римские будни.

Драко снился странный сон. Ему снилось, что он стоит на платформе 9¾, а вокруг летают книги — «История магии», «Фантастические звери и места их обитания», «Хогвартс: история». Книги открывались сами собой, и из них вылетали буквы, складывающиеся в слова, а слова — в предложения, а предложения — в крик. Кричал Скорпиус. Драко проснулся резко, как от толчка. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Где-то за стеной — нет, не за стеной, в соседнем номере — раздавался детский смех. Громкий, заливистый, счастливый. Смеялся Скорпиус. Драко не помнил, чтобы сын когда-нибудь смеялся так. Даже с Лили, даже в самые весёлые моменты, его смех был сдержанным, почти взрослым. А сейчас — сейчас он хохотал, как обычный пятилетний ребёнок, у которого нет забот, нет грустных родителей, нет тишины в доме. Что-то случилось. Драко вскочил с кровати. Он спал в одних трусах с глупым рисунком — римская жара не располагала к пижамам — и ему было плевать. Он выбежал в коридор, распахнул дверь, соединяющую их номера, и ворвался в гостиную Поттеров. И замер. Гермиона сидела на диване. Она была не той женщиной, которую он видел вчера в ресторане. Не в строгом костюме, не с гладкими, выпрямленными волосами, не с каменным лицом и пустыми глазами. Она была… другой. На ней была простая белая майка и короткие джинсовые шорты, открывающие загорелые ноги. Волосы — те самые, непослушные, безумные кудри — рассыпались по плечам, выбиваясь из небрежного пучка на макушке. Никакой строгости. Никакой брони. На её лице сияла озорная улыбка — та самая, которую Драко помнил пять лет, которую он искал в лицах прохожих, в фотографиях, во снах. На её коленях сидел Скорпиус. Он прижимался к ней, как к родной, и смотрел на что-то, что она держала в руках. Его глаза были огромными, светящимися от восторга. На шее Гермионы висела Лили — буквально висела, обхватив её руками и ногами, как маленькая обезьянка, и тоже смотрела на то, что показывала Гермиона. — …а это профессор Макгонагалл, — говорила Гермиона, переворачивая страницу. — Она была деканом Гриффиндора. И она могла превращаться в кошку. Настоящую. — В кошку? — переспросил Скорпиус с благоговением. — Прямо в живую? — Прямо в живую. Я видела. У неё были такие же очки, даже в кошачьем обличье. — Не может быть! — Может. Я не вру. — Тётя Гермиона никогда не врёт! — авторитетно заявила Лили, качаясь на шее у Гермионы. — Мама сказала. — Мама права, — улыбнулась Гермиона. — Я действительно почти никогда не вру. — А иногда врёшь? — Иногда — по мелочи. — Например? — Например, когда говорю, что не хочу пиццу. Хочу. Всегда хочу. Но иногда нужно следить за фигурой. Дети засмеялись — Лили громко, Скорпиус чуть тише, но тоже счастливо. Драко стоял в дверях, чувствуя себя призраком. Они не замечали его. Все трое — Гермиона и двое детей — были погружены в свой маленький мир, в старый альбом, который лежал у Гермионы на коленях. — А это кто? — спросил Скорпиус, показывая на фотографию. — Это Гарри. Молодой. Видишь, какие у него волосы? — Они такие же, как сейчас! — удивился Скорпиус. — Да. У Гарри волосы не меняются. Это проклятие. — А это Джинни? — Да. Она здесь ещё маленькая. Ей было одиннадцать. — А где ты? — спросила Лили, свешиваясь с шеи Гермионы вниз головой. — Ты была красивая? — Я была страшненькая, — засмеялась Гермиона. — Зубы слишком большие, волосы слишком пушистые. Но потом всё наладилось. — Ты сейчас красивая, — серьёзно сказал Скорпиус. Драко почувствовал, как у него сжалось сердце. Сын сказал это так просто, так искренне — как о погоде или о любимой книге. Гермиона посмотрела на Скорпиуса, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то — боль, может быть, или сожаление. Но она быстро улыбнулась и потрепала мальчика по белым волосам. — Спасибо, милый, — сказала она. — Ты очень добрый. — Это папа научил, — сказал Скорпиус. — Он говорит, что доброта — это сила. Что настоящие мужчины не боятся быть добрыми. Гермиона замерла на секунду, потом перевернула страницу. — Твой папа умный, — сказала она тихо. — Да, — согласился Скорпиус. — Очень. Но грустный. Вы не могли бы его развеселить? Он редко смеётся. А когда вы приходили к Поттерам, он смеялся. Потом перестал. Но мне кажется, что вы можете. Драко почувствовал, как пол уходит из-под ног. Сын — его пятилетний сын — просил Гермиону развеселить его. Как будто они были старыми друзьями, которые просто поссорились и должны помириться. Гермиона ничего не ответила. Она просто перелистнула страницу, и дети снова увлечённо уставились на фотографии. — А это кто? — спросила Лили. — Это Рон. Мой друг и твой дядя. Рыжий. — Как я? — Да. Вы с ним похожи. Только он мальчик. — А где он сейчас? — Он в Англии. Живёт с женой и детьми. Мы иногда переписываемся. — А почему он не с тобой? Гермиона задумалась на секунду. — Потому что жизнь иногда разводит людей, — сказала она. — Даже хороших друзей. Это не значит, что они перестают любить друг друга. Просто у каждого свой путь. Драко наконец смог пошевелиться. Он шагнул в гостиную, но дети всё ещё не замечали его — они были слишком увлечены альбомом. Гермиона тоже не поднимала головы, хотя Драко был уверен, что она слышала, как он вошёл. — Доброе утро, — сказал он. Голос его был хриплым со сна. Дети подняли головы. Скорпиус просиял. — Папа! Ты проснулся! Смотри, тётя Гермиона пришла! Она показывает нам старые фотографии! Здесь даже Гарри есть! Молодой! С такими же волосами! — Я вижу, — сказал Драко, всё ещё стоя в дверях. Лили сползла с шеи Гермионы и подбежала к нему. — Дядя Драко, вы в трусах! — закричала она радостно. — Как мой папа! Он тоже иногда ходит в трусах! Мама ругается! Драко посмотрел вниз. На себе — боксеры, серые — с красными драконами. Ноги — босые. Волосы — спутаны. Он выглядел так, как не планировал выглядеть при встрече с женщиной, которая пять лет назад разбила ему сердце. — Я… — начал он. — Я услышал смех. Скорпиус редко так смеётся. Я испугался. — Ничего страшного, — раздался спокойный голос Джинни. Она стояла в дверях кухни с чашкой кофе в руке и смотрела на Драко с выражением, которое одновременно было и насмешливым, и усталым. — Малфой, я вижу тебя в трусах чаще, чем собственного мужа, — сказала она. — Это начинает меня беспокоить. — Я ворвался, потому что… — Потому что твой сын смеялся. Я знаю. Я слышала. — Джинни сделала глоток кофе. — Ты можешь пойти надеть штаны. И рубашку. И, возможно, расчесаться. Ты похож на тролля. — Спасибо, — буркнул Драко. — Пожалуйста. — Джинни улыбнулась. — И не волнуйся. Она не кусается. Сегодня. Драко посмотрел на Гермиону. Она наконец подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах не было вчерашней пустоты. Не было брони, не было строгости. Было что-то живое, тёплое — и, может быть, немного испуганное. Она смотрела на него — на его босые ноги, на серые боксеры, на спутанные волосы — и уголки её губ подрагивали. — Доброе утро, Драко, — сказала она. — Выспался? — Нет, — честно ответил он. — Я тоже. — Она перевела взгляд на альбом. — Показываю детям Хогвартс. Они просили. Скорпиус очень настойчивый. — Это семейная черта, — сказал Драко. — Я заметила. Они снова замолчали. Дети переводили взгляды с одного взрослого на другого, чувствуя напряжение, но не понимая его причины. — Папа, — сказал Скорпиус. — Ты пойдёшь одеваться? А то Лили говорит, что вы с дядей Гарри похожи в трусах. А мне кажется, что нет. У дяди Гарри живот больше. — Скорпиус! — Драко почувствовал, как краснеет. — Нельзя так говорить! — Почему? Это правда. — Правда не всегда бывает уместна. — Ты сам учил меня, что правда важнее вежливости. — В данном случае — нет. Лили подбежала к отцу, который только что вышел из спальни, и закричала: — Папа! Дядя Драко говорит, что у тебя большой живот! — Я не говорил! — возмутился Драко. — Скорпиус сказал! Гарри, который был в домашних штанах и футболке с надписью «Я пережил битву за Хогвартс и получил только эту футболку», посмотрел на Драко, потом на Скорпиуса, потом на свой живот. — У меня нет большого живота, — сказал он. — Есть, — сказали Джинни, Лили и Гермиона хором. — Предатели, — буркнул Гарри и пошёл на кухню. Драко наконец вернулся в свой номер, быстро натянул джинсы и футболку, причесался, насколько это было возможно, и вернулся к Поттерам. Гермиона всё ещё сидела на диване, дети — на её коленях. Альбом был раскрыт на середине. — …а это Запретный лес, — говорила она. — Там жили кентавры, акромантулы и… много чего страшного. — Ты туда ходила? — спросил Скорпиус с ужасом и восхищением. — Ходила. Несколько раз. Один раз — с Гарри и Роном. Мы чуть не умерли. — От страха? — От пауков. Огромных. Как дом. — Я боюсь пауков, — признался Скорпиус. — Я тоже, — сказала Гермиона. — Но иногда нужно делать то, что страшно. Иначе никогда не узнаешь, на что способен. Драко сел в кресло напротив и смотрел на эту картину — на Гермиону, которая показывала его сыну свою прошлую жизнь, на сына, который прижимался к ней, как к старой знакомой, на Лили, которая висела на её шее и ничего не боялась. Джинни подошла к нему и села на подлокотник кресла. — Она пришла сегодня в семь утра, — тихо сказала Джинни, чтобы дети не слышали. — Сказала, что передумала. Что хочет попробовать. Что не может больше прятаться. — От чего прятаться? — спросил Драко. — От тебя. — Джинни посмотрела на него. — От себя. От того, что было. Она запуталась, Драко. Так же, как и ты. — Она вчера сказала, что не будет ничего объяснять. — Она и не будет. Не сегодня. Сегодня она просто хочет побыть здесь. С детьми. С нами. С тобой. — Я в трусах перед ней стоял, — сказал Драко, и в его голосе прорезалась горечь. — С драконами. — Драконы — это мило, — улыбнулась Джинни. — Она, кажется, улыбнулась, когда тебя увидела. — Она улыбается всем. — Нет. — Джинни покачала головой. — Не всем. И не так. Они замолчали. Гермиона перелистывала альбом, дети задавали вопросы, Гарри возился на кухне, пытаясь приготовить завтрак — судя по запахам, у него горели тосты. Драко сидел в кресле, смотрел на женщину, которую любил и ненавидел, и не знал, что делать. — Ты должен поговорить с ней, — сказала Джинни. — Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь на этой неделе. Поговорить. Не кричать. Не выяснять, кто виноват. Просто поговорить. — О чём? — О том, что было. О том, что будет. О Скорпиусе. О Лили. О том, как вы дошли до этой жизни и куда идёте дальше. — Мы никуда не идём, — сказал Драко. — Она в Риме. Я в Лондоне. У неё своя жизнь. У меня — своя. — Своя? — переспросила Джинни. — У тебя есть жизнь, Драко? Та, которую ты выбрал сам? Не ту, которую тебе навязали родители? Не ту, которая удобна для репутации? А свою? Драко не ответил. — Папа! — Скорпиус подбежал к нему и дёрнул за рукав. — Тётя Гермиона сказала, что в Хогвартсе есть комната, которая появляется, только если очень сильно о чём-то попросить. Это правда? — Правда, — сказал Драко, глядя на Гермиону. — Она называется Выручай-комната. — А ты там был? — Был. — И что ты просил? Драко помолчал секунду. — Место, где можно спрятаться, — сказал он. — От всего. Скорпиус задумался, потом кивнул и побежал обратно к Гермионе. Она смотрела на Драко — и в её глазах было что-то, что он не мог прочитать. Сожаление? Понимание? Прощение? Он не знал. — Гарри, тосты горят! — крикнула Джинни. — Я знаю! — крикнул Гарри из кухни. — Это новый рецепт! Тосты по-поттеровски! — Тосты по-поттеровски — это чёрные круги, которые нельзя есть! — Это карамелизация! — Это угли, Гарри! Настоящие угли! — Вкус детства! — отчаянно крикнул Гарри. Джинни закатила глаза и пошла на кухню, чтобы спасти завтрак. Гермиона рассмеялась — тихо, но искренне. Дети засмеялись следом — Лили громко, Скорпиус чуть тише. Драко сидел в кресле, смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было заморожено пять лет. Не любовь. Не надежда. Просто — жизнь. — Дядя Драко, — Лили подбежала к нему. — А вы женитесь на тёте Гермионе? — Лили! — воскликнула Гермиона, краснея. — Что? — Лили пожала плечами. — Вы красивые. И Скорпиус хочет, чтобы она была его мамой. Он мне сказал. — Лили! — теперь уже покраснел Скорпиус. — Что? Ты сам сказал! Вчера! Что если бы тётя Гермиона была твоей мамой, то дома было бы не так тихо! Драко и Гермиона одновременно посмотрели на Скорпиуса. Мальчик спрятал лицо в ладошках и что-то простонал. Гермиона медленно перевела взгляд на Драко. — Твой сын, — сказала она. — Мой, — подтвердил Драко. — Он говорит то, что думает. — Это семейная черта. — Ты никогда не говорил то, что думаешь. — Я научился, — сказал Драко. — Поздно. Но научился. Они смотрели друг на друга через комнату, полную детей, запаха горелых тостов и римского солнца, которое пробивалось сквозь шторы. И впервые за пять лет Драко не хотел ни бежать, ни кричать, ни спрашивать «почему». Он просто смотрел на неё — с кудрявыми волосами, в простой майке, с улыбкой, которая была живой — и думал: «Может быть, не всё потеряно». Может быть, никогда не поздно начать сначала. Не с романа. Не с признаний. Просто — с разговора. С одного честного разговора. — Завтрак готов! — крикнула Джинни из кухни. — Тосты не горят! Почти! — Ура! — закричали дети и побежали на кухню. Гермиона поднялась с дивана, поправила майку и пошла следом. Проходя мимо Драко, она остановилась на секунду. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что не стал кричать. Вчера. Сегодня. За то, что не задаёшь вопросов. Хотя хочешь. — Я хочу, — сказал Драко. — Очень. — Я знаю. — Она посмотрела на него. — Может быть, когда-нибудь я отвечу. Но точно не сегодня. Она пошла на кухню. Драко остался сидеть в кресле, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Медленно, почти незаметно. Как весна, которая приходит после долгой зимы. С кухни доносился смех. Скорпиус смеялся — тем самым новым, счастливым смехом, который Драко открыл для себя совсем недавно. Гермиона что-то рассказывала, дети перебивали, Гарри оправдывался за тосты, Джинни ругалась и смеялась одновременно. Драко встал, поправил футболку и пошёл на кухню. Завтрак ждал.